Святой рыцарь 2.

Луна, в её холодном, безвоздушном величии, именуемая Королевством Сфера. В одной из бесчисленных зал дворца, в кабинете, уставленном не столько предметами роскоши, сколько тяжким грузом власти, в глубоком кресле сидел король, Лионес Тео Эртлайт. Не столько сидел, сколько пребывал в нем всем существом своим, измождённым годами правления. Перед ним, на полированной поверхности стола, лежали фотографии — хрупкие островки ушедшего времени. Он вглядывался в черты дочери, принцессы Фины Фам Эртлайт, запечатлённые в те безмятежные, детские годы. И в душе его, холодной и усталой, шевельнулось что-то похожее на тепло. - «Фина… — прошептал он, и губы его, привыкшие отдавать приказания, дрогнули. — Какая прекрасная, какая непричастная ко злу улыбка». Но мысль эта, едва родившись, была прервана резким, бездушным голосом диспетчера, доложившего, что принцесса Фина на линии с отчётом. Исчезло мгновенное умиление, и король, вновь ставший государем, коротко приказал: «Соедините». На матовой поверхности экрана возникло живое, дышащее энергией лицо дочери. И король, силясь вернуть тому мгновению утраченную простоту, произнёс: - «Хорошо выглядишь, Фина». - «Отец, я также рада видеть тебя в добром здравии», — отозвалась она, но в глазах её он уже прочёл ту самую отстранённость, что разделяла их не просто как отца и дочь, но как монарха и наследницу. Он спросил её о Земле, и она ответила, что та добра к ней. И он, чувствуя, как нарастает в нём главное, тягостное, сказал: «Ясно. Но не должно забывать тебе и о долге своём. Не слишком перетруждайся». В этих словах звучала и искренняя, отцовская забота, и холодный расчёт правителя. Она же, словно не слыша второго, заговорила о чае, о разговоре, о Сифилии — этом памятном слове, связанном с памятью покойной матери. И сердце короля сжалось от внезапной боли. - «Да, — медленно проговорил он, погружаясь в воспоминания. — Это в точности её слова. И проект «Станция» — дело, которое она жаждала завершить». - «Мама хотела того же», — подтвердила Фина, и в голосе её послышалась надежда. - Но король, опомнившись, тут же воздвиг между ними стену долга: - «Не стоит спешить. Сие есть дело будущей королевы и избранника её». Он видел, как нахмурилось прекрасное чело дочери, но продолжал твёрдо, обрекая себя на её ненависть: - «А для сего надлежит нам преуспеть в переговорах об обручении с кланом Клюгель». - «Постой, отец! — вскричала она, и голос её прозвучал для него как нож. — Я уже отклонила их предложение ещё до отбытия на Землю». - «Что же именно не угодно тебе в нём? — спросил он, и в голосе его зазвучали знакомые ей ноты холодной, неумолимой логики. — Престиж семьи его или личная образованность? Зри, тут не к чему придраться». - «Но он…» — начала она, ища слова, чтобы выразить то, что не поддаётся расчёту, — чувство, отвращение, простую человеческую неприязнь. - «Ни слова более! — властно прервал он её, ибо боялся этих невысказанных чувств более, чем открытого бунта. — Политика не есть лишь компромиссы. Ты должна ведать, как выглядит иная сторона вопроса. Не согласна ли?» - Он ждал ответа, спора, но получил лишь молчание, полное упрёка: - «Закончим на сём наш разговор, — проговорила она, и каждая буква дышала ледяным недовольством. — До встречи». Связь прервалась. Король откинулся на спинку кресла, и в наступившей тишине кабинета лишь слышалось тяжёлое биение его сердца. - «Неприятная проблема…» — прошептал он пустому пространству, но в глубине души сознавал, что проблема эта была не неприятной, а глубоко трагической, ибо разрешить её можно было, лишь сломав одну из двух воль — свою или дочери. В доме семьи Асагири, в столовой, где воздух был густ от невысказанных мыслей и тягостных чувств, за столом, освещённым мягким светом лампы, ужинало пятеро. Но душевное состояние их было столь различно, что, казалось, они находились в разных комнатах, разделённые невидимыми, но прочными стенами. У стены, в тени, отрешённо и неподвижно, как того требовала неумолимая долг, стоял Наруто. Глаза его были закрыты, но не для сна; всё существо его, вся воля была напряжена в одном лишь служении — охране принцессы Фины. Внутренним зрением, той самой сенсорикой, что заменяла ему зрение обычное, он ощупывал пространство вокруг, проверяя каждый уголок на предмет сокрытой угрозы. И хотя тело его было неподвижно, внимание его, подобно невидимому лучу, украдкой скользило по пятерым сидящим за столом, пытаясь измерить не только внешнюю, но и внутреннюю угрозу, исходящую от самих этих душ. И видел он, что Маи и Мия вкушали пищу в относительном спокойствии духа, их лица не были искажены внутренней борьбой. Но над тремя другими — Саякой, Тацуей и Фина — витал незримый, почти осязаемый мрак душевной смуты. С Саякой, кстати, было иначе; она, предупредив брата о необходимости осторожности в борьбе с принцессой, совершила свой нравственный поступок, и теперь, испытывая тягость сестринской заботы, всё же принесла ей с некоторой долей смирения. Главной её заботой теперь было то, чтобы брат её не совершил новой глупости. Принцесса же Фина, после того рокового разговора с отцом, вся была во власти тоски и смятения; на душе её скреблись кошки, и никакой ужин не мог рассеять той горечи, что поднималась у неё в горле. Но более всех удручён и подавлен был Тацуя. И хотя лампа ярко горела над столом, свет её, казалось, не в силах был разогнать тот особенный, личный мрак, что сгустился вокруг него. Невидимый, но тяжкий груз давил на его молодые плечи, сгибая их, и настолько невыносима была эта тяжесть, что он даже не притронулся к еде, стоявшей перед ним. Слова сестры, должно быть, легли на его душу с страшной силой, открыв ему всю сложность и неизбежность тех уз, в которые он был вовлечён. Внезапно тишину разорвал обыденный, до странности простой в этой атмосфере всеобщего напряжения, голос Фины: — Мия, будь добра, соевый соус, — попросила она, и в голосе её слышалась попытка вернуться к нормальности, к простым вещам, которые одни только и могли сейчас служить опорой. — Да, — отозвалась Мия, передавая ей бутылочку. — Спасибо, — поблагодарила Фина. И этот незначительный, житейский обмен репликами, эта просьба и эта благодарность, прозвучали в тяжёлой тишине комнаты с особенной выразительностью, лишь подчеркнув всю глубину того душевного разлада, который царил в сердцах собравшихся. Мрак, витавший над столом, не рассеивался, но, напротив, сгущался и тяготел, и казалось, что самый свет в комнате вот-вот не выдержит этого напора душевной тяжести и потемнеет, не в силах бороться со всепоглощающей тьмой, исходившей из сердец собравшихся. — Благодарю за ужин, — тихо, но отчётливо проговорила Фина, положив палочки на хасиоки с тем окончательным и спокойным жестом, который не предвещал ничего доброго. И, обращаясь ко всем и ни к кому в частности, она добавила: — Я уже говорила Саяке, что с завтрашнего дня буду жить в посольстве. И пока не буду ходить в школу. Сие известие поразило Маи и Мию, как гром среди ясного неба. Они даже вскочили с своих мест с таким порывистым движением, что стулья их, звеня, опрокинулись на спинки. — Фина-сан, вы уезжаете? — воскликнула Маи, и в голосе её слышалась неподдельная, почти детская тревога. — У нас вам что-то не нравится? Но прежде, чем Фина могла ответить, Саяка, как