Часть 5 Принцесса на необитаемом острове.
23 октября 2025 г., 00:09
И вот наступило оно, долгожданное лето, с его знойным, властным солнцем, золотые, пламенные лучи которого, казалось, не только освещали, но и пронизывали насквозь всю земную сущность, возвещая о начале самых долгих, самых жарких каникул. И в этой новой свободе, вне стен школьных, наполненных однообразным гулким гулом, что же могло быть желаннее для юной души, жаждущей настоящего, невыдуманного бытия, чем этот вечный, неумолкающий шум прибоя, этот влажный, солёный запах бриза, говорящий о безграничности и тайне мира?
По воле Тацуи, этого неугомонного двигателя всякого общего веселья, вся весёлая компания, а с нею и бессменный страж девочки Фины, Наруто, собралась здесь, на солнечном побережье, дабы всей душой, всем существом своим принять этот дар лета.
Песок, сыпучий и мелкий, был теплым под босыми ногами, и это простое телесное ощущение рождало в каждом глубинное, почти забытое чувство единения с землёй; а там, впереди, простиралась бескрайняя, сияющая лазурь моря, до самого края земли сливавшаяся с таким же бескрайним небосводом в одну трепещущую, зыбкую линию горизонта. И каждый из этих молодых существ, оторванных от привычного уклада, находил в этом дне своё, особенное, сокровенное удовольствие.
Фина, с тем детским, неподдельным восторгом, который так редко посещает взрослых, подбежала к самой кромке воды, завороженно наблюдая, как пенящиеся, белые волны с тихим шипением накатывают на берег, лижут её ступни и отступают, унося с собой крупинки песка и оставляя на миг отражение её маленькой фигурки. Карен и Мия, с их звонкими, переливающимися голосами, уже решали важное дело размечения территории для пляжных полотенец, и смех их, чистый и беззаботный, сливался с пронзительными криками чаек, носившихся над водой. Дзин и Нацуки, с азартом горячась и споря о правилах, чьи слова были не столько важны, сколько важен был самый пыл их юной, разгоряченной крови, уже готовили пляжный мяч к предстоящему матчу.
Даже обычно сдержанная, всегда уходящая вглубь себя Саяка, и бдительный Наруто, чья тень, казалось, была неотъемлемой частью девочки Фины, — и те, казалось, поддались всеобщей, расслабляющей атмосфере лета, смягчившей строгие черты их лиц. Маи, устроившись в прохладной тени зонтика, с лёгкой, кроткой улыбкой наблюдала за всем этим кипящим весельем, как бы со стороны сознавая всю мимолетность и ценность этого простого счастья; Тацуя же, как всегда, был в самом эпицентре суеты, стараясь угодить всем и каждому, и в этом неустанном стремлении его к общему благу рождалась та самая, неповторимая летняя магия братства.
Казалось, этот день сулил им не просто смену локации, а нечто гораздо большее: беззаботное веселье, которое должно было отложиться в душе тёплыми воспоминаниями, и эту странную, трепетную возможность стать ещё ближе друг к другу вдали от давящих школьных стен.
И вот, когда пляжные зонтики и покрывало были, наконец, раскинуты, и первая суета улеглась, Тацуя присел на песок, и вдруг, неожиданно для всех, а может быть, и для себя самого, — приуныл.
Дзин, заметив внезапную перемену в лице приунывшего товарища, первый прервал молчание, положив свою загорелую руку на его плечо.
— Тацуя-кун, — начал он с той прямотой, которая часто заменяет ему истинное понимание чужих душевных движений, — но ведь это же пляж, парень. Пляж! — повторил он, как бы в недоумении, что можно грустить в таком месте. — Место, где можно легально, без всякого укора совести, пялиться на девиц в открытых купальниках. Ну, и поплавать тоже, конечно, можно, — прибавил он уже с радостным, простодушным смехом, полагая, что сими словами разрешает всякую внутреннюю борьбу в душе друга. — Нет, — тихо, но твердо возразил Тацуя, чувствуя всю несостоятельность доводов Дзина перед тем сложным и смутным чувством, которое наполняло его в эту минуту. — Всё совсем по-другому. Ну… — снова запнулся он, не в силах облечь в слова свое душевное состояние. — Тогда в чём же дело? — вступил в разговор Наруто, чей спокойный и верный взгляд всегда искал не внешней причины, а внутренней. — Просто я… — снова начал и остановился Тацуя, и это «я», это сознание своей отдельной, непонятной другим личности, казалось, тяготило его самого. — Просто, что? — не унимался Дзин, с свойственным ему упрощением всех высших духовных запросов. — А… Понимаю! — воскликнул он с видом человека, внезапно постигшего великую истину. — Значит, ты хочешь сказать, что вовсе не заинтересован в том, как выглядят девушки в купальниках?
И от этой грубой, обнажающей всякую тонкость чувства прямоты, Тацуя и впрямь потерял дар речи, чувствуя, как вся сложная ткань его мыслей рвется от этого прикосновения.
— Дзин-сан, — мягко, но с заметным укором обратился к нему Наруто. — Я понимаю, что вы желаете подбодрить Тацую, и благодарен вам за участие. Но прошу вас, не надо всё опошлять.
Но Дзин, уже увлекшись собственной идеей и тем особенным, возбужденным состоянием, которое производил на него летний воздух, море и общее веселье, не слушал его.
— Тацуя-кун, — с напускной важностью провозгласил он, — будь же, наконец, честен с самим собой! И давай поведаем миру о наших страстных думах! — И, вскочив на ноги, он повернулся к морю, сложил руки рупором и изо всех сил, так что жилы на шее натянулись, крикнул: — Я-а-а лю-ю-юблю смо-о-отреть на де-е-евчонок в ку-па-ль-ни-ка-а-ах!..
Но не успело эхо донести его бесшабашный возглас до скал, как появилась Нацуки. Лицо её было спокойно, но в глазах горел огонь праведного гнева. Молниеносным движением, в котором была вся накопленная за годы братства досада, она подняла лежавшее рядом весло и со всей силы ударила им своего брата, положив тем самым внезапный и решительный конец его философским откровениям.
И вот, над всем этим весельем и смятением, совершилось событие, внезапное и необъяснимое, как и многие события в человеческой жизни, где причину и следствие так редко можно проследить с точностью. Откуда у Нацуки взялось весло — сие осталось великой загадкой для всех присутствующих, ибо ничто в предшествующих минутах не предвещало появления сего грозного орудия. Но так ли важно, откуда явилось весло, когда в душе юной девы уже созрело твердое решение пресечь бесчинство брата?
Дзин, всем существом своим устремленный к морю и своим страстным возгласам, нимало не ожидал удара от младшей сестры, и уж тем более — со спины. Столь внезапное и мощное воздействие извне, коему он не мог дать ни малейшего отпора, низвергло его с песчаного берега в прохладные, соленые объятия волн, и в сей миг он познал всю ничтожность и смехотворность своего недавнего торжества.
Тацуя же, погруженный в свои безрадостные думы, продолжал сидеть с тем же унылым лицом, ибо внешнее смятение не могло проникнуть в глубину его внутренней борьбы. Наруто же, при виде сей разыгравшейся перед ним сцены, ощутил на виске холодную каплю пота, и не от жары, но от внезапно нахлынувшего воспоминания. Старые, детские события, те незаживающие раны души, что случались с ним в далеком прошлом, вновь дали о себе знать, заставив сжаться его верное сердце.
- «Действие Нацуки-тян до боли напоминает мне Сакуру, — пронеслось в его голове с мучительной ясностью, — как она лупила меня подчас без всякой видимой причины, единственно чтобы излить свой гнев или, быть может, понравиться этому Учихе. И вот, в этом, казалось бы, ином мире, я вновь становлюсь свидетелем сего странного и жестокого обряда: как Нацуки-тян обрушивает свою ярость на собственного старшего брата, Дзина-сана».
— Ну уж совсем нестерпимо! — со злобой, в коей была вся долготерпение сестриной души, проговорила Нацуки, смотря на всплеск, поднятый падшим братом. — Почему брат всегда ведет себя столь непристойно?!
Тацуя, не находя ни слов утешения, ни оправдания случившемуся, лишь тихо вздохнул, и в сем вздохе было больше понимания всей сложности человеческих отношений, нежели в любых громких словах.
— Тацуя-кун, Наруто-сама, — раздался вдруг спокойный и мелодичный голос Саяки, — спасибо вам, что установили зонтик. - Казалось, она одна сохранила невозмутимость духа среди всеобщего хаоса. Карен, осмотревшись ясным и внимательным взором, добавила: — Я не чувствую поблизости никакой опасности. А что скажете вы, Наруто-сан? — Нет, — ответил страж, на миг оторвавшись от своих гнетущих дум и вновь став тем бдительным защитником, каковым он и был. — Опасности нет. Но я, на всякий случай, расставил несколько теневых клонов в лесу.
И тогда подошла Маи, и на лице ее читалась легкая, почти незаметная усталость от всей этой суматохи.
— Тацуя, извини, что заставили тебя ждать, — произнесла она мягко, и в этих простых словах заключалось внезапное признание его тихого, незаметного труда, его постоянного стремления угодить всем, кое так часто оставалось без благодарности.
Взгляд Тацуи невольно упал на Фину, стоявшую неподалеку в белом купальнике, нижняя часть которого была скрыта легким парео. И вот, совершилось нечто странное и неподвластное его воле: челюсть его отвисла, и было ясно написано на его помертвевшем лице, что поднять ее он сможет не скоро, ибо все существо его было поражено внезапно открывшейся ему новой, непостижимой стороной женской красоты.
Но легкий, почти незаметный толчок от Наруто, этого верного стража, всегда ощущавшего тончайшие вибрации окружающего мира, привел Тацую в чувство, заставив его смущенно сглотнуть и отвести взгляд.
— Ну… Если будешь на меня так смотреть… — проговорила Фина неуверенно и неловко, и в голосе ее слышалась вся та сложная гамма чувств — и робость, и желание быть понятой, и смутное беспокойство перед этим новым для нее опытом. — Это… Ты впервые одеваешь купальник? — также неуверенно и неловко спросил Тацуя, силясь проникнуть в глубь ее душевного состояния. — На луне, — просто и правдиво ответила Фина, — в нём нет нужды. — Точно, — со смехом, в котором прорывалось облегчение от найденного объяснения, проговорил Тацуя. — Как же иначе. — Понимаю, это нормально на земле, — тихо, едва слышно продолжала она, опуская глаза. — Но чувствую себя… немного… смущённой. — Не говори так, — с внезапной горячностью возразил Тацуя, чувствуя, как его собственная неловкость растворяется в желании утешить ее. — Тебе… очень идёт. — Спасибо, — прошептала она, и легкий румянец выступил на ее щеках. — Я волновалась. Вдруг, что-нибудь будет не так.