старшая и более понимающая всю сложность положения, поспешила вмешаться, и в голосе её звучала не столько правда, сколько желание оградить других от горькой правды: — Да нет же, — сказала она твердо. — У Фины-сан множество общественных обязанностей. В посольстве ей будет гораздо легче их исполнять. — Я обязательно вернусь, — подхватила Фина, и в словах этих, обращённых к Маи, была и ласка, и обещание, и какая-то невысказанная печаль. — Так что держите в порядке мою комнату. Сердце Маи, простодушное и открытое, легко отозвалось на эту надежду. — Вот как, — проговорила она с облегчением и, движимая внезапной радостью, снова бросилась к столу, но, не ощутив стула, с нелепым и жалким стуком грохнулась на пол. И в этой маленькой неловкости была вся её искренняя, незамысловатая натура. Фина же, уже вернувшись к своей роли, приказала Мие начинать собирать вещи, указав взять лишь самое необходимое. Та покорно ответила: - «Будет сделано, принцесса», — но в душе её, вероятно, шевельнулся вопрос о её собственном месте в этом новом порядке. И она осмелилась его задать: «А я?» — Ты остаёшься здесь, Мия, — объяснила Фина, и в объяснении этом, столь разумном и политичном — дабы не ставить в неловкое положение тамошний персонал — сквозь холодную необходимость проглядывала и капля человеческой заботы. — Поэтому со мной пойдёт Наруто. - Мия, смущённая, пробормотала: - «Что вы…» — и, желая как-то продлить мгновение прощания, протянула принцессе её кружку — простой, но дорогой сердцу предмет, связующий её с этим домом. — А вот, не забудьте её. Фина потупила взгляд, и в этом движении была целая борьба между привязанностью и долгом. — Не предмет первой необходимости, — проговорила она, отсекая себя от этой маленькой слабости. — Понимаю, — тихо ответила Мия, смиряясь. - Но Маи, не способная смиряться, не удержалась: - «Но… Без вас здесь будет не так весело». - И тут в разговор вступил Тацуя, до сего момента хранивший тягостное молчание, и слова его прозвучали с внезапной резкостью: — Маи, — сказал он, — это её долг. Не будь такой эгоисткой. Наруто, стоявший в тени, чуть заметно приподнял бровь. И в душе его, холодной и наблюдательной, родилась ясная, как математическое вычисление, мысль: - «Кто бы говорил? Ведь сам же хочешь, чтобы она осталась, только не решаешься сказать. Потому что кишка тонка. Боишься собственного чувства, как огня». — Знаю, — покорно отозвалась Маи. И тогда Тацуя, желая окончательно утвердить и в себе, и в других эту неумолимую истину, с тяжестью на сердце, подавляя подступавшие к горлу эмоции, проговорил то, что было для него самым горьким осознанием: — В конце концов, Фина всё равно вернётся на Луну. Она — принцесса. В этих словах заключалась вся безжалостная разница их положений, вся неизбежность предопределённой судьбы, которая давила на них, как тот самый мрак, что не мог разогнать даже самый яркий свет лампы. Наступившее утро не принесло с собой облегчения; оно лишь осязаемее проявило ту пустоту, что образовалась в доме Асагири с отбытием двух его обитателей. Отъезд Наруто и принцессы Фины совершился на рассвете, столь тихо и неприметно, что казался не житейской переменой, но таинственным, почти призрачным исчезновением, которое не потревожило сон остальных. Саяка, женщина с характером твёрдым и привыкшей нести свой крест без лишних вздохов, также, исполнив утренние обязанности, удалилась по своим делам, и в строгости её лица читалось сознание исполненного долга, заглушающее шепот какой-то иной, невысказанной тревоги. Когда Тацуя спустился в столовую, тяжёлая атмосфера отсутствия встретила его прежде, чем он успел что-либо произнести. «Доброе утро всем,» — проговорил он, подавляя в себе целую бурю противоречивых чувств, в которых смешались обида, тоска и смутное сознание собственной неправоты. - «Доброе утро, братик,» — отозвалась Маи, и в голосе её звенела ещё не успевшая осесть, легковесная печаль. - «Доброе утро,» — добавила Мия, и её слова, как и её движения, были исполнены той практической озабоченности, что служит верным щитом от гнетущих размышлений. - «Похоже, что сестра, Наруто-сама и Фина-сан уехали ещё до того, как мы проснулись,» — предположила Маи, вслух озвучивая то, что и так было очевидно для всех, но от чего на сердце от этого не становилось легче. - «Вам нужно поспешить и позавтракать, а то в школу опоздаете,» — сказала Мия, пытаясь вернуть бытию его привычное, размеренное течение, в котором завтрак и дорога в школу были надёжными вехами, отвлекающими от душевной смуты. Тацуя молча подошёл к столу. Взгляд его невольно, помимо воли, упал на то место, где обычно сидела Фина, и ему вдруг с необычайной ясностью представилось её отсутствующее лицо. Затем глаза его скользнули к буфету, и он увидел там оставшуюся кружку Фины — одинокую и неприкаянную, стоявшую на полке, словно забытый символ её недавнего присутствия. И эта маленькая, незначительная деталь — этот забытый предмет, этот немой свидетель вчерашнего разговора и её отказа взять его с собой — поразила Тацую сильнее всяких слов. Она свидетельствовала не просто об отъезде, но о решительном разрыве, о сознательном оставлении behind частицы этой жизни. Это заставило Тацую нахмуриться, и в душе его поднялось тягостное, неясное чувство, в котором раскаяние и досада боролись с глубокой, безысходной грустью. Путь, который они проделывали каждый день и который должен был быть до мелочей знакомым, сегодня казался чужим и безжизненным. И самая оглушительная была тишина. Обычно её заполняли лёгкие шаги Фины, отставшей на полшага, её ровное, спокойное дыхание или те случайные, ни к кому не обращённые замечания, которые Тацуя ловил с жадностью и бережно хранил в памяти, как некий драгоценный секрет. Теперь же была лишь глубокая, бездонная тишина, нарушаемая разве что легкими, почти неслышными шагами Маи, которая шла рядом, украдкой и с трепетом поглядывая на брата, словно пытаясь прочесть на его лице те чувства, которые он так тщательно скрывал. Он не смотрел по сторонам. Взгляд его, мутный и невидящий, был устремлён вперед, но не видел ни суетливых прохожих, ни знакомых фасадов домов. Он видел лишь одну лишь пустоту. То самое место слева от себя, где всегда, по негласному закону их совместного бытия, должна была находиться она, теперь было лишь холодным, бездушным пространством, заполненным утренним воздухом. И эта пустота, казалось, звенела в его ушах навязчивой, неумолкаемой нотой. Все те сложные, противоречивые эмоции, которые он так старательно подавлял в себе с самого утра, теперь наслаивались друг на друга, давя на душу с тяжестью свинцовых пластин. Сначала его осаждали призрачные ощущения. Ему поминутно чудился её легкий, серебристый смех где-то за спиной, или мерещился на мгновение её знакомый силуэт в пестрой уличной толпе. Он ловил себя на том, что бессознательно замедляет шаг, как бы давая ей возможность догнать его, или невольно оборачивался, чтобы поделиться каким-то мимолётным наблюдением. И каждый такой нечаянный, инстинктивный порыв жестоко обжигал его стыдом и горьким осознанием своей ошибки. Он был подобен тому несчастному, кто, лишившись конечности, всё ещё испытывает в ней фантомную, изводящую боль. Затем в душе его поднялся гнев, но гнев, обращенный не на внешний мир, а внутрь, на самого себя. Он не испытывал ни малейшей досады на Фину; вся ярость его была направлена на собственную персону. Он злился за каждое несказанное слово, что застревало в горле от гордыни и нерешительности, за каждый взгляд, который он в нужный момент отводил, за свой малодушный страх. Этот утренний путь в школу превратился для него в мучительную процессию, в безостановочное перечисление всех его жизненных неудач и упущенных возможностей. «Зачем я промолчал тогда? Отчего не нашёл в себе сил остановить её вчера? Как допустил, чтобы она просто ушла?» — без конца терзал он себя. Его терзал и жгучий стыд. Стыд от того, что Маи, эта юная, чистая душа, видит его в таком жалком, растерянном состоянии. Стыд, что его железная, как ему казалось, самодисциплина дала столь постыдный сбой. Он чувствовал себя обнажённым и беззащитным, и это ощущение собственной уязвимости было для него невыносимее любой открытой схватки. А под всем этим клокотал холодный, животный страх. Страх стратега, ясно осознающего, что он потерял ключевую фигуру на своей шахматной доске. Но глубже таился иной, более первобытный ужас — что он потерял её навсегда. Что тот особенный взгляд, который он изредка ловил на себе, та редкая, озарявшая её лицо улыбка, адресованная именно ему, — всё это безвозвратно кануло в прошлое и стало лишь достоянием памяти. Он шёл, судорожно сжимая пальцы в кулаки в карманах своей школьной формы. Лицо его было отполированной до блеска маской полного безразличия, но для Маи, знавшей его как никто другой, он был прозрачен. Напряжённая, неестественно прямая линия его плеч, окаменелая строгость спины и то полное, отчуждённое молчание, которым он встречал её робкие попытки завязать разговор, — всё это громко кричало о той буре, что бушевала в его душе. Этот путь стал для него теперь не дорогой к знаниям, а дорогой в пустоту. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в той самой пустоте, что разверзлась на месте Фины. Он нёс это молчаливое, давящее бремя с собой, и ему предстояло пронести его через весь долгий день, вкладывая в свои объяснения учителю ту ледяную, отточенную учтивость, за которой лишь и можно было укрыть свою сокрушающую боль. И самое ужасное заключалось в том, что никто не видел его кровоточащей раны. А он не мог и не хотел её показывать. Это всепоглощающее одиночество среди шумной толпы сверстников стало для него самым суровым и изощрённым наказанием. И вот, перед тем как учитель начал урок, Тацуя, собрав остатки своей воли, подошёл к нему, чтобы объяснить отсутствие Фины. Учитель, человек немолодой и, должно быть, видавший в своей жизни разные судьбы, выслушал его размеренный, бесстрастный доклад, взглянул на его застывшее, бледное лицо, и в глазах его мелькнуло нечто похожее на понимание. Он всё понял. Понял не только слова, но и ту бездну отчаяния, что скрывалась за этой безупречной, ледяной оболочкой. Учитель, человек уже немолодой, повидавший на своём веку множество юношеских настроений, с лёгким, почти неуловимым удивлением в голосе, проговорил, обращаясь более к самому себе, нежели к классу: — Да уж, и такое в жизни бывает. - Эти простые слова, полные невысказанного понимания, с новой силой жгучим стыдом отозвались в душе Тацуи: — Простите, — проговорил он тихо, опуская голову, и в этом кратком извинении заключалось признание не только в забывчивости относительно доклада, но и во всей той внутренней смуте, которая лишила его обычной собранности. — Ну, хорошо, — учитель, видя его состояние, счел дальнейшие расспросы излишними и даже жестокими. — Так, начнём лекцию. — Да, — лишь односложно смог ответить Тацуя, чувствуя, как тягостное бремя его переживаний становится ещё невыносимее от этого всеобщего внимания и вынужденного возврата к обыденности. За соседней партой между двумя подругами, Мидори и Нацуки, тут же завязался безмолвный, но красноречивый диалог взглядов. — Что-то случилось? — шепотом, полным любопытства, спросила Мидори, кивая на убитый вид Тацуи. — Асагири-кун забыл про свой доклад о Луне? — Знать бы, — так же тихо, сдержанно ответила Нацуки, всем своим видом показывая нежелание погружаться в чужие душевные тайны. Но Мидори, чей живой и поверхностный ум постоянно искал пищи для пересудов, уже заметила подавленность Тацуи и не могла удержаться от соблазна. — Только не говори мне, что это из-за отсутствия принцессы, — с наигранным сочувствием, за которым явно скрывался расчёт выведать пикантную сплетню, прошептала она, и глаза её загорелись неподдельным азартом охотницы, напавшей на след. — Блин, не смотри на меня такими горящими глазами, — с лёгким отчаянием попросила Нацуки, чувствуя, как её втягивают в водоворот, к которому она не питала ни малейшей склонности. - В этот момент голос учителя, ровный и властный, разрезал воздух класса, положив конец шепоту: — Тояма. Читай страницу восемьдесят пятую. Мидори, чьё имя было названо, мгновенно подскочила на месте, и на лице её появилась не растерянность, а какая-то странная, почти радостная оживлённость. — Я забыла свой учебник! — бойко и даже с некоторым торжеством объявила она, видя в этом не досадную оплошность, а неожиданную возможность выйти из-под контроля и продлить своё праздное настроение. — Постой-ка в коридоре, — строго, но без особого гнева приказал учитель, хорошо изучивший её характер. — Сейчас же! — радостно отозвалась Мидори и, словно пуля, вылетела за дверь, всем своим существом выражая не раскаяние, а наслаждение внезапно обретённой свободой. — Не радуйся так, раз уж выгнали, — сухо, уже в её след, бросил учитель, и в классе на мгновение воцарилась тишина, а затем прорвался сдержанный, всеобщий смех. И в этом смехе, добродушном и незлобивом, было странное единение класса перед лицом маленького житейского происшествия, которое на время отвлекло всех от тягостного молчания Тацуи и сложных перипетий его души, погружённой в свои собственные, никому не видимые бури. «Траттория Самон», это тихое пристанище отлаженного труда, которое обычно служило для Тацуи надежным убежищем от всяческих душевных тревог, сегодня не стало для него спасением. Напротив, оно обратилось в новую арену, где с мучительной наглядностью должен был совершиться полный провал его воли и самообладания. Обычно работа сия — с её чёткими, доведёнными до автоматизма движениями, с её простым и ясным ритуалом обслуживания — возвращала ему утрачиваемый порой контроль над жизнью. Но сегодня всё здесь, до последней мелочи, стало лишь зеркалом, отражающим его глубочайшую рассеянность и душевный разлад. Его подавленность, та самая, что гнездилась в глубине сердца, непостижимым образом материализовалась, выплеснувшись наружу вереницей мелких, но тем более красноречивых катастроф. Первой из них стал звонкий хрусталь. Неся тяжёлый поднос с только что вымытой, сверкающей посудой, он вдруг ощутил, как пальцы его, обычно такие надёжные и сильные, на миг — но миг роковой — ослабели. Одна из фужерных тарелок, тонкая и звенящая, дрогнула, соскользнула и полетела вниз. Падение её показалось ему целой вечностью, наполненной гулким, нарастающим ужасом, и завершилось оно оглушительным, пронзительным звоном, что разнёсся по всему залу, заставив смолкнуть все разговоры. Тацуя замер, уставившись на разлетевшиеся по полу осколки, и в этих блестящих осколках ему пригрезились все его