В этот момент вмешалась Саяка, с тем спокойным и властным видом, который она иногда умела принимать.
— Во всяком случае, я присмотрю за остальным. Не волнуйтесь. Тацуя-кун, сопровождай Фину на пляже. — Сопровождать? — не понял Тацуя, снова почувствовав всю тяжесть неожиданно возложенной на него ответственности. — Эй, Саяка, — грозно, с тем особым выражением лица, которое появлялось у него, когда речь заходила о безопасности его подопечной, обратился к ней Наруто. — Ты что удумала? — Саяка, — вступила в разговор Карен, чей бдительный взгляд никогда не терял серьезности. — Я или Наруто-сама будем с леди Финой, если ей будет угрожать опасность. — Пляж не опасен, — с легкой досадой в голосе парировала Саяка, как бы удивляясь, что кто-то может видеть угрозу в этом месте веселья и отдыха. — Так что вам двоим не обязательно защищать её. — Но… Это… — растерялась Карен, чувствуя всю логичность доводов Саяки и в то же время не в силах отрешиться от своего долга. — Это ещё с какой стороны посмотреть, — мрачно произнес Наруто, и в глазах его мелькнула тень давно пережитых и горьких опытов. — На пляже много разных людей, но неизвестно, у кого какие тараканы в голове зашевелились. — Я полностью согласна с Наруто-сама, — немедленно поддержала его Карен, с облегчением находя разумное основание для своей тревоги. — Кстати, Наруто-сама, — вдруг обратилась к нему Саяка, с внезапной и несколько натянутой кокетливостью пытаясь перевести тему. — Как вам мой купальник? - Наруто взглянул на нее своим прямым, оценивающим взором и сухо ответил: — Вам идёт. — Ну, а теперь твой черёд, — с лукавой улыбкой обратилась Саяка к Карен, и в голосе ее зазвучали насмешливые нотки.
Карен замялась, и смущение, столь несвойственное ее обычно строгому и собранному виду, охватило ее.
— Ну же, — не унималась Саяка, с наслаждением наблюдая за ее замешательством. — Не скрывай своё стройное тело и свой миленький купальник. — Хватит приставать ко мне! — вспыхнула Карен, но голос ее дрогнул. — К тому же, слышала, у тебя стройная фигура. Я… — Ах, Карен, такая неприступная, — поддразнивала ее Саяка, и в этом легком, казалось бы, обмене репликами происходила сложная душевная борьба между смущением, желанием быть признанной и странной, мучительной радостью от этого внимания. — Я… Я… Не… — пыталась высказаться Карен, но слова ее терялись, и она стояла, опустив голову, пойманная в ловушку собственных противоречивых чувств и насмешливого, но незлобного взгляда подруги.
Тацуя, наблюдая за тем, как Саяка и Карен, казалось бы, спорят, но на самом деле вовлечены в сложный, ему не до конца понятный дуэт женского общения, чувствовал себя растерянным. Ибо он увидел Карен с новой, неожиданной стороны — не грозной и неприступной стражи, а смущенной и живой девушки, — и это открытие смущало его более, чем он мог бы признаться.
— По первому впечатлению, Карен была такой суровой, — тихо, как бы размышляя вслух, произнес он. — Вот этого я никак не ожидал. — Карен чересчур серьезна, — так же тихо, с понимающей улыбкой, ответила Фина. — А Саяка знает, как ее расшевелить. — Лучшие друзья со времен учебы на Луне, — констатировал Тацуя, чувствуя, как в этих простых словах заключена целая история привязанности и взаимного понимания. — А, кстати, — внезапно вспомнил Наруто, и в голосе его вновь зазвучали знакомые нотки ответственности и беспокойства. — Я понимаю, что лето и всё такое… Но не возникнет ли проблем оттого, что будущий матриарх разгуливает в… таком виде? — спросил он, с трудом подбирая слова, чтобы не оскорбить деликатность чувств. — Нет, — просто и искренне ответила Фина. — Я же не полностью обнажена… — Это последнее слово ты могла бы и перефразировать, — с легкой досадой проговорил Наруто, чувствуя всю неуместность подобных выражений. — А разве в твоем мире такого нет? — не подумав, спросил Тацуя, движимый внезапным любопытством к обычаям иного мира. — В моем мире… — Наруто на мгновение задумался, и в глазах его мелькнула тень давних, сложных воспоминаний. — Я не знаю, как отдыхают главы государств. Но я точно знаю, что если бы простой человек увидел своего лидера в нижнем белье, это могло бы вылиться в грандиозный скандал. А если бы это был посторонний, чужеземец… там и до войны недалеко. — Ну, пока ты и Карен меня охраняете, всё в порядке, — с безмятежной верой произнесла Фина, и в этой вере было что-то трогательное и в то же время вызывающее новую волну ответственности в душе ее стража. — А что, ты с таким уже сталкивался? — с возрастающим интересом спросил Тацуя. — Слава богу, нет, — покачал головой Наруто. — Но мой покойный крёстный отец — столкнулся. — А зачем он это сделал? — с чистым, ничем не затемненным недоумением спросила Фина. — Он был писателем, — объяснил Наруто, и на его лице появилось странное выражение — смесь грусти, нежности и легкого смущения. — Писал такие… нестандартные книги, что мне порой бывало стыдно вспоминать, как он настойчиво просил меня читать его черновики. — А о чём он писал? — не унимался Тацуя. — Поверь, — с коротким, сухим смешком ответил Наруто, — тебе лучше не знать. Но суть не в этом. Из-за своего хобби он проник на территорию амазонок — клан Надешико — и поднял там ненужный шум. В итоге ему пришлось бежать. Ну, а после… сразиться с главой этих амазонок, чтобы уйти живым.
Он умолчал о той части, где ему самому пришлось завершать бой своего крёстного, ибо некоторые раны, даже зарубцевавшись, продолжают причинять боль при воспоминании.
— Вот как… — тихо произнесла Фина, и в голосе ее звучало сочувствие к той далекой и непонятной для нее драме. — Но у нас на Луне такого нет. А что касается нынешней ситуации… Главное, чтобы все эти люди не нарушали закон.
И в ее простых словах заключалась целая философия, основанная на вере в порядок и разумность мироустройства, — вера, которую Наруто, познавший изнанку жизни, уже не мог разделить с прежней безмятежностью.
И пока Наруто, Фина и Тацуя вели свой неторопливый, полный размышлений диалог, в другом конце пляжа разворачивалось иное, более суетливое действо. Дзин, старший брат Нацуки, движимый той слепой и необузданной страстью, что так часто овладевает молодыми людьми в летний зной, пытался украдкой подобраться к Карен.
— Идём, Карен-сан! — восклицал он, и в голосе его звучала та наивная и самоуверенная настойчивость, которая так часто служит источником неприятностей для её обладателя. — Пора наконец сбросить покровы таинственности!
Он протягивал к ней свои руки, подобно щупальцам, всем существом своим выражая не столько злой умысел, сколько глупое и безотчетное желание.
— Давай прыгнём в летнее море вместе! — крикнул он уже совсем близко, и в этом возгласе было всё его простодушное, ничем не сдерживаемое упоение моментом.
Но Карен, чьи чувства, обостренные годами тренировок, уловили приближение опасности — или, вернее, назойливого и глупого беспокойства, — резко, почти не думая, повернулась и нанесла удар. Это было не действие гнева, но скорее мгновенная, рефлекторная реакция организма, привыкшего к самозащите.
— Или я сам прыгну! — успел проговорить Дзин, но слова его уже тонули в свисте воздуха, ибо следующее мгновение он, поверженный этим точным и стремительным движением, вновь улетел в прохладные объятия моря.
Наруто, наблюдая эту сцену, ощутил на виске знакомую холодную каплю пота. «Карен-сан чем-то напоминает мне госпожу Цунадэ, — пронеслось в его голове с мучительной ясностью. — Она точно так же лупила Дзираю-сама, когда тот впадал в подобные приступы безрассудства».
— Ась… — проговорила Карен, придя в себя и с удивлением глядя на свою собственную руку, будто не веря, что это она совершила столь стремительное действие. — Это был… — Дзин-кун, по-видимому, — с невозмутимым спокойствием констатировала Саяка, как будто подобный исход был единственно возможным и вполне естественным.
Между тем, сама тушка Дзина, подхваченная волной, проплывала мимо группы девушек — Нацуки, Мии и Маи.
— Ах… — с глубоким, почти материнским разочарованием проговорила Нацуки, — какой же ты неисправимый!
И, подняв то самое злополучное весло, которое, казалось, стало неотъемлемым атрибутом этого дня, она со всей силы ударила им по спине проплывающего брата, дабы вразумить его хотя бы физической болью, раз уж слова до него не доходили.
— Похоже, пляж не совсем безопасен, — с легкой усмешкой заметила Саяка, обращаясь к Карен. — Мы с тобой по очереди присмотрим за вещами. А ты, Тацуя-кун, — добавила она, — позаботься о Фине-сама. — В этом нет нужды, — твердо и спокойно отозвался Наруто, чей взгляд уже оценил обстановку и нашел ей верное решение. — Ты о чём? — не поняла Карен, всё ещё находясь под впечатлением от собственной резкости.
В ответ Наруто сделал почти незаметный сигнал рукой. И тут же, из тени ближайшего зонтика, возникла его точная копия — один из тех теневых клонов, что он расставил для стражи.
— Я и мой клон присмотрим за вещами, — объявил Наруто, — а вы можете развлекаться. Если Тацуя и Фина-сама решат прогуляться по пляжу, то я последую за ними, но буду держать дистанцию, дабы не нарушать их уединения. — Я думаю, что предложение Наруто-сама можно принять, — после короткого раздумья сказала Карен, чувствуя, как груз ответственности на её плечах наконец-то становится легче.
И в этом решении, как и во всём, что происходило в этот день, проявлялась та сложная, непрерывно ткущаяся ткань человеческих отношений, где забота переплетается со свободой, а долг — с простыми радостями бытия.
Карен, отойдя в сторону, всецело предалась созерцанию бесконечной морской дали, где её мысли, подобно одиноким парусам, уносились вперёд вместе с белыми барашками волн, теряясь на зыбкой линии горизонта. Вся её стройная, привыкшая к собранности фигура выражала теперь редкую, почти детскую беззаботность. Но вдруг, ледяное прикосновение чего-то холодного к её обнажённому плечу заставило её вздрогнуть всем телом, словно от внезапного и болезненного удара током.
— Ай! — невольно взвизгнула она и подпрыгнула на месте, резко обернувшись.
В её широко раскрытых глазах, обычно таких ясных и строгих, плескалась в это мгновение целая буря сменяющих друг друга чувств: мгновенный, животный испуг, сменившийся шокированной неожиданностью, а затем — медленное узнавание и легкая, щемящая досада. Перед ней стояла Саяка, держа в руках две запотевшие банки ледяной газировки, и на её обычно невозмутимом лице играла едва заметная, но для знающего человека явственная улыбка.