собственные разбитые надежды и напрасные упования. Весь его вид излучал в ту минуту не досаду служки, а нечто гораздо более глубокое — полное, почти физическое отчуждение от собственного тела, изменившего ему в самый простой момент. Затем наступил хаос в заказах. Он, чья память почиталась всеми безупречной и почти феноменальной, вдруг начал путать столики. Блюдо, с любовью приготовленное для влюблённой пары, он с каменным, ничего не выражающим лицом поставил перед компанией почтенных пенсионеров; острый мясной соус, густой и ароматный, был с тем же непроницаемым видом отнесён заказчице-веганке. Он не просто ошибался, как ошибется всякий уставший человек; он, казалось, творил некий абсурдный, сюрреалистичный хаос, совершенно не свойственный его ясному и orderly уму, будто сама логика бытия была для него отменена. И наконец, стеною встала его рассеянность. Клиенты по нескольку раз окликали его, чтобы попросить счёт или стакан воды. Он слышал их голоса, но доносились они до него будто сквозь толстое, мутное стекло, из другого измерения. Реакция его была замедленной, тягучей, а взгляд — отсутствующим и пустым. Он физически находился здесь, в зале, среди шума тарелок и людских голосов, но сознание его, его подлинное «я», блуждало где-то далеко: в утренней, звенящей пустоте школьного коридора или же там, за тем памятным ужином, где над их маленьким обществом тяготел нерассеянный полумрак. И вот настала кульминация всего этого тягостного дня — извинения перед самою Самон Такамидзавой. Он подошёл к нему после смены, когда большая часть персонала уже разошлась и в траттории воцарилась та тихая, подведение-итогов вечерняя тишина. Он не оправдывался, не искал витиеватых причин для своего непотребного поведения. Он стоял перед ним с идеально прямой, почти воинской выправкой спины, но взгляд его, полный бездонной усталости и стыда, был упорно опущен в пол. — Такамидзава-сан, — начал он, и голос его, хотя и сохранял ровность, был лишён той привычной, стальной уверенности, что всегда отличала его речь. — Приношу свои глубочайшие извинения за сегодняшнюю работу. Моя непрофессиональность привела к осязаемым потерям для заведения и, что, быть может, хуже, к неудобствам для гостей. Сие совершенно недопустимо. Самон, мужчина зрелый, много повидавший на своём веку и потому проницательный, смотрел на него не с гневом хозяина, чьему делу нанесён урон, но с тою понимающею грустью, с какою взирают на человека, внезапно обнаружившего свою человеческую слабость. Он видел перед собою не разгильдяя, но существо, захваченное и терзаемое глубоким внутренним кризисом, коего причины были ему, Самону, неведомы, но самое существование коего он не мог не признать. — Асагири-кун, — сказал Самон мягко, но твёрдо, и в голосе его звучал не упрёк, а скорее отеческое наставление. — Разбитая тарелка есть всего лишь разбитая тарелка. Её можно заменить, и стоимость её легко исчислить в иенах. Но то, что происходит ныне с тобой… — Он сделал небольшую, многозначительную паузу, давая юноше проникнуться смыслом его слов. — С этим, видишь ли, сложнее. Иногда наилучшая работа, какую может совершить человек, — это дать себе время, чтобы прийти в себя. Истинная сила заключается отнюдь не в том, чтобы игнорировать боль или подавлять её в себе, но в том, чтобы мужественно признать её существование, — добавил он, изрекая мысль, выстраданную долгим опытом жизни. Для Тацуи, чья вся душевная организация была построена на вере в то, что сила коренится в абсолютном самообладании и неусыпном контроле над малейшим движением души, сии слова прозвучали не просто как совет, но как некая ересь, ниспровергающая все основы его миросозерцания. Но в тот вечер, глядя на Самона, на его простое, не осуждающее, а понимающее лицо, озарённое мягким светом висящей над стойкой лампы, Тацуя, быть может, впервые за весь этот бесконечно долгий и мучительный день, почувствовал нечто новое. Он почувствовал, что его душевную рану, эту ноющую, постыдную пустоту, если и не излечили мановением руки, то по крайней мере — увидели. И это малое, молчаливое признание его боли со стороны другого человека, само присутствие этого сочувственного взгляда, стало тем первым, робким шагом, без которого он, быть может, никогда бы не отважился впоследствии сделать шаг второй — признать свою боль самому себе. — Простите за мои ошибки, оя-сан, — проговорил Тацуя, склонившись в почтительном, глубоком поклоне, в котором выражалось всё его смятение и раскаяние, смешанное с усталостью, проникавшею до самых костей. — Просто хорошенько выспись, — посоветовал Самон, и в голосе его, этом простом, житейском наставлении, заключалась не столько деловая рекомендация, сколько глубокая, стариковская мудрость, признающая, что иные душевные раны требуют для своего исцеления прежде всего покоя и забвения. — Да, — коротко и односложно ответил Тацуя, не находя в себе сил для большего, и вышел в наступающие сумерки, которые казались ему отражением его собственного внутреннего состояния. Едва дверь закрылась, как из глубины кухни появился Дзин, сын хозяина, юноша пылкий и непосредственный. — Отец, — обратился он, и в глазах его читалось неподдельное изумление, смешанное с досадой. — Что это сегодня с Тацуей-куном происходит? Путал заказы весь вечер. Ни с того ни с сего разбил тарелки. Похоже, что в душе, он сегодня не здесь. — В этой простой фразе «не здесь» заключалось верное, интуитивное понимание того, что подлинная сущность человека порой пребывает в ином месте, нежели его физическая оболочка. — Просто оставь его в покое, — тихо, но с непререкаемой твердостью ответил Самон, поглядывая на дверь, за которой скрылся его юный работник. — Всё, что мы сейчас можем, так это вычесть за ущерб из твоей зарплаты. — Почему всё этим кончилось, отец?! — воскликнул Дзин, и голос его, сорвавшись на высокую, почти детскую ноту, выдавал всю глубину его обиды и несправедливости. — За что, за что, папа, ответь же мне! — кричал он, уже рыдая, и в этих рыданиях выходила наружу не только досада на вычет из жалования, но и всё смутное, юношеское отчаяние перед непостижимой сложностью взрослой жизни, где душевная боль одного человека оборачивается материальным ущербом для другого. А Тацуя, тем временем, медленно, с поникшей головой, подавленно подходил к своему дому, и каждый шаг его казался невероятно тяжёлым, как будто он нёс на своих плечах всю тяжесть случившегося дня. Он не видел, как в небе, в пронзительной синеве вечернего неба, за ним с холодным, отстранённым любопытством наблюдала Ритлит, существо иного порядка, чьи мысли были столь же далеки от его земных страданий, как звёзды от земли. И в этот миг в сознании её, ясно и отчётливо, прозвучал голос Фиалки, её повелительницы и союзницы: «Так будет лучше всего, Ритлит. Пока они сдерживают себя, мы можем оставаться в тени». И в этих словах, лишённых всякого человеческого сострадания, заключался весь безжалостный расчёт высшей, холодной политики, для которой душевные мучительства отдельного человека были лишь малой и незначительной деталью в великой шахматной партии, разворачивающейся на доске мира. В посольстве Королевства Сфера, в кабинете, уставленном тяжёлыми, солидными вещами, призванными свидетельствовать о мощи и древности рода, за большим рабочим столом, погружённая в чтение официальных бумаг, сидела принцесса Фина. Движения её были точны и размеренны, но в самой этой отточенной правильности внимательный наблюдатель мог бы уловить след глубокой усталости и того душевного оцепенения, которое охватывает человека, силой воли принуждающего себя к деятельности, когда все помыслы сердца устремлены вовне. У стены, в тени алькова, неподвижно, словно не живой человек, но сама статуя безмолвного служения, стоял Наруто. Его закрытые глаза и абсолютная статичность были обманчивы; всё существо его было напряжено в одном — в охране своей госпожи, и внутренний взор его, подобно невидимому лучу, ощупывал пространство, выискивая малейшую угрозу. В соседней комнате, в небольшой служебной буфетной, фрейлина Карен, женщина преданная и добросовестная, готовила для принцессы кофе. Приближалась долгая ночь работы, и горький, бодрящий напиток казался необходимой подмогой утомлённому духу. Уже взяв в руки изящную фарфоровую чашку, чтобы отнести её Фине, Карен с лёгким испугом остановилась: перед ней беззвучно, как тень, возник Наруто. — Что случилось, Наруто-сама? — спросила она, и в голосе её прозвучала тревога, ибо появление телохранителя в этих внутренних покоях всегда означало нечто чрезвычайное. — Карен-сан, — голос его был ровен и лишён всякой эмоции, как и его лицо. — Позвольте мне отнести эту чашку. — Я могла бы и сама, — возразила Карен, несколько озадаченная такой простой просьбой. — Да, — согласился он. — Но у меня появилась одна догадка, и я желаю её проверить. — Догадка? — не поняла Карен, всё более изумляясь. И тогда Наруто, с той проницательностью, что развивается у людей, обречённых на вечное молчаливое наблюдение, начал излагать свои мысли, и слова его были подобны острым лезвиям, разрезающим покров внешних приличий. — Я сознаю, что Фина есть будущий матриарх Сферы и всё, что из сего следует, — начал он. — Но, проживая в семье Асагири, она, сама того, быть может, не сознавая в полной мере, привязалась к Тацуе. А если изречь ещё проще, то Фина стала почти что в целом зависеть от него. — Это невозможно! — воскликнула Карен, и рука её непроизвольно дрогнула, едва не расплескав кофе. Мысль эта показалась ей столь чудовищной и несвоевременной, что грозила опрокинуть все её представления о долге и приличиях. — Прошу вас, не шумите, — спокойно остановил её Наруто. — Я всего лишь высказал свои наблюдения. — Неужели Фина-сама и Тацуя-кун… — прошептала Карен, не в силах договорить страшную для неё мысль. — Испытывают друг к другу чувство? Да, — с холодной, почти хирургической точностью подтвердил Наруто. — Но ни первая, ни вторая не признаются в сем из-за положения своих статусов. Также пред Тацуей стоит страх. Он боится признаться, сделать первый шаг. — Если об этом узнают на Луне, то это может вызвать дипломатический скандал, — с ужасом проговорила Карен, мысленным взором уже видя гнев знатных семейств и облако немилости, сгущающееся над её госпожой. — Я не вижу проблемы, если учитывать, что отец Фины, король Лионес Тео Эртлайт, родом с Земли, — невозмутимо возразил Наруто. — Откуда вам это известно? — шёпотом, полным изумления и страха, спросила Карен. — Сия информация держалась в строжайшем секрете. Даже высокопоставленные семьи об этом не ведают. — Фина всё время пребывает в моём диапазоне сенсорики, дабы я мог знать, нет ли врагов, и вмешаться в случае опасности, — объяснил он с той же методичностью. — Таким вот образом, я и узнал о семейном древе Фины. Что же касается высокопоставленных семей… Если речь идёт о клане Клюгель, то сей клан есть самая большая угроза для вашей Сферы. Сей клан — как чума. И если его не ликвидировать, то события двадцатилетней давности повторятся. — Если мы сейчас их обвиним, то это может вызвать раздор, — робко заметила Карен, с ужасом помышляя о последствиях. — Пусть кто-то из ваших подчинённых проведёт расследование о смерти Сефилии, — предложил Наруто, и в голосе его впервые прозвучали твёрдость и решимость. — Я уверен, что смерть её не случайна. Ибо в Сфере есть те, кому жизнь её была невыгодна. И в этих словах, произнесённых в тишине буфетной, заключалась не просто догадка, но целая программа действий, грозившая перевернуть всё установившееся политическое равновесие и обнажить тайные пружины, двигавшие судьбами королевства. Наруто, с свойственной ему бесшумной точностью, взял чистую фарфоровую чашку и налил в неё свежего, душистого чая, ибо чай в первой чашке, забытой и покинутой, уже остыл, утратив свой бодрящий жар, подобно иному чувству, оставленному без внимания. С этим новым подношением он направился к Фине и, не говоря ни слова, поставил чашку на стол рядом с принцессой, погружённой в свои бумаги. Всё это действие, простое и обыденное, с напряжённым вниманием наблюдала Карен, стоявшая в дверях и всё ещё не оправившаяся от недавнего разговора. И тогда случилось нечто, что поразило обоих, как тихий, но внезапный удар грома. Принцесса, не поднимая глаз от документов и движимая, вероятно, глубокой, бессознательной привычкой, тихо проговорила: — Спасибо, Тацуя. В ту же секунду у Наруто, этого воплощения невозмутимости, почти неуловимо приподнялась бровь, выражая безмолвное, но крайнее изумление. Такое же движение, но более явственное, совершилось и на лице Карен, наблюдавшей за всей этой сценой с возрастающим трепетом. Фина же, подняв наконец взгляд и заметивша справа от себя не Тацую, но неподвижную фигуру телохранителя с его обычной, бесстрастной маской вместо лица, смутилась. Она увидела то же самое недоумение, написанное и на лице Карен, и мгновенно осознала свою роковую ошибку. — Спасибо, Наруто, — поправилась она, и лёгкий румянец смущения выступил на её щеках, выдавая внутреннее смятение. — Похоже, что ты привыкла к заботе Тацуи, — проговорил Наруто своим ровным, лишённым всякой окраски голосом, но в самой этой констатации факта заключался бездонный глубинный смысл. — Да, — призналась Фина, уже не пытаясь скрывать очевидного, и в голосе её послышалась тихая, затаённая грусть. — Хотя обычно он этого не показывал. Ты же был рядом и знаешь, что Тацуя всегда был рядом в трудную минуту. Карен, не в силах более сдерживать своё участие и тревогу, сочла нужным вставить слово, движимая как преданностью, так и опасением за свою госпожу. — Может, мне не следовало этого говорить, — начала она робко, — но вы могли бы исполнять обязанности в доме Асагири. — В этом нет необходимости, — с лёгкой, но ощутимой холодностью ответила Фина, вновь отгораживаясь стеной долга от голоса своего сердца. — Я просто выбрала оптимальный путь, чтобы выполнить свой долг принцессы. — Она права, — поддержал её Наруто с той проницательной логикой, что была ему свойственна. — Если бы Фина осталась в доме Асагири, то не смогла бы сосредоточиться на своих обязанностях. Хоть я и был бы рядом, то постоянное мелькание Тацуи и других перед глазами мешало бы сосредоточиться. И в этих словах, столь разумных и прагматичных, заключалась вся глубочайшая трагедия их положения: необходимость подавлять в себе живые, человеческие чувства ради холодного, отвлечённого долга, это вечное противоречие между зовом сердца и требованием судьбы, которое так часто становилось главной проблемой монархической семьи. Карен, смущённая и встревоженная открывшейся ей бездной душевной