Этот внезапный арктический холод посреди летнего зноя, это прикосновение, вторгшееся в её уединение, показалось Карен неестественным, почти что пришедшим из другого, враждебного измерения. Сердце её колотилось в груди с силой и частотой сумасшедшего, отказываясь успокаиваться.
— С-Саяка! — вырвалось у неё срывающимся, дрожащим от остаточного волнения голосом. — Можно же было предупредить!
Саяка же, не отвечая на упрек, лишь спокойно, с тем особенным достоинством, которое было свойственно ей даже в самых простых действиях, протянула подруге одну из ледяных банок. Её собственная, внутренняя прохлада и невозмутимость были в этот момент красноречивее любой насмешки или оправдания.
— Освежишься? — произнесла она своим ровным, мелодичным тоном, нарочито подчёркивая контраст между своим спокойствием и бурной, почти истерической реакцией Карен. — Просто стоять на одном месте — скучно. — Саяка, мы… — начала было Карен, всё ещё пытаясь вернуть себе утраченное душевное равновесие и найти подобающие слова для выговора. — Мы приехали сюда повеселиться, да? — мягко, но настойчиво перебила её Саяка. — Тебе необходимо расслабиться, раз уж выдались такие редкие выходные. Кроме того, — добавила она с лёгким ударением, — Наруто-сама сам сказал, что его копия присмотрит за вещами. А значит, и мы можем позволить себе некоторую… свободу. — Да уж… — с глубоким, покорным вздохом согласилась Карен, и в этом вздохе была капитуляция перед неумолимой логикой подруги и признание собственной излишней напряжённости.
Она приняла холодную банку, и ледяная влага сразу же обожгла её ладонь, но это физическое ощущение было приятно, как некое отрезвление, возвращающее к реальности летнего дня, к шуму прибоя и к простой радости бытия здесь и сейчас.
А тем временем Фина и Тацуя, оставив позади шумную компанию, медленно направились к самой кромке моря. Наруто же, верный своему слову, двинулся следом, но соблюдал почтительную дистанцию, дабы не быть навязчивым свидетелем их уединения, и в то же время ни на мгновение не теряя их из вида своим зорким, привыкшим к наблюдению взглядом.
— Если присмотреться, — проговорила Фина, и голос её, обычно такой ясный, теперь звучал задумчиво и мягко, — тут так необъятно и просторно. Совсем не так, как это видится с Луны.
Она смотрела на расстилающуюся перед ней бескрайнюю водную гладь, и в глазах её отражалось всё её юное, жаждущее впечатлений существо.
— Может быть, — с внезапным чувством вины, свойственным чуткой душе, произнес Тацуя, — было бы лучше, приведи я тебя сюда раньше. — Не говори так, — с легким укором остановила его Фина, качая головой. — Я сама упустила свой первый шанс. — Первый шанс? — не понял Тацуя, и на лице его отразилось искреннее недоумение.
У Наруто же, чей острый, как у зверя, слух уловил каждое слово, непроизвольно приподнялась бровь в немом вопросе, ибо в словах девочки ему почудилась какая-то скрытая, неведомая ему до сих пор глубина.
— Я говорю о давнем времени, — тихо начала объяснять Фина, и взгляд её устремился куда-то вдаль, в прошлое, — когда была ещё совсем ребенком. Тогда я никогда не выходила наружу и всё свое время проводила в стенах лунного посольства. — Так ты была на Земле раньше? — с новым, еще более сильным удивлением спросил Тацуя.
Фина в ответ лишь кивнула, и в этом простом движении было что-то печальное и смиренное.
— Завидую тебе, — глухо, с неожиданной горечью проговорил Тацуя. — Ты смогла приехать сюда несколько раз. А я до сих пор лишь мечтаю о подобном, — и в этих словах вырвалось наружу всё его сокровенное, давно таимое желание увидеть мир за пределами родной планеты.
Он замолчал, и тягостная пауза повисла между ними. Чтобы разрядить её, Фина, с той непосредственностью, которая была ей свойственна в минуты смущения, вдруг спросила:
— Тацуя, а научишь меня плавать? — А не боишься снова пойти ко дну? — не удержался он от шутки, и на губах его появилась улыбка.
Фина же при этих словах вся вспыхнула, словно маков цвет, смущенно вспомнив свой недавний неудачный опыт в реке. Наруто, стоявший поодаль, услышав это, с трудом сдержал свой смех, превратив его в короткий, сдержанный кашель.
— Ну тебя! — с внезапной досадой воскликнула Фина, повернувшись к Тацуе, и её щёки надулись так комично и мило, словно у раздосадованного хомяка. — Не будь таким противным!
И в этой детской, ничем не притворной гримасе, в этом смешанном чувстве стыда и досады, вновь проявилась вся её юная, незащищенная и чистая душа, так сильно трогавшая обоих её спутников.
Сняв с себя широкополую шляпу и легкое парео, Фина с видом торжественной серьезности передала их Наруто, который принял вещи с тем же непроницаемым выражением лица, с каким принимал когда-то важнейшие свитки. Сама же она, сделав несколько неуверенных шагов по мягкому, уступающему песку, направилась в ласково плескавшееся море, пока вода не достигла ее пояса. Во всей ее стройной, несколько хрупкой фигуре, в устремленном вперед взгляде видна была твердая решимость — решимость овладеть этим новым, пугающим, но так манящим умением.
— Мое тело… чувствует какую-то необыкновенную лёгкость, — проговорила она, с удивлением прислушиваясь к новым ощущениям, которые рождали в ней и поддерживающая сила воды, и освобождение от стеснявшей движения одежды. — Для начала, — терпеливо, с той спокойной уверенностью, что передается от учителя к ученику, начал Тацуя, — учимся расслабляться и просто держаться на воде. Потихоньку, не спеша, и ты не испугаешься. — Хорошо, — покорно ответила Фина, всем существом своим доверяя его руководству.
В это же самое время на берегу, под сенью растянутого зонта, Наруто, приняв позу, полную сдержанной готовности, не сводил глаз ни с Тацуи и Фины, медленно входивших в стихию, ни с безмятежного, на первый взгляд, горизонта. Вся его поза, каждый мускул выражали напряженное внимание.
— Наруто-сама, — раздался рядом мягкий, слегка насмешливый голос Саяки, — вы так сосредоточены и напряжены, словно ожидаете нападения целой армии. Почему бы вам не позволить себе расслабиться? — произнесла она с своей загадочной улыбкой. — Я — шиноби, — без тени улыбки, с непоколебимой серьезностью ответил Наруто, не поворачивая головы. — И должен быть настороже в любую минуту, даже на отдыхе. Бдительность — вот цена, которую мы платим за безопасность других. — Вас что-то беспокоит? — вступила в разговор Карен, и в голосе ее сразу же зазвучали знакомые нотки служебной готовности. — Моя сенсорика, — тихо, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, проговорил Наруто, — кричит о том, что сейчас, вот-вот, что-то должно случиться. — Это что-то опасное? — немедленно спросила Карен, и ее тело инстинктивно приняло более собранную позу. — Я бы не сказал, что опасное, — покачал головой Наруто, — но… неприятное. Очень неприятное.
И тут, словно в подтверждение его мрачного предчувствия, со стороны моря приблизилась та самая неведомая угроза. Наруто и Фина, чьи чувства были обострены более других, заметили ее почти одновременно.
— Тацуя, что это? — обеспокоенно, с затаенным страхом в голосе проговорила Фина, уставившись на черный, стремительно рассекающий воду плавник. — Тацуя, Фина! Быстро на берег! — резко, властно крикнул Наруто, его голос прозвучал как сигнал тревоги, разрезавший безмятежный воздух. — Маи, Мия, Нацуки! — тут же подхватила Саяка, ее крик был полон не столько страха, сколько практической необходимости. — Акула!
И в одно мгновение идиллическая картина летнего отдыха была разрушена, уступив место инстинктивному, первобытному страху перед грозной и непонятной силой, вторгшейся в их маленький, хрупкий мир.
Услышав грозное предупреждение, девушки, движимые единым порывом животного страха, мигом поспешили к спасительному берегу, оставляя за собой взбрызги соленой воды. Тацуя, сжав в своей руке маленькую, дрожащую руку Фины, также устремился прочь из внезапно ставшего враждебным моря, чувствуя, как холодок опасности сковывает его собственную спину.
— Карен-сан, позвольте ваш деревянный меч! — резко, без лишних слов, обратился Наруто к стоявшей наготове девушке. В его голосе не было просьбы, но была требовательная команда, рожденная необходимостью мгновенного действия.
Получив в свои руки простое, но надежное оружие, Наруто, подобно выпущенной из лука стреле, ринулся в воду, навстречу надвигающейся тени. И уже тогда, когда его рука с мечом была занесена для сокрушительного удара, готового обрушиться на грозный плавник, произошло нечто неожиданное. Внезапно, словно из самой толщи морского воздуха, появился Такэси Такано в сопровождении своего вечно суетливого ассистента и с непостижимой ловкостью остановил занесенное оружие.
— Довольно не плохо, парень, — произнес Такэси, и в его голосе звучала неподдельная, почти отеческая похвала, столь странная в этот напряженный миг. — Это еще не конец, — сквозь стиснутые зубы ответил Наруто, и в протянутой вперед ладони его уже клокотала и ревела сфера сжатой энергии — Расенган, чье свирепое жужжание наполняло воздух зловещей мощью.
Такэси, всем существом своим почувствовав исходящую от шара смертоносную опасность, с обезьяньей проворностью схватил своего ассистента и поспешно ретировался на берег. Наруто же в эту минуту, не в силах сдержать разгоревшийся порыв, рухнул вместе с невыпущенной техникой в воду. И едолько сфера чистой энергии коснулась подводного песка, как произошел оглушительный взрыв, взметнувший столб воды и пены высоко в небо, подобно могучему гейзеру.
Карен, заметившая в суматохе знакомое лицо нарушителя спокойствия, лишь безнадежно вздохнула, и в этом вздохе была вся усталость от бесконечных выходок этого человека.
— Такано-сан, — строго, с упреком обратился к нему Тацуя, — зачем вы это делаете? — Вечно вы пытаетесь исключить меня из своего круга, — с комическим унынием в голосе ответил Такэси, поникнув головой, как провинившийся школьник. — Избегаете старика, да? А я, я ведь тоже хотел приехать на пляж, — жаловался он, и в его словах была такая искренняя обида, что некоторые из присутствующих, не знавшие его коварной натуры, смотрели на него с неподдельным недопониманием и даже сочувствием.
В это время Наруто, промокший и хмурый, выбрался из воды.
— И как же вы узнали об этом пляже? — с холодным, едва сдерживаемым раздражением спросила Фина, чувствуя, как их долгожданный отдых снова оказался разрушен. — А это всё потому… — начал было Такэси с лукавым видом, но, не успев договорить, выдал себя: — Я знал, что подобное произойдёт! И спрятал микрофон в гостиной Ассагири!
Однако он не успел насладиться своим разоблачением. Едва эти слова слетели с его языка, как Саяка и Карен, движимые одним порывом, с молниеносной быстротой, выработанной годами тренировок, скрутили его, а Наруто надежно взял под стражу трепещущего ассистента. И в этом мгновенном, слаженном действии проявилась вся сила их коллективного духа, готового противостоять даже самым неожиданным и абсурдным угрозам.
Совершив над нарушителями спокойствия скорый и, по их общему мнению, справедливый суд, Саяка и Карен, с той методичностью, которая свойственна людям действия, вырыли в мягком песке две глубокие ямы. В них они и посадили Такэси и его несчастного ассистента, после чего с тем же спокойным усердием закопали их, оставив на поверхности лишь головы, торчащие из песка подобно диковинным песчаным тыквам. С Дзином, к слову, поступили таким же образом, дабы вразумить и его неугомонный дух.
— Что за варварское отношение к старому и уважаемому человеку? — возмущался Такэси, но голос его, лишенный поддержки тела и жестов, звучал жалко и глухо, и никто уже не удостаивал его жалобы вниманием.
Между тем, Фина, желая восстановить нарушенную идиллию и внести свою лепту в общее веселье, приобрела у придорожного торговца большой, тугой арбуз, блестящая темно-зеленая кора которого обещала сочную, алую сладость внутри. К всеобщему удивлению, она объявила, что разрежет его поровну, и для сего действа решила продемонстрировать неожиданное для многих искусство владения мечом — кендзюцу.
С невозмутимым и сосредоточенным видом, каковой бывает у мастера, готовящегося к важному удару, она завязала себе глаза плотной повязкой, дабы исключить всякую возможность зрительного обмана и положиться лишь на чистое чувство и мышечную память. Представ пред лежащим на пне арбузом, Фина на мгновение замерла, вся превратившись в слух и ожидание. Затем ее руки, сжимавшие деревянный меч, совершили стремительный, отточенный замах, и лезвие с коротким свистом опустилось на цель.
Раздался тихий, сочный хруст, и арбуз, подчиняясь точному расчету и силе удара, раскололся на восемь идеально ровных и симметричных долек, будто распавшись сам собою. Зрелище сего неожиданного и изящного мастерства вызвало среди присутствующих тихое, почтительное изумление.
— Браво, Фина-сама, — первая нарушила молчание Карен, и в ее голосе звучала неподдельная гордость за свою госпожу.
И тут взгляд Фины, сбросившей повязку, упал на другую фигуру, неожиданно возникшую на краю их пляжного общества. Это была Рирлит Ноэль, появившаяся столь внезапно, словно материализовалась из самого солнечного марева.
— Ты же… Мы встречались раньше. Верно? — с легким сомнением в голосе спросила Фина, вглядываясь в знакомые черты. — А… Малышка с кулинарного соревнования, — уточнил Тацуя, и в его словах прозвучало узнавание, смешанное с удивлением от столь странной встречи.
Разделив сочный арбуз на идеальные дольки, общество, движимое естественным порывом щедрости, предложило угощение и нежданной гостье, Рирлит Ноэль, которой спелая сладость плода, казалось, пришлась по вкусу. Но едва успело установиться это хрупкое перемирие, как взоры всех присутствующих обратились к морю, где к берегу величественно и неспешно приближалась белоснежная яхта. Однако, по причине своего немалого углубления, она не могла подойти близко, дабы не сесть на мель, и вынуждена была остановиться на почтительной дистанции. И тут раздался оглушительный крик, прервавший созерцание:
— Эй! Друзья мои!
К всеобщему изумлению, это был Такэси Такано, который по неизвестной и, должно быть, хитроумной причине сумел не только освободиться из песчаного плена, но и вызволить своего верного ассистента.
— Такано-сан, что это за корабль? — спросил Тацуя, в голосе которого смешались удивление и растущее подозрение. — И когда только ты успел выбраться?! — воскликнула Нацуки, сжимая в руках свое верное весло, готовое в любой миг возобновить воспитательные меры. — А главное, как ему это удалось?! — с нескрываемым возмущением вскричала Маи. — Корабль? — переспросила Мия, не сразу осознавшая причину всеобщего волнения. — Мой крейсер! — с горделивым торжеством провозгласил Такэси, разводя руками. — Мы же на море, всё-таки! Прогулка на корабле — вот что сейчас самое подходящее! — Корабль, как средство передвижения по воде? — с детской непосредственностью переспросила Фина, для которой подобные суда были в диковинку. — Да, — взялся объяснить Наруто, не сводя с Такэси настороженного взгляда. — С помощью такого транспорта можно перевозить как людей, так и грузы. Но всё зависит от размера и устройства судна. — Он приглашает нас от всей души! — с безрассудным энтузиазмом вклинился Дзин. — Почему бы нам не подняться на борт?! - Нацуки тяжело вздохнула, глядя на брата с выражением глубокой досады: — Ты, похоже, уже мысленно на его борту. — Но это же будет весело, — с легкой улыбкой заметила Маи, уже поддаваясь соблазну. — Что скажешь? — обратился Тацуя к Фине, ища ее мнения. — Да, — после короткого раздумья ответила она, и в глазах ее вспыхнул огонек любопытства. — Мне интересно.
Собрав свои нехитрые пожитки, вся группа, уступая общему порыву, решила принять приглашение Такэси. Лишь Наруто, на лице которого застыла тень дурного предчувствия, не разделял всеобщей радости. Следуя внутреннему голосу, он нанес скрытую метку техники летучего бога-громовержца на ствол одного из прибрежных деревьев — про запас, как делал это столько раз в своей полной опасностей жизни.
Пересев с берега в подошедшую шлюпку, компания направилась к белеющему на горизонте судну. Однако едва прошло десять минут неспешного хода, как тишину моря разорвал оглушительный взрыв. Белоснежная яхта Такэси в одно мгновение превратилась в пылающий факел, объятый клубами черного дыма.
И пока остальные в ужасе взирали на это зрелище, полагая, возможно, что на этом всё и кончено, Наруто уже действовал. Его душа, отточенная тысячами сражений, мгновенно ощутила нависшую смертельную угрозу. Он создал десяток теневых клонов, и один из них тут же исчез, устремившись к ближайшему необитаемому острову, который он запомнил еще с берега.
И за секунду до того, как взрывная волна могла достичь их утлой лодки, Наруто, движимый инстинктом самосохранения и долга, положил руку на плечи ближайших спутников. Пространство вокруг исказилось, и все они исчезли в клубящемся вихре техники мгновенного перемещения, оставив за спиной лишь бушующее пламя и дым.
Очнулись они уже на песчаном берегу незнакомого острова, куда заранее переместился клон-разведчик. Наруто, тяжело дыша, отпустил своих спутников. Они были спасены, но их безмятежный отдых окончательно канул в лету, уступив место новой, неизвестной и пугающей реальности.
Мгновение спустя все они стояли на мягком, золотистом песку незнакомого острова. Воздух, еще недавно наполненный оглушительным грохотом и адским жаром, теперь был тих, прозрачен и спокоен, и лишь легкий бриз шелестел в листьях пальм. Но это спокойствие длилось недолго — его сменила волна физического недомогания, столь же внезапная и всеобъемлющая, как и само их перемещение.
Первыми реакциями были дезориентация и головокружение. У большинства закружилась голова, и земля, казалось, ушла из-под ног, лишившись привычной твердости. Мия и Маи почти сразу пошатнулись и опустились на колени, судорожно пытаясь отдышаться и вернуть себе ощущение реальности. Затем накатила тошнота — их вестибулярный аппарат, не выдержав невыразимого шока пространственного скачка, восставал против них. Карен, бледная как полотно, схватилась за живот, сглатывая и напрягаясь всем телом, чтобы подавить рвотные позывы. Ассистент Такэси, не в силах совладать с собой, отвернулся, и его вырвало в прибрежные кусты.
Началось мучительное «собирание себя по частям». Саяка, обычно столь собранная и уверенная, стояла, широко расставив ноги для устойчивости, и медленно, с усилием дышала, пытаясь привести в порядок скачущие, разрозненные мысли. Взгляд ее был пустым и несфокусированным, устремленным в никуда.
Более личные и характерные реакции проявились у каждого. Тацуя инстинктивно схватился за голову, морщась от пронзительной боли. «Что это было?! — пронеслось в его помутневшем сознании. — Черт, голова раскалывается...» И первым его движением, даже сквозь это страдание, был поиск Фины взглядом, проверка ее безопасности.
Для Фины же, чья жизнь до сих пор была лишена подобной магии, это стало самым шокирующим событием. Она смотрела то на свои собственные руки, то на Наруто с огромными глазами, полными не столько страха, сколько глубочайшего потрясения и непонимания законов, управляющих этим новым для нее миром. «Мы... переместились? — думала она. — Это и есть то, что зовется "ниндзя"?»
Нацуки, все еще сжимая в руках свое верное весло, которое она инстинктивно не выпустила даже в вихре перемещения, смотрела на Наруто с новым, почтительным ужасом. «И... так можно было всегда?» — витал в ее голове немой вопрос.
Дзин же сначала испытал дикий восторг. «ВАУ! Это было невероятно!» — едва не вырвалось у него. Но восторг тут же сменился приступом слабости и тошноты, и он, пошатываясь, прислонился к ближайшему дереву. «...И ужасно тошнит, — прошептал он уже совсем другим тоном. — Больше так не надо».
Маи дрожала, обхватив себя за плечи, и ее обычная жизнерадостность испарилась без следа, сменившись глубоким, леденящим шоком от осознания, что секунду назад они все могли погибнуть в огненном аду.
— Я... я чувствовала, как мои внутренности вывернулись наизнанку... — прошептала Карен, все еще сохраняя болезненную зеленоватую бледность.
Такэси, чей азарт и авантюризм, казалось, были неистребимы, теперь сидел в полном опустошении. Он молча смотрел в сторону горизонта, где только что был его корабль — символ его статуса и дерзких затей. Шок от мгновенной потери имущества смешивался в нем с глубочайшим потрясением от способа их спасения, переворачивавшим все его представления о возможном.
Мия же была слишком дезориентирована, чтобы вообще что-либо говорить, и просто тихо сидела на песку, закрыв лицо руками, пытаясь спрятаться от слишком резко изменившейся реальности.