драмы своей госпожи, поспешила покинуть кабинет, дабы наедине с собой переварить всё услышанное и угаданное. Наруто же, как ни в чём не бывало, вернулся на своё обычное, предопределённое ему долгом место. Встав у стены в тени занавеси, он сомкнул веки, вновь обратившись в того немого, недвижного стража, каким его всегда привыкли видеть. Но за этой внешней, отточенной до автоматизма неподвижностью, кипела напряжённая работа мысли, и в душе его, ясно и отчётливо, разворачивался безмолвный внутренний монолог. - «Фина, — размышлял он, — словно намеренно себя хоронит под этой грудой бумаг. Она, кажется, решила всю работу, назначенную на неделю, совершить в одну ночь, словно желая физическим трудом заглушить иное, более тяжёлое чувство. Карен приготовила чай и хотела отнести чашку Фине. Но у меня явилась одна догадка, которую я возжелал проверить на опыте. Потому-то я и предложил свою услугу. И каково же было наблюдение, когда Фина, сама того не замечая, перепутала имена тех, кто подаёт ей чашку! По своей ли невнимательности, или же, что вернее, будучи всецело погружённой в работу, она даже не ощутила, кто стоит рядом. До того она привыкла к Асагири-куну, что невольно, сама того не созная, стала от него зависима, как организм становится зависим от ежедневной, привычной пищи. Она, машинально, назвала имя того, кого здесь, в этих стенах, нет и не может быть. Возможно ли, что без Тацуи и его тихой, незаметной поддержки, она начнёт совершать ошибки и в делах государственных? Но, с другой стороны, ведя свою работу там, в доме Асагири, она также не смогла бы сосредоточиться. Постоянное мелькание Тацуи, или Маи, или кого другого из этого семейства, неминуемо отвлекало бы её ум и сердце. Отчёты были бы исполнены с ошибками или сданы с опозданием. Таким образом, Фина приняла решение не простое, но, быть может, единственно верное в её положении, — перебраться в посольство, дабы отсечь себя от соблазна. Главное же теперь, — заключал он свою безмолвную думу, — чтобы она, запертая в одиночестве этих роскошных покоев, не переутомила свои душевные и телесные силы и не впала в то уныние и ту душевную расслабленность, что происходят от невозможности видеть того, чей образ неотступно преследует её помыслы». И в этом внутреннем рассуждении, лишённом всякой личной пристрастности, сказывалась вся глубокая проницательность этого странного человека, видевшего не только внешние действия людей, но и те тайные пружины, что двигают их волей и определяют их судьбы. Фина, до сего момента неотрывно работавшая, на мгновение остановилась и взяла в руки поданную Наруто чашку с чаем. Тёплая поверхность напитка была тёмной и неподвижной, и в ней, как в смутном зеркале, она увидела своё собственное отражение — бледное, утомлённое, с тенью непролитых слёз на глазах. И это зрелище собственного лица, исполненного немой тоски, пробудило в ней горькое и суровое чувство. - «Позор тому, кто не может защитить своих подданных, — проговорила она тихо, но с той внутренней напряжённостью, которая выдаёт борьбу с самим собой. — Долг королевской семьи — вести людей к счастливой жизни. А потому — отбрось прочие, малодушные, человеческие чувства, Фина Фам Эртлайт». В этих словах, обращённых к самой себе, слышался не просто призыв к долгу, но отчаянная попытка умертвить в себе живую часть души, видя в ней лишь помеху и соблазн. И в этот миг у Наруто, неподвижно стоявшего у стены, вновь чуть заметно приподнялась бровь. Этот почти неуловимый жест был единственным внешним знаком той напряжённой внутренней работы, что происходила в нём. - «Неужели ты желаешь стать безэмоциональной, подобно холодному истукану, или же ты хочешь научиться контролировать свои эмоции и чувства, как обуздывают дикого коня? — безмолвно размышлял он, вглядываясь в её скорбный профиль. — В мире шиноби, на тропах войны и убийства, мне не раз приходилось подавлять в себе и гнев, и страх, и самую физическую боль, но я никогда не истреблял своих эмоций до конца — ибо они-то и делали меня живым, отличая от бездушного камня. АНБУ «Корня», с его слепым и жестоким учением, стремился превратить людей в пустые, безликие инструменты, лишённые сердца и воли. Но я, пройдя через все испытания, не собираюсь становиться таким, ибо постиг, что эмоции — не есть слабость, если умение управлять ими возведено в высшее искусство. Истинная дипломатия требует не душевной пустоты, но железного самообладания. Я не отрекаюсь от своих чувств — нет, я лишь направляю их, как полководец направляет войска, туда, куда указывает мне мой долг». Пока в душе телохранителя происходило это сложное умственное движение, Фина, не в силах более выносить тяжести собственных мыслей, повернулась к большому, тёмному окну и устремила взор в ночное небо, где среди россыпи звёзд холодно и величественно сияла Луна — её далёкая, недосягаемая родина, источник её власти и её вечной, неразрешимой тоски. И в этом молчаливом взгляде, обращённом к небесному светилу, заключалась вся трагедия её положения: разрыв между долгом правителя и простыми, человеческими желаниями сердца, которые, будучи подавлены, не умирают, но продолжают томиться в глубине души, напоминая о себе тихим, неутихающим стоном. А жизнь, с её неумолимым и равнодушным течением, меж тем продолжала идти своей обычной дорогой, нимало не заботясь о душевных бурях, терзавших отдельных людей. Тацуя, этот юноша, прежде отличавшийся ясностью ума и твёрдостью духа, теперь пребывал в состоянии глубокой подавленности. Его лицо, обычно столь выразительное, стало маской отчуждённого страдания. И хотя Маи, с её детской, нежной привязанностью, и Саяка, с её строгой сестринской заботой, пытались растормошить его, вернуть к прежней деятельности, все их усилия разбивались о ту непроницаемую стену меланхолии, которой он себя окружил. Казалось, сама душа его померкла. На уроках, где прежде он блистал, Тацуя делал ошибки, непростительные для его уровня, а когда его вызвали к доске решить задачу по геометрии, он стоял в немом оцепенении, уставившись на меловые чертежи, как бы не видя в них ни смысла, ни связи, — до того ум его был рассеян и помрачён. И у всех, наблюдавших его, невольно складывалось чувство, что с удалением Фины из дома Асагири из мира Тацуи ушло не просто живое существо, но тот самый свет, что озарял его внутренний мир и придавал ясность его мыслям. Фина же, в свою очередь, продолжала нести своё бремя в уединении посольства, с лихорадочной старательностью исполняя обязанности, налагаемые на неё саном. На официальных встречах и приёмах, являясь взорам сановников и дипломатов, она должна была украшать лицо своё улыбкой, сей неизменной спутницей светского общения. Но все эти улыбки, которые она являла миру, были натянуты, неестественны и отдавали фальшью, подобно тем крашеным фруктам, что служат для украшения стола, но не для утоления голода. За всем этим с неослабным вниманием, но и с глубочайшей внутренней тревогой следил Наруто, через потаённую рацию сообщая Карен о душевном и физическом состоянии своей госпожи. Сама же Карен, женщина преданная и чуткая, отлично понимала всю неестественность и опасность сего положения, но, сознавая непреодолимость этикета и субординации, не решалась вмешаться, ограничиваясь лишь молчаливым состраданием. Вечером того же дня в резиденции состоялась важная встреча между Финою Фам Эртлайт и Бриджит Эмбер. Позади своих повелительниц, в почтительных и неподвижных позах, стояли Карен и Саяка, каждая — воплощение верной службы. Наруто же, как всегда, пребывал в тени, у стены, но всё существо его было напряжено в наблюдении за малейшими оттенками в беседе, дабы предупредить любую возможную угрозу. Встреча сия, исполненная тонких дипломатических намёков и скрытых смыслов, продлилась около трёх часов, показавшихся вечностью для утомлённой души Фины. — Ну, на сегодня, полагаю, довольно, — проговорила наконец Бриджит, собрав свои бумаги. — Но хотелось бы ещё раз уточнить один момент… — Да, — отозвалась Фина, и вдруг в глазах её мелькнула та самая глубокая, личная озабоченность, которую она тщетно пыталась скрыть под маской официальности. — Но, что на счёт способа спасения от телохранителей? Ведь мама была столь талантлива… Вопрос сей, столь неожиданный и, казалось бы, неуместный в дипломатической беседе, вызвал немое недоумение на лицах и Саяки, и Карен. Но для Фины он был исполнен глубочайшего, сокровенного смысла, уходившего корнями в ту семейную тайну, что не давала ей покоя и, быть может, была теснейшим образом связана с тем душевным разладом, который она ныне испытывала. Наруто, заметив немое недоумение, застывшее на лицах Саяки и Карен, тихо и глубоко вздохнул, и в этом вздохе слышалось не столько раздражение, сколько усталое понимание всей сложности человеческих отношений, столь часто запутывающихся из-за мелочного соблюдения условностей. Он сделал легкий, почти незаметный жест рукой, который, однако, был для них столь же ясен, как и произнесенные слова: «Фина хочет, чтобы мы их оставили.» Обе женщины, Саяка и Карен, прочитав это безмолвное повеление, почтительно склонились и вместе с Наруто вышли в соседнюю комнату, оставив двух правительниц наедине с их тайнами. В уединении смежной комнаты, куда долетал лишь приглушенный гул голосов, Карен, с свойственным ей практическим участием, протянула Саяке кружку с дымящимся чаем, другую же молча предложила Наруто. — Держи, — просто проговорила она. — Спасибо, — поблагодарила Саяка, принимая кружку, но мысли её были далеко от чаепития. — Знаю, ужасно было поступить так с Тацуей-куном, — тихо, с искренним состраданием в голосе, начала Карен, как бы продолжая вслух течение своих собственных размышлений. — Но это верное решение, — с твёрдостью, в которой слышалась борьба с самой собой, возразила Саяка. — Верю. Это правильно для слуги общества. — Но… — хотела было что-то возразить Карен, чувствуя всю неполноту этой суровой логики. — Вот, как сестра, я провалилась, — добавила Саяка с горькой прямотой, осуждая себя за то, что не смогла ни предупредить, ни исцелить душевную рану брата. — А как сам Тацуя? — внезапно, своим ровным и бесстрастным голосом, вмешался в их разговор Наруто, обращаясь к Саяке. — После ухода Фины, он постоянно ошибается, даже в траттории Самон, — вынуждена была признаться Саяка, и стыд за брата заставил её опустить глаза. — Значит, он слабак, — резко, без всякого снисхождения, провозгласил Наруто, и слова его прозвучали в тишине комнаты с вызывающей жестокостью. — Эй, не говори так о моём брате! — вскрикнула Саяка, и вся её натура, обычно сдержанная, возмутилась против этого приговора. — Я буду говорить так, как он того заслуживает, — холодно парировал Наруто. — Если он не умеет подавлять эмоции и отбрасывать прошлое, значит, он слабый. — Да что ты можешь знать?! — снова, уже почти с отчаянием, вскрикнула Саяка, чувствуя, как гнев застилает ей глаза. — Эй, Саяка, держи себя в руках, — тихо, пытаясь быть голосом разума, вмешалась Карен, опасаясь, чтобы спор не перешёл в недозволенную резкость. — Я знаю, потому что сам прошёл через это, — проговорил Наруто, и в голосе его впервые послышались отзвуки давно перенесённой, но не забытой боли. — Хотя моя ситуация куда более трагична, нежели у Тацуи. — Более трагична? Что ты имеешь в виду? — спросила Саяка, уже не с вызовом, но с робким, просыпающимся интересом. — Мой крёстный отец отправился на разведку в логово врага. Там его и убили, — рассказывал Наруто, и слова его были просты и страшны своей обнажённой правдой. — Единственное, что мой отец оставил, — это послание: «Настоящего среди них нет.» Когда я узнал о смерти единственного близкого человека, я был подавлен, раздавлен горем. Но мой друг сумел вытащить меня из этого состояния и привести в чувства. А Тацуя впал в депрессию лишь из-за того, что Фина переехала в посольство. Поэтому он слабак, раз не может выйти из этого состояния. Саяка и Карен слушали его, и обе были шокированы не столько жестокостью его приговора, сколько открывшейся перед ними бездной его собственного страдания. - «Невероятно, — думала Саяка, и ум её, поражённый, снова и снова перебирал услышанное. — Наруто-сама — человек, переживший утрату и возродившийся благодаря другу. А Тацуя расклеился на следующий день после ухода принцессы Фины.» - «Такая сила воли в наше время — это редкость, — размышляла в свою очередь Карен, с новым, почтительным удивлением глядя на неподвижную фигуру телохранителя. — Прости, Саяка, но я соглашусь с Наруто-сама. Если Тацуя-кун не может справиться с этим, то он слаб.» И в тишине комнаты, нарушаемой лишь их дыханием, столкнулись два взгляда на жизнь: один — суровый, требующий от человека железной стойкости перед лицом любых ударов судьбы, и другой, более мягкий, допускающий право на слабость и признающий неодолимую силу сердечной привязанности. Наступил следующий день, исполненный того особого, медлительного течения времени, которое знакомо всякому, кто переживает внутреннее смятение. После уроков Нацуки и Тацуя возвращались домой, и в самой походке Тацуи, в его неестественно прямом стане, чувствовалось напряжённое усилие воли, пытающейся обуздать и подавить бурю собственных эмоций. Видимо, Саяка, с свойственной ей прямолинейной заботой, нашла возможность поговорить с младшим братом, когда вернулась домой. И, поговорив с ним, она, в надежде достучаться до его сознания, привела в пример Наруто и поведала о трагической гибели его крёстного отца, Джирайи. История эта, исполненная подлинного, а не выдуманного страдания, подействовала на Тацую отрезвляюще; она помогла ему, если не изжить свою боль, то по крайней мере обрести над нею некоторую власть, и уже сегодня на уроках он был более-менее собран, хотя ясность мысли ещё не вернулась к нему в полной мере. — Почти неделя, как мы не видали Фину, — проговорила Нацуки, нарушая тягостное молчание и бросая на спутника испытующий взгляд. — Уверен, она сейчас очень занята, — безэмоционально, точно заученный урок, ответил Тацуя, уставившись в пространство перед собой. — Выглядишь таким равнодушным, — заметила Нацуки, улавливая фальшь в его неестественном спокойствии. — Ну, не так уж это и важно, — отстранённо ответил он, всем существом своим пытаясь убедить в этом прежде всего самого себя. Но в этот миг к дому Асагири, нарушая унылое однообразие улицы, плавно подкатили три чёрных, строгих автомобиля. Из второй машины, с привычной, отточенной ловкостью, вышел Наруто и, отворив дверь, помог выйти принцессе. Увидев Фину, Тацуя замер на месте, и вся его напускная уверенность, всё это здание холодного безразличия, что он с таким