Наруто, стоявший в стороне, дышал чуть глубже и размереннее обычного. Использование «Летучего Громового Бога» на стольких людях одновременно требовало колоссальной концентрации и чудовищных затрат энергии. Он наблюдал за ними, его взгляд был серьезным, усталым и оценивающим. Он понимал, что спас их тела от взрыва, но не мог избавить их души от травмирующего опыта мгновенного телепорта, от этого насильственного вырывания из привычной ткани бытия.
Остров был спасением, но в тот момент он ощущался скорее как странное, неестественное чистилище — место, где десять человек, каждый по-своему, заново учились чувствовать свое тело и свой дух, в то время как их прежний мир, казалось, перевернулся и разбился на осколки за одно-единственное, непостижимое мгновение.
Кое-как придя в себя после перенесенного потрясения, члены группы начали медленно, с трудом осматриваться, ощупывая взглядом незнакомый пейзаж, как бы проверяя, не мираж ли это. Наруто же, стоя в стороне, внимательно наблюдал за каждым из них, и в душе его рождалось глубокое, почти отеческое понимание. Он видел, что эти люди — мирные, не знавшие ужасов войны и сверхъестественных испытаний — не были готовы к случившемуся. Ни тела их, ни души не прошли через ту суровую школу, что закалила его самого. Их дезориентация, потеря равновесия, спутанность чувств и мыслей — всё это было красноречивым свидетельством их неприспособленности к подобным испытаниям.
- «Когда я впервые оказался на том корабле, — мысленно возвращался он к роковым минутам, — всё было спокойно, ничто не предвещало беды». Он вспоминал это обманчивое ощущение безопасности, которое так часто предшествует самой страшной опасности. «Но потом, — продолжал он свой внутренний монолог, — моя сенсорика, этот дар и проклятие моей жизни, забила тревогу. Я почувствовал незримую угрозу, сгущающуюся в воздухе, подобно ядовитому туману». Его разум, отточенный в тысячах столкновений, уже действовал, почти не задействуя сознания: он мгновенно нашел ближайший клочок суши и отправил туда своего клона-разведчика. «За минуту до взрыва, — с содроганием вспоминал он тот решающий миг, — я, собрав всю свою волю, перенёс всех их, вырвав из объятий неминуемой гибели».
И тут же, как тень, в его душу закралась тяжелая, отравляющая мысль. «Не хочу верить, что всё это было чьим-то расчётливым заговором... — думал он, с отвращением отталкивая это предположение, но будучи вынужден его рассмотреть. — Хотя, возможно... возможно, это козни клана Клюгель. Могла ли Рирлит, появившаяся так внезапно, быть их орудием, подосланным, чтобы устранить Фину?»
Он невольно сжал кулак, и по его лицу пробежала тень суровой решимости. Если это действительно так, если за этим стоит не слепая случайность, а чей-то злой умысел, то ему придется поговорить со всеми: и с самой Финой, чья жизнь оказалась под угрозой, и с верной Карен, и даже с безумным Такано-саном, чья яхта стала орудием этого замысла или его мишенью.
- «Но, — с глубоким, почти физическим облегчением подумал он, переводя взгляд на своих спутников, — к счастью, все они живы». Он смотрел на них, на этих простых, растерянных людей, и понимал, что их нынешнее состояние — тошнота, головокружение, потеря ориентации — совершенно естественно. Для неподготовленного человека, чье тело и дух не привыкли к изломам пространства, техника «Летучего Громового Бога» могла оказаться не спасением, но убийственным шоком. И он вновь почувствовал на себе всю тяжесть ответственности за их жизни, за их хрупкий, только что не разрушенный окончательно мир.
По необходимости и общей договоренности, группе пришлось разделиться. Такэси, чья неуемная энергия, казалось, уже восстановилась после пережитого шока, вместе со своим вечно суетливым ассистентом отправились вглубь острова на разведку, дабы оценить их новое, вынужденное пристанище. Наруто, с присущей ему практичностью, взял с собой оправившегося Дзина, и они отправились собирать хворост для костра, этого древнего символа надежды и спасения. Тацуя же, как самый надежный и спокойный из юношей, остался присматривать за девушками, которые, оправившись от первоначального смятения, начали понемногу приходить в себя.
Когда Наруто и Дзин вернулись с охапками сухих веток, Наруто с привычной ловкостью, рожденной долгими годами походной жизни, быстро и умело разжег костер. Пламя, весело затрещав, возвестило о начале их первой ночи на незнакомом берегу. Некоторые из девушек, движимые инстинктом заботы и желанием внести свой вклад в общее выживание, предприняли робкие попытки что-либо приготовить.
— Я поймал рыбу, — проговорил Тацуя, показывая свой скромный, но ценный улов. — Отлично, — одобрительно кивнула Саяка, и в ее голосе звучала та практическая оценка, которая так свойственна ей в минуты необходимости.
Солнце меж тем стало медленно уходить за линию горизонта, окрашивая небо в багряные и золотые тона, и все общество, объединенное обстоятельствами, уселось вокруг костра, у которого на огне начала готовиться простая пища.
— Впервые вижу такой способ готовки, — с неподдельным интересом проговорила Фина, наблюдая, как пламя лижет дно импровизированной сковороды. — Я только читала об этом в книгах, — добавила Карен, — а вот вижу воочию — в первый раз. — Ого, — воскликнула Мия, с наивным восторгом вдыхая воздух. — Начинает вкусно пахнуть!
В этот момент Нацуки, Саяка, Маи и сам Наруто перевели взгляд на троих представителей Луны, и на их лицах появились красноречивые капли пота, ибо они с внезапной ясностью осознали всю глубину пропасти между их повседневным опытом и жизнью этих девушек, для которых даже простейший акт приготовления пищи на открытом огне был чем-то из ряда вон выходящим.
— Нет, — мягко остановила Нацуки, — еще не дожарилось. Не торопитесь. — И не надо слишком пережаривать, — добавила Маи с практическим видом знатока. — Иначе будет сухо.
Тацуя же, стоя в стороне, молча наблюдал за этой сценой. Его взгляд скользил по лицам девушек, освещенным трепещущим огнем костра. «Девушки вокруг меня такие замечательные, — проносилось в его голове, и сердце его наполнялось теплым, смутным чувством. — Особенно…» — и мысль его, не высказанная вслух, повисала в воздухе, полная невыразимого смысла.
Наруто, стоявший чуть поодаль и наблюдавший за всем с своей обычной, слегка отстраненной проницательностью, прекрасно понимал, о чем в эту минуту думает его товарищ. На его губах появилась легкая, едва заметная усмешка — не насмешливая, но полная того глубокого, молчаливого понимания, которое рождается между мужчинами, пережившими вместе немало трудностей.
На следующий день, когда первые лучи солнца озарили их временное пристанище, среди группы поднялась волна суетливой паники. Все с тревогой взирали на густой столб дыма, поднимавшийся к небу, и лишь тогда, в полной мере, до них стало доходить осознание их истинного положения — они оказались заложниками необитаемого острова. Нацуки, Дзин и Мия, поддавшись всеобщему смятению, разыграли целую драму отчаяния, но благоразумие остальных скоро положило конец их порывам.
— Успокойтесь! — властно крикнул Наруто, и голос его, привыкший командовать в бою, прозвучал с такой силой, что на мгновение воцарилась тишина. — Наруто-сан верно говорит, — мягко, но твердо поддержала его Фина. — Паника сейчас ни к чему хорошему нас не приведёт. — Она повернулась к своей верной спутнице: — Карен, наш отдых, по первоначальным планам, должен был продлиться ещё три дня, верно? — Да, леди Фина, это правильно, — подтвердила Карен, стараясь своим спокойным тоном внести лепту в умиротворение общества. — Саяка, — с деловой рассудительностью продолжила Фина, — мастер Самон знает о нашем отъезде на пляж? — Да, — кивнула Саяка. — Я уже сказала ему, когда договаривалась о том, чтобы Дзин-кун и Нацуки-тян составили нам компанию. — Значит, с этим проблем не будет, — с облегчением произнесла Фина. — Теперь нам остаётся лишь ждать, когда нас найдут, — спокойно, с той философской покорностью судьбе, что рождается у воина, видавшего виды, заключил Наруто. — Терпение — сейчас наш главный союзник. — А ты... — вдруг оживился Дзин, и в глазах его заблестел прежний, неугомонный азарт, — а ты не можешь снова использовать свою способность и перенести нас обратно на берег? — О, — с ехидной, чуть насмешливой улыбкой ответил Наруто, — я вижу, тебе пришёлся по вкусу мой «Хирайшин».
При этих словах девушки невольно вздрогнули, и на их лицах мелькнули тени вчерашнего, мучительного опыта — тошноты, головокружения и чувства, будто внутренности вывернулись наизнанку.
— Но если я использую его снова, — уже совершенно серьёзно, с подчёркнутой заботой добавил Наруто, — это может самым плачевным образом сказаться на вашем здоровье. Неподготовленный организм может не выдержать второго такого испытания.
Нацуки, не говоря ни слова, с выражением глубокого укора на лице подошла к своему брату и с силой стукнула его по голове, дабы вразумить его раз и навсегда и положить конец безрассудным предложениям. В этом простом действии был весь её характер — практичный, лишённый сантиментов и направленный на поддержание общего блага.
Но тут к их лагерю, продираясь сквозь прибрежные заросли, вернулись Такэси Такано и его ассистент, завершившие свою разведку. Лицо Такэси сияло тем особым оживлением, которое появляется у человека, совершившего важное открытие.
— Эй! — крикнул он, еще издали энергично размахивая рукой. — Мы вернулись! И принесли кое-какие вести! — Спасибо вам за вашу службу, — с искренней благодарностью произнесла Фина, и в ее обращении к пожилому мужчине сквозило то врожденное уважение, которое она питала ко всем, кто прилагал усилия для общего блага. — Итак, Такано-сенсей, — обратилась она к нему, — каково состояние острова? Что вам удалось выяснить? — Ни единой живой души, кроме нас, — с деловым видом доложил Такэси. — Полное отсутствие признаков цивилизации. Однако мы нашли источник пресной воды — небольшой, но чистый ручей. А в лесу и в прибрежных водах, — продолжал он, и в голосе его зазвенели нотки торжества, — наблюдается огромное, просто неисчерпаемое количество пищи. С голоду мы точно не умрем.
Наруто, который все это время молча сканировал окрестности своим внутренним чутьем, лишь подтвердительно кивнул. Остров и впрямь был необитаем.
— Значит, всё будет хорошо, — с облегчением вздохнула Маи. — Это еще с какой стороны посмотреть, — мрачно, словно холодной водой, окатил общий оптимизм Наруто. — О чём ты? — не поняла его Маи, нахмурившись. — Вы — местные, — разъяснил он, переводя серьезный взгляд с одного лица на другое. — Вы с детства знаете, пусть и по книгам, как можно выжить в дикой природе. Ваши тела привыкли к этой планете. Но для представителей Сферы, — он кивнул в сторону Фины и Карен, — это будет нерешаемой задачей без постоянной посторонней помощи. Их организмы не приспособлены к нашей биосфере так, как ваши. — А что на счет тебя? — с вызовом вступила в разговор Нацуки. — Хочешь сказать, что смог бы здесь выжить в одиночку? — На моей родине, — без тени хвастовства, просто констатируя факт, ответил Наруто, — я проходил особое испытание на выживание. Правда, это было не на острове, а в древнем лесу, что кишел всякими ядовитыми тварями, которые только и делали, что охотились друг на друга, а чужака и вовсе готовы были сожрать заживо.
По спинам слушателей пробежала неприятная дрожь, и они невольно представили себе эту мрачную, враждебную чащу.
— Но если мы не вернемся в срок, — с присущей ей практичностью вмешалась Фина, — кто-нибудь обязательно доложит о нашем исчезновении. — Верно, — живо подхватила Саяка. — Спасательная команда начнет искать нас по истечении тех самых трех дней, что оставались у нас от каникул. — А пока что, — с легкой, ободряющей улыбкой продолжила она, — давайте просто забудем, что мы на необитаемом острове, и немного ободримся. В конце концов, паника — плохой советчик. — Верно, — поддержала ее Фина, и в ее глазах снова вспыхнул огонек того любопытства, что двигало ею всегда. — Давайте считать это не катастрофой, а шансом — уникальным шансом насладиться летними каникулами без всяких помех и условностей. — Ты права, — с растущим энтузиазмом согласилась Маи. — Это же настоящее приключение! — Да, — кивнула Нацуки, и даже на ее обычно строгом лице появилось подобие улыбки. — Такое не каждый день случается. — Ну, раз вы, принцесса, так говорите... — с поклоном в сторону Фины добавила Мия, и в ее голосе звучала уже не тревога, а почти игривое согласие.
И в этот миг, благодаря простым, но мудрым словам, атмосфера страха и неизвестности начала понемногу рассеиваться, уступая место новому, странному, но уже не столь пугающему чувству — чувству единения перед лицом непредвиденных обстоятельств и смутной надежде на то, что эти вынужденные каникулы могут таить в себе не только опасности, но и неожиданные радости.
Наступило утро следующего дня. Наруто, чье тело, привыкшее к бдениям, пробудилось раньше всех, стоял у самой кромки прибоя и молча вглядывался в бескрайнюю морскую даль. Пока все его спутники, сметенные вчерашним потрясением и усталостью, всё ещё пребывали в объятиях сна, он, наконец, позволил себе то, в чем так долго отказывал, — расслабиться. Тишина вокруг была звенящей, почти осязаемой, нарушаемая лишь мерным, убаюкивающим шепотом накатывающих волн и пронзительными, одинокими криками чаек, терявшихся в вышине.
Он медленно, почти торжественно, вошел в воду. Прохладная, соленая влага постепенно окутала его кожу, и ему почудилось, будто она смывает с него невидимую копоть вчерашнего взрыва, остатки выгоревшего в жилах адреналина и тот тяжкий, незримый груз ответственности за целую группу людей, что лежал на его плечах с момента катастрофы. Сделав глубокий, полный грудью вдох, вобрав в себя свежесть морского воздуха, он нырнул.
И в тот же миг мир его преобразился. Там, на поверхности, остались все заботы, долг, тревожные воспоминания о вчерашней угрозе и призраки прошлого. Здесь же, под водой, воцарилась оглушительная, почти абсолютная и оттого целительная тишина. Единственными звуками, доносившимися до его сознания, были ритмичный, успокаивающий стук его собственного сердца и отдаленный, ровный гул в ушах. Давление воды мягко и равномерно обнимало его тело, делая его невесомым, освобожденным от оков земного притяжения. Солнечные лучи, причудливо преломляясь, пронизывали толщу воды и рисовали на песчаном дне таинственные, вечно танцующие световые дорожки.
Наруто поплыл. Он чувствовал, как с каждым плавным, но мощным гребком его напряженные мышцы спины и плеч — эти вечные заложники готовности к бою — наконец-то разминаются, отпускают свои зажимы, обретая давно забытую гибкость и свободу. Он плыл, не думая ни о чем, позволив телу, этому мудрому и терпеливому инструменту, взять на время верх над беспокойным, вечно суетящимся умом. Острые углы тревог и забот постепенно сглаживались, а сознание его прояснялось, словно его вымыли изнутри вместе с морской солью, оставив лишь ощущение чистоты и ясности.
В этом простом, первозданном ритме — вдох, движение, выдох — он обретал то, что было для него, вечного воина, самой большой и редкой роскошью: момент полной, безмятежной, ничем не омраченной свободы.
Выйдя из воды, Наруто заметил, что лагерь всё ещё погружен в сон. Не желая тревожить покой своих спутников, он не стал возвращаться сразу, а повернулся лицом к востоку. Он стал наблюдать. Он наблюдал за тем, как на горизонте, там, где небо сливается с морем, рождается новый день. Как само солнце, великое и вечное, медленно и неуклонно поднимается из водной пучины, чтобы озарить мир своим светом и даровать ему новую возможность, новое начало. И в этом величественном зрелище было столько спокойной силы и обещания, что его собственная душа, отягощенная вчерашними бурями, наконец обрела долгожданный мир.
— Доброе утро, — раздался сонный, еще не проснувшийся окончательно голос Тацуи, нарушивший утреннюю тишину. — Доброе, — отозвался Наруто, не поворачиваясь, всем существом своим еще пребывая в том состоянии безмятежной ясности, что подарило ему море. — Доброе утро, Наруто-сан, Тацуя, — послышался рядом чистый и звонкий, как утренняя роса, голос Фины. — Доброе утро, Фина, — с теплотой отозвался Тацуя, тогда как Наруто ограничился лишь сдержанным, но вежливым кивком. — Ты уже так рано поднялся, — заметила Фина, обращаясь к Тацуе. — Прости, разбудил тебя? — с легким смущением спросил он. — Хотя, — добавил он, кивая в сторону Наруто, — Наруто-сан встал и того раньше. — Неужели? — с неподдельным удивлением произнесла Фина и перевела свой вопрошающий взгляд на шиноби. — Я — шиноби, — просто и без всякой рисовки ответил Наруто на её немой вопрос. — И вставать раньше солнца, чтобы встретить первый луч, уже давно вошло для меня в привычку, став второй натурой. — Все остальные так крепко спят, — тихо проговорил Тацуя, окидывая взглядом мирно почивающих товарищей. — Да, — согласилась Фина. — Они вчера на славу потрудились, стараясь обустроить наш быт и отогнать мрачные мысли. — Но если бы не ты и не Наруто, — вступил Тацуя, — думаю, все так бы и истерзали себя тревогой, что глаз бы не сомкнули до самого утра. — Я лишь предложила всем выложиться по полной, занять руки и мысли делом, — скромно ответила Фина. — Такова уж будущая королева Луны, — с мягкой улыбкой проговорил Тацуя. — Ты легко угадываешь, что творится в сердцах людей, и находишь нужные слова. — Да ну, — засмущалась Фина, и легкий румянец выступил на её щеках. — У меня были и кое-какие... личные мотивы, — призналась она, опустив глаза.
Наруто, стоявший в стороне и наблюдавший за этой сценой, негромко усмехнулся, снова почувствовав то самое молчаливое понимание, что возникало между ним и Тацуей.
— Личные мотивы? — не понял Тацуя, смотря на неё с искренним недоумением. — Тацуя, — сказала Фина, поднимая на него ясный, полный решимости взор. — Ты всё ещё не научил меня плавать. Как ты думаешь, получится у меня овладеть этим искусством за оставшиеся три дня нашей практики? — Фина, — с той непоколебимой уверенностью, что способна вселять веру в других, ответил Тацуя, и улыбка его стала еще теплее. — Я абсолютно уверен, что у тебя всё получится.
И вот, на протяжении всех трех отведенных им суровою судьбою дней, на берегу необитаемого, как все полагали, острова, происходило великое и трогательное действо: Тацуя с терпением, достойным истинного наставника, учил принцессу Фину искусству плавания. Каждое их движение, каждое слово, полное ободрения, тут же старательно запечатлевались на камеру Такэси Такано и его верным ассистентом, видевшим в этом, без сомнения, историческое событие.
Наруто, стоя поодаль, также внимательно наблюдал за успехами Фины, и в его молчаливом наблюдении был не только долг стража, но и та доля человеческого участия, что всегда жила в его душе, несмотря на все перенесенные им испытания.
Тем временем жизнь на острове шла своим чередом, обретая свой собственный, вынужденный уклад. Нацуки и Маи, взяв сосуды, направились к источнику за пресной водой. Саяка, Карен и Мия, вооружившись знанием местности, добытым в первый день, ушли в лес на поиски пропитания, дабы поддержать силы всего маленького общества.
Дзин же, движимый не столько духом приключения, сколько практической, свойственной ему сметкой, принялся усердно собирать бревна, лелея в душе план построить плот и вернуться на материк, ибо мысли о возможных убытках и недополученной прибыли терзали его куда сильнее, чем мысли о дикой природе.
Мия и Маи, в свою очередь, пытались приобщить Нацуки к таинству приготовления пищи на открытом огне, но сии попытки, увы, всякий раз заканчивались одним и тем же — еда неумолимо подгорала, превращаясь в угли, что вызывало всеобщие вздохи разочарования.
И вот, когда третий день уже подходил к концу и солнце клонилось к горизонту, Наруто, почувствовав потребность в уединении, решил совершить недолгую прогулку. Он направился на другой конец берега, туда, куда еще не ступала нога кого-либо из их группы.
И там, предстающее его взору зрелище вызвало у него столь сильное и мгновенное раздражение, что правая бровь его начала нервно подергиваться, что бывало с ним лишь в минуты глубочайшего негодования.
- «Такэси, — пронеслось в его голове с ясностью, не оставляющей места сомнениям, — вот уж подлинно старый и бесстыжий извращенец». Мысли его текли стремительно и гневно. - «Он заставил нас всех поверить, будто мы затеряны на необитаемом острове! Если бы моя сенсорика не была нарушена и ослаблена после использования «Хирайшин», я бы сразу определил, что мы находимся отнюдь не в безвыходной дали от берега».
Взгляд его скользнул по обнажившейся во время отлива полосе суши, ведущей к материку. - «Этот проклятый участок... он становится островом и кажется необитаемым лишь во время прилива. Но сейчас, во время отлива, до берега можно спокойно дойти пешком, и вода при этом едва ли достигнет колена!»
И в этом горьком прозрении заключалось не только осознание обмана, но и вся тщетность их трехдневных усилий, страхов и надежд, так искусно инсценированных коварным стариком.