трудом возводил в душе своей, мгновенно рухнуло, словно сметённое мощным порывом ветра. — Фина, — тихо, почти беззвучно, вырвалось у него, и в этом одном слове заключалось всё его изумление, боль и невысказанная тоска. — Тацуя, — так же тихо, сдержанно отозвалась Фина, и в глазах её вспыхнула и погасла сложная смесь радости и смятения. Нацуки, взглянув на этих двоих, стоящих друг против друга в немом оцепенении, с безошибочной интуицией поняла, что она здесь лишняя. — Нацуки, — позвал её Наруто, и девушка, с облегчением поспешив к нему, нашла в его присутствии предлог удалиться. - «Ничего, так я и думал. Но…» — пронеслось в смятенном уме Тацуи, неспособном ни к чёткой мысли, ни к решительному действию. - «Не знаю почему, но… просто смотря на него такая.» — с той же неопределённостью и душевной слабостью думала Фина, чувствуя, как подступает к горлу давно знакомое, тёплое и мучительное чувство. Пока же эти двое, объятые взаимным смущением, стояли, не в силах вымолвить ни слова, Наруто, исполняя свою скрытую миссию, вступил в разговор с Нацуки. — Расскажи о состоянии Тацуи, — попросил он без предисловий. — После отъезда Фины, он впал в отчаяние… — начала Нацуки, сбивчиво ища слова. — Стал делать ошибки и прочие, — догадался Наруто с своей обычной проницательностью. — Да, но сегодня он какой-то… — Нацуки не могла подобрать точного определения. — Апатичный, — уточнил Наруто. — Да, но с появлением Фины, он как бы оживился, — сказала Нацуки, украдкой взглянув на пару, всё ещё застывшую в немом диалоге. — Хорошо. Не буду тебя задерживать, — сказал Наруто, и Нацуки, помахав ему в знак прощания, поспешила укрыться в доме. - Наруто же вернулся к Тацуе и Фине, которые, казалось, окаменели на месте: — Может, скажете хоть что-то, или продолжите стоять, как две каменные статуи? — произнёс он, видя, что ни тот, ни другая не в состоянии прервать это тягостное и вожделенное молчание. — Что ты сегодня делаешь? — внезапно, без всяких приветствий, выпалил Тацуя, и в этой неловкой прямолинейности слышалась вся его затаённая тревога. — Просто заехала кое-какие вещи забрать, — ответила Фина, и в углах её губ дрогнула та самая, едва заметная улыбка, что всегда заставляла сердце Тацуи биться чаще, что и теперь слегка тронуло его строгие черты. Но тут Наруто, всё это время неослабно ощупывавший внутренним взором пространство вокруг, почуял нечто чуждое в доме Асагири. Фина и Тацуя уже собрались было направиться к крыльцу, как он резко остановил их. — Стойте! — сказал он, дёрнув обоих за руку с такой силой, что не оставалось сомнений в серьёзности его предчувствия. — В чём дело? — спросил Тацуя, мгновенно насторожившись. — Я чувствую в доме чужака. Возможно, его пустили Мия или Маи, ведь Саяка сейчас в резиденции, — пояснил Наруто, и всё его существо было напряжено, как тетива лука. — Ты сказал, посторонний? — уточнил Тацуя, и в голосе его зазвучали ноты ответственности за дом и семью. — Да. Блондин в форме, как у Карен, — ответил Наруто. - Фина же, услышав это, нахмурилась, и в глазах её мелькнуло не просто беспокойство, но словно бы узнавание. - В этот самый момент к дому подъехала Саяка: — Принцесса Фина, Наруто-сама, рада вас видеть, — проговорила она, выходя из машины, и в её появлении в столь ранний час чувствовалась какая-то особая, неслучайная своевременность. — Сестра, ты сегодня рано, — заметил Тацуя, всё более ощущая нарастающую странность всего происходящего. — Да, — ответила Саяка с той сдержанной значительностью, которая всегда предвещала важные известия. — Случилось кое-что. Переступив порог родного дома, Тацуя и Саяка, движимые единым, необъяснимым предчувствием, почти что хором возвестили о своём прибытии, и голоса их, смешавшись, прозвучали с той особой тревожной нотой, которая бывает у людей, бессознательно чувствующих приближение грозы. На этот шум из глубины дома выбежали Мия и Маи, и лица их, обычно столь безмятежные, озарились радостью, в которой, однако, уже таилась тень смутного беспокойства. — Братик и сестра вернулись! — вскрикнула Маи с свойственной ей детской непосредственностью. — И принцесса тоже, — добавила Мия, и взгляд её с почтительным любопытством скользнул по Фине. Из гостиной же, в ответ на это оживление, донёсся тихий, сдержанный смех гостя — смех, в котором слышалась не столько веселость, сколько уверенность и некоторое пренебрежение. Но едва только переступили они порог прихожей, как Наруто, этот всегда невозмутимый страж, внезапно изменился в лице. Настроение его, до того спокойное и наблюдательное, мгновенно омрачилось, а взгляд, обычно скрытый под сомкнутыми веками, стал твёрдым и пронзительным, как остриё кинжала. Он тут же раскинул руки, словно птица, заслоняющая птенцов, преградив им дальнейший путь в гостиную. — В чём дело, Наруто-сама? — спросил Тацуя, ощущая, как холодная тревога сжимает его сердце. — Сапоги от формы королевской армии, — тихо, но отчётливо проговорила Фина, и в голосе её не было удивления, лишь горькое понимание. Взгляд её упал на стоявшую в углу обувь, и она тотчас осознала, почему выражение лица Наруто так резко переменилось. — Теперь понятно. — Принцесса, я так хотела вас увидеть, — снова обратилась к ней Мия, всё ещё не сознавая всей серьёзности момента. — Прости, Мия, — рассеяно ответила Фина, вся уже обращённая к тому, что ожидало её в гостиной. Наруто, Фина, Тацуя и Саяка замерли на пороге гостиной, и в воздухе между ними повисло напряжённое молчание. И тогда гость, сидевший до того в кресле, не спеша поднялся и повернулся к ним. Движения его были исполнены холодной, почти театральной величавости. — Давно не виделись, моя принцесса, — произнёс он, и в его голосе звучала слащавая, но не скрывающая надменности почтительность. — Я — Юрген, прибыл как представитель семьи Клюгель. - Фина, выслушав это представление, обернулась к Саяке, и во взгляде её читалось твёрдое решение: — Саяка, можете нас оставить, — попросила она с той мягкой, но не допускающей возражения властностью, которая была ей свойственна в такие моменты. — Конечно, — без колебаний ответила Саяка и, кивнув Тацуе и Мие, увела их с собой на кухню, дабы оставить принцессу наедине с нежданным и, как можно было судить, крайне нежеланным визитёром, чьё появление сулило одни лишь тревоги и осложнения. Наруто же остался за закрытой дверью гостиной, и сама эта дверь, массивная и глухая, стала символом той непреодолимой пропасти, что лежала между миром простых человеческих чувств и холодной, бездушной сферой высокой политики. Маи, Мия и Тацуя, оставшиеся в соседней комнате, пребывали в состоянии томительного, почти физического беспокойства, словно сидели на иголках. Особенно страдал Тацуя; он вновь увидел Фину, эту живую, дорогую ему душу, но теперь в его же доме, этом последнем убежище простоты и искренности, появился некто чужой, незнакомый, несущий на себе печать иного, враждебного мира, и он с мучительной ясностью чувствовал, что этот человек может её забрать, увести в ту недосягаемую высь, откуда нет возврата к обычной жизни. — Сестра, почему мы не остались? — с подавленным волнением спросил он, обращаясь к Саяке, и в голосе его звучал немой упрёк и отчаянное желание быть рядом, чтобы оградить и защитить. — Допустим, мы бы остались, — с горькой усмешкой ответила Саяка, смотря на брата с