И пока Наруто предавался своим гневным и горьким размышлениям, всё общество вновь собралось у вечернего костра, пламя которого отбрасывало причудливые тени на их усталые, но теперь уже более спокойные лица. Ассистент Такэси, разгоряченный выпитым, с комической важностью демонстрировал какой-то неуклюжий танец, в то время как остальные, сидя на песчаной земле, ужинали скромной пищей, добытой в лесу и море.
Карен и Саяка, отрешившись на сей раз от строгости своих обычных ролей, пригубливали крепкое спиртное, которое Такэси, словно по волшебству, извлек неизвестно откуда, чем вызвал всеобщее, хотя и несколько смутное, удивление.
— Чудесно! Верно, ассистент, совершенно верно! — громко, с напускным восторгом проговорил Такэси, подбадривая своего пляшущего спутника. — Эх, — протянула Саяка, осушая залпом свой стакан. — Вкусняшка. — И какое же дивное совпадение, — радостно, потирая руки, воскликнул Такэси, — что целых три ящика с этим благословенным зельем случайно приплыли к нашему берегу! Чудесно! Просто чудесно! — Совпадение? — с холодной, трезвой недоверчивостью проговорила Карен, несмотря на выпитое, сохранявшая ясность ума. — Держи-ка ещё стаканчик, — поспешно перебил её Такэси, снова наполняя её бокал и явно стараясь уклониться от неудобных вопросов.
Он оглянулся назад, где уже выросла внушительная пирамида из пустых бутылок, и лицо его на мгновение исказилось напряженной гримасой. - «Не входило это в мои планы, — с тревогой промелькнуло у него в голове. — Не думал, что леди Карен окажется столь крепкой и продержится так долго, не теряя бдительности».
— Кстати, вспомнила, — с внезапной, несколько запоздалой догадкой произнесла Карен, её взгляд стал более сосредоточенным. — Что-то я Фину-сама и Тацуя-куна не вижу. Да и Наруто-сама куда-то пропал. — О, нет! — с притворным ужасом воскликнул Такэси. — Как я мог упустить их из виду? — Не думаю, что они в опасности, — сказала Карен, уже поднимаясь на ноги с некоторым усилием. — Но я всё же пойду поищу их, на всякий случай. — Нет, нет, нет! — засуетился Такэси, хватая свою камеру с видом человека, готового к самопожертвованию. — Предоставь это мне! Я как организатор этого... э-э-э... вынужденного отдыха, обязан обо всех позаботиться! — А зачем тебе, — с медленным, испытующим недоверием спросила Карен, уставившись на него, — камера для их поиска?
Но тут произошло нечто, совершенно неожиданное и нарушившее течение вечера. Саяка, уже изрядно подвыпившая и утратившая обычную свою сдержанность, с внезапной порывистостью набросилась на Карен. Поведение её стало раскрепощенным до дерзости, и она, смеясь, обняла подругу, едва не повалив её на песок.
— С-Саяка! — воскликнула Карен, пытаясь высвободиться, но её движения были замедленными и неуверенными от выпитого. — Что ты? Что это такое?.. — А я слыхала, — с пьяным, возбужденным хихиканьем проговорила Саяка, прижимаясь к ней, — слыхала, будто у тебя дружок новый появился! — Да от кого ты такое услышала?! — вспыхнув от негодования и смущения, крикнула Карен, но голос её звучал глухо, без привычной твердости. — А ведь у тебя есть я, — почти шепотом, но с странной, пьяной настойчивостью прошептала Саяка, глядя на неё блестящими, влажными глазами. — Зачем тебе кто-то ещё?
И прежде чем Карен успела что-либо возразить или оттолкнуть её, Саяка, движимая внезапным, ничем не сдерживаемым порывом, поцеловала её прямо в губы. Это действие, столь стремительное и необузданное, повергло Карен в полный, ошеломленный ступор. Она замерла, не в силах ни ответить, ни сопротивляться, её сознание, и без того затуманенное хмелем, окончательно отказалось понимать происходящее.
Такэси же, улучив этот драгоценный, скандальный миг, с лихорадочной поспешностью поднял свою камеру и принялся снимать разворачивающуюся перед ним сцену со всех возможных углов, как одержимый.
— Отлично! — бормотал он себе под нос, не отрывая взгляда от видоискателя. — Просто великолепно! А теперь... теперь надо сделать лучшую съёмку леди Фины... Не упустить бы момент...
Но планам его не суждено было сбыться. Внезапно раздался голос его ассистента, который, оказавшись в столь же, если не в большей, степени опьянен, с невнячным возгласом повалил самого Такэси на песок, едва не выбив из его рук драгоценную аппаратуру.
— Мастер! — бессвязно пробормотал ассистент, обнимая его. — Ему-то кто налил?! — с искренним и резким раздражением воскликнул Такэси, пытаясь высвободиться из объятий своего верного, но неуместного слуги. — Кто этому засранцу налил, я спрашиваю?! — Мне его стало так жаль, — беззаботно, сквозь смех и поцелуи с Карен, ответила Саяка. — Он же весь вечер отплясывал для нас, бедняга. Нужно же было его подбодрить! — Ему пить категорически противопоказано! — почти зарыдал Такэси, окончательно запутавшись в конечностях своего ассистента и понимая, что его грандиозные режиссерские замыслы рушатся на глазах из-за непредвиденной и абсурдной помехи.
А неподалеку от шумного и беспорядочного веселья, на темном утесе, омываемом тихими всплесками ночного прибоя, расположились Тацуя и Фина. Они сидели в молчании, обратив лица к морю, где горизонт едва освещался холодным светом поднявшейся луны. Лишь лунная дорожка, легшая на водную гладь трепещущей серебряной полосой, позволяла что-либо разглядеть в окружающем мраке. Внизу, у подножия утеса, прислонившись спиной к прохладному камню, стоял Наруто. Он также наблюдал за морем, но его острый, как у зверя, слух улавливал каждое слово, произносимое наверху.
— Спасибо тебе, — тихо, но отчетливо проговорила Фина, нарушая тишину. — Летние каникулы были такими веселыми и незабываемыми... благодаря тебе, — добавила она, и в голосе ее звучала искренняя, теплая признательность. — Я же... ничего особенного не сделал, — с привычной для него скромностью отозвался Тацуя, чувствуя, как от этих слов на его щеках разливается легкий жар. — Ты научил меня плавать, Тацуя, — напомнила ему Фина, и в ее словах была та важность, которую она придавала этому, казалось бы, простому умению. — Потому что ты, Фина, упорно старалась, — мягко ответил он и, движимым внезапным, нежным порывом, ухватил ее за кончик носа. — Ты снова... — начала было она с легким, смущенным укором, но не закончила. — Спасибо тебе, Фина, — неожиданно поблагодарил её Тацуя, и в его голосе прозвучала такая глубокая серьезность, что Фина лишь удивленно моргнула, не понимая, за что он ее благодарит. — Тацуя... — снова вырвалось у нее, уже как вопрос. — Ты... удивительная, — начал он, подбирая слова. — Ты ставишь себе цель и усердно трудишься ради её достижения, невзирая ни на что. И, знаешь... Думаю, это придает и мне смелости.
Он замолчал на мгновение, глядя на далекую, холодную Луну, висевшую в небе.
— Я всегда думал: если буду много учиться и работать, то смогу, как и мой отец, попасть туда. Но... где-то в глубине сердца, я множество раз говорил себе: «Неважно, сколько ты стараешься, тебе не достичь этого».
От услышанного Наруто внизу негромко цокнул языком, и на его лице мелькнуло выражение легкого раздражения, вызванного этой готовностью опустить руки, столь знакомой ему по его собственным юношеским сомнениям.
— Но после того как я встретил тебя, — продолжил Тацуя, и голос его вновь обрел твердость, — и увидел, сколько всего ты преодолела и сделала... Думаю, я наконец понял. Понял, что, возможно, маловато старался. Но теперь... Я попаду на Луну. Обязательно.
Он с силой протянул руку к сияющему диску, как бы заключая с ним новый, нерушимый договор.
— Почему ты туда так стремишься? — спросила Фина, глядя на его решительный профиль. — Я обещал кое-кому, — тихо ответил Тацуя, и в этих словах прозвучала вся тяжесть давнего, детского обета. — Очень давно.
У Наруто, прислушивавшегося к их разговору, непроизвольно приподнялась бровь. «Похоже, что старое обещание сковывает его, — пронеслось в его голове с внезапной ясностью, — точно так же, как когда-то мое обещание вернуть Саске сковывало меня ради Сакуры. Но битва с Кагуей и тот странный, искаженный мир Геминар... они избавили меня от этого груза, показав, что некоторые обещания... должны быть пересмотрены самой жизнью».
Флэшбэк, тринадцать лет назад. Над городом Мицурагасаки лежала глубокая, непроглядная ночь. Луна, чей свет обычно так мягко озарял землю, на сей раз была сокрыта за пеленой черных, тяжелых туч, словно сама природа отвернулась от этого места. С неба беззвучно падал снег, крупный и пушистый, и в его неторопливом, неумолимом падении было что-то похоронное, словно вся вселенная в скорбном молчании оплакивала чью-то утрату.
На одной из занесенных снегом скамеек, под одиноким фонарным столбом, сидела маленькая девочка с волосами цвета лунного серебра. Она была укутана в тонкое пальто, и снег уже успел покрыть её плечи и голову белым саваном. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий, и казалось, всё её хрупкое существо растворялось в этом холодном, безжалостном мире.
Фонарь был единственным источником света в окружающей её тьме, но свет его был жёлтым и тусклым, он освещал пространство для обзора, но не давал ни капли надежды, за которую можно было бы ухватиться исстрадавшейся душе.
И пока девочка плакала, к ней подошёл мальчик с каштановыми волосами. Он заметил её одинокую фигурку в этом белом безмолвии и, движимый внезапным порывом детского сострадания, приблизился.
— Эй, — тихо произнёс он, чтобы не испугать её. — Почему ты плачешь? — Мама… — едва выдохнула девочка, не поднимая головы. — Умерла… Я её больше никогда не увижу.
Мальчик не стал говорить пустых слов утешения. Вместо этого он, с серьёзным видом, свойственным детям, когда они совершают некий важный ритуал, ущипнул девочку за нос. Та вздрогнула и наконец подняла на него удивлённые, полные слёз глаза.
— Это… чтобы приободрить тебя, — с той простой, не требующей доказательств верой, что бывает только у детей, объяснил мальчик. — Так меня моя мама научила.
Его слова удивили девочку, но следом за удивлением пришло новое, горькое понимание.
— Но… — прошептала она, и на её лице появилась кривая, фальшивая, совсем не детская улыбка, — она умерла вчера. Моя мама.
Он смотрел на неё, и его собственное горе, до сих пор таимое где-то глубоко внутри, вдруг прорвалось наружу. Его старания казаться сильным рухнули в одно мгновение.
— Я её… тоже не увижу, — выдавил он из себя, и тут же почувствовал, как по его щекам, горячим и колючим, покатились слёзы, которые он так долго сдерживал.
И вот они сидели вдвоём на заснеженной скамье, под одиноким фонарём, двое детей, объединённых внезапно обрушившейся на них вселенской скорбью, и тихо плакали, отдавая свою боль холодному, безразличному снегу и тёмной, безлунной ночи. В этом мгновении они не были чужими; они были просто двумя душами, нашедшими друг в друге тихую гавань в бушующем море горя.
Мальчик, не в силах более сдерживать нахлынувшие на него чувства, вдруг разрыдался, и слёзы его, горячие и горькие, потекли по озябшим щекам. Девочка, сама только что плакавшая, увидев его отчаяние, инстинктивно потянулась к нему, желая утешить, но сама, не справившись с собственной болью, снова разразилась рыданиями. Их слёзы были в тот миг не просто детской реакцией на горе; то был единственный язык, способный выразить ту страшную пустоту, что внезапно разверзлась в самых недрах их юных душ. Ибо потеря близкого — это не шум и крик, но оглушительная тишина, что обрушивается на сердце. Это привычка обернуться, чтобы поделиться чем-то сокровенным, и внезапное, пронзающее душу осознание, что тебя уже никто не услышит, и слова твои повиснут в безвоздушном пространстве, не найдя отклика.
В этом горьком, совместном плаче была заключена вся хрупкость и трагичность человеческого бытия. Они плакали не просто о смерти, как о факте, но о тысячах будущих, что в одночасье оборвались, так и не успев сбыться. Они оплакивали несделанные звонки, непроизнесённые слова любви и благодарности, несбывшиеся мечты, которые отныне навсегда останутся с ними, как незаконченные предложения в книге их жизни. Та картина мира, что ещё вчера была цельной, ясной и надёжной, вдруг дала глубокую трещину, и сквозь неё навсегда утекало светлое, тёплое прошлое, оставляя в настоящем лишь пронизывающий до костей холодный ветер тоски и одиночества.
И вот, в этот самый миг, их общие слёзы стали тем самым живым мостом, что перекинулся через всю бездну их боли. Одиночество, рождённое утратой, было всепоглощающим, но в этом совместном, искреннем плаче они нашли странное, необъяснимое утешение. Они внезапно поняли, что боль их — общая. Что память об ушедших матерях живёт теперь не в одиночку в каждом из них, но в них обоих, и пока они помнят вместе, пока делятся этим грузом, частичка тех, кого они любили, не умрёт окончательно. Это была не просто печаль; это была глубокая, щемящая благодарность за те мгновения счастья, что были им подарены, и леденящий душу ужас от осознания, что новых мгновений, улыбок и ласковых слов уже не будет никогда.
Их слёзы в тот вечер не были проявлением слабости; они были единственным возможным языком, когда все прочие слова оказывались бессильны и пусты. Это был молчаливый, древний ритуал прощания, в котором они дарили друг другу самое важное и ценное в мире — безмолвное признание права на слабость и немое обещание, что в этом невыносимом горе они отныне не одиноки. Общая потеря с жестокой ясностью напомнила им о хрупкости всего живого и о той великой, неумолимой истине, что самая острая, разрывающая сердце боль — есть лишь обратная, неизбежная сторона самой сильной и самоотверженной любви.
Успокоившись, два ребёнка, объединённые внезапно обретённым пониманием боли и утраты друг друга, сидели на заснеженной скамье, крепко держась за руки. Эта простая, инстинктивная поддержка была для них в тот миг единственной опорой в рухнувшем мире.
— Мы, кажется, очень много плакали, — проговорил мальчик, всхлипывая. — Да, — тихо согласилась девочка. — У меня уже даже слёз не осталось, — признался он, вытирая лицо рукавом. — И у меня, — отозвалась девочка. — Моя мама... она часто водила меня гулять в этот парк, — поделился мальчик, глядя на занесённые снегом деревья. — Значит, твой дом здесь, рядом? — спросила девочка. — Да, — кивнул он. — А где живёшь ты?
Девочка молча подняла руку и указала пальцем на небо, туда, где должна была быть луна, скрытая тучами.
— Луна? Ух ты! — воскликнул мальчик. — Я Асагири Тацуя. А ты? - Но едва девочка собралась назвать своё имя, как из темноты донёсся громкий окрик: — Она здесь!
К ним бежали трое мужчин в строгой форме, видимо, охрана, что разыскивала девочку повсюду.
— Слава Богу, вы целы и невредимы! — произнёс один из них, тяжело дыша. — Пройдёмте с нами, пожалуйста, — мягко, но настойчиво попросил другой.
Тацуя, сидевший рядом, инстинктивно встал, заслоняя собой девочку.
— Кто вы такие? — спросил он, и в его детском голосе зазвучали нотки защиты. - Охранники, уже собиравшиеся грубо отодвинуть мальчика, остановились, услышав властный голос девочки: — Стойте!
Её тон резко переменился, в нём появилась непривычная твёрдость.
— Спасибо тебе, — тихо сказала она, поворачиваясь к Тацуе. — Но мне пора возвращаться. — Назад... на Луну? — с трудом выговорил он. — Да, — был короткий ответ. — Я... я тебя больше не увижу? — дрогнувшим голосом спросил Тацуя.
Девочка в ответ лишь потупила взгляд, и её молчание было красноречивее любых слов.
— Нам пора идти, — напомнил один из охранников, беря её за руку. - И тогда Тацуя, чувствуя, как его сердце разрывается от внезапного осознания новой, ещё одной потери, крикнул им вслед, изо всех сил, чтобы его услышали: — Тогда... тогда я приеду к тебе! Я буду учиться, сколько смогу! И буду стараться изо всех сил, чтобы попасть на Луну! Обещаю тебе! Поэтому... поэтому не забывай меня!
Его слова, полные детской, но безграничной решимости, терялись в ночи, но он знал, что дал обет, который определит всю его дальнейшую жизнь. Конец флэшбэка.
Наруто, стоявший в тени утёса и внимавший истории, что разворачивалась над ним, невольно стиснул зубы. Тишина, повисшая после слов Тацуи, была густой, тяжёлой и многозначительной, наполненной невысказанным. Сам Наруто, обычно столь живой и стремительный, замер, и вся его оживлённость куда-то испарилась, сменившись непривычной, сосредоточенной и глубокой серьёзностью.
- «Сирота... с рождения».
Эти простые, детские слова, сорвавшиеся когда-то с губ маленького Тацуи, отозвались в его собственной душе глухим, болезненным эхом. Он не просто понял их умом; он ощутил их на вкус — старый, горький и пыльный, словно воздух в заброшенной, давно никому не нужной квартире. Он смотрел на них, на этих двоих, нашедших друг друга в холодном ночном парке, и видел перед собой не просто милую историю первой встречи. Он видел в ней — словно в чистом, беспощадном зеркале — отражение собственного одинокого детства.
Ему виделись те самые пустые качели, на которых некому было его качать. Он вновь чувствовал ту же гнетущую тишину в четырёх стенах, где некому было встретить его после школы, спросить, как дела, обнять. И в этом наивном, но исполненном недетской решимости обещании мальчика «добраться до самой Луны» он слышал знакомое, отчаянное и упрямое желание маленького Наруто — найти того единственного человека, кто поймёт, кто примет, цепляясь для этого за любую, даже самую призрачную и фантастическую возможность.
Наруто не смотрел на них с жалостью. Нет, он смотрел на них с глубочайшим, пронзительным узнаванием. В их общей утрате, в этой ране, нанесённой им жизнью так рано, он видел не слабость, но невидимую, прочнейшую нить, что связала их души — ту самую, что когда-то, в его собственной жизни, связала его с Ирукой-сэнсеем, с Саскэ, со всеми, кто стал ему семьёй не по крови, но по духу.
И пока эхо детского голоса Тацуи, дававшего своё обещание, ещё витало в ночном воздухе, Наруто, не произнося ни слова, дал себе новое, сокровенное обещание. Обещание защищать эту хрупкую, выстраданную связь, что родилась из общей боли и что для них, сирот, познавших холод одиночества, была и останется ценнее всех сокровищ мира.
— Я так и не услышал тогда её имени, — тихо, словно размышляя вслух, проговорил Тацуя, и в голосе его звучала вся горечь той давней, детской потери.
Но тут его внезапно осенило, и он с новым, пронзительным пониманием посмотрел на Фину, сидевшую рядом.
— Меня зовут Фина, — словно отвечая на его немой вопрос, с мягкой, просветлённой улыбкой произнесла девушка. — Фина Фам Эртлайт. — Фи-на... — медленно, по слогам произнёс Тацуя, и в этом простом имени для него вдруг ожила вся та далёкая, снежная ночь. — Так это... это была ты. — Прости меня, — тихо сказала Фина, опуская глаза, — что не смогла тогда назвать тебе своего имени. Но имя... оно нечто большее, чем просто слово для членов королевской семьи. После смерти мамы, — продолжала она, и её голос дрогнул, — я не могла успокоиться и всё плакала. И тогда отец, желая оградить меня от горя, отправил на Землю — подальше и от Луны, и от всех воспоминаний, что терзали моё сердце. Но и здесь я не переставала плакать... пока не встретила тебя той ночью. — Вот дела... — смущённо проговорил Тацуя, по привычке потирая затылок, и в этом простом жесте была вся его растерянность перед невероятным стечением обстоятельств. — Я никогда не собиралась говорить тебе этого, я хотела, чтобы ты забыл обо мне, — призналась Фина, и в её глазах читалась сложная смесь вины и нежности. — Но... ты всё это время стремился выполнить своё обещание. — Нечестно это, Фина, — покачал головой Тацуя, но на его лице появилась тёплая, широкая улыбка, сметающая всю горечь. — Ты прибыла сюда раньше, чем я смог добраться до Луны. Но я всё равно бесконечно рад... бесконечно рад встретить тебя снова. — И я тоже, — прошептала Фина в ответ, и её улыбка стала ещё лучезарнее. Она бережно, почти с благоговением, взяла его руку в свою.
Наруто, всё это время незримо присматривавший за ними из тени, понял, что его присутствие здесь более не нужно. Он видел, какую глубокую, выстраданную связь обрели эти двое, и не смел нарушать их уединение. Бесшумно отступив, он ловко взобрался на толстую ветку ближайшего дерева и устроился там, чтобы отдохнуть. Однако сон не шёл к нему. Слишком много горьких, откровенных истин пришлось ему узнать за эту ночь, и каждая из них отзывалась в его собственной душе эхом давно знакомой, но оттого не менее острой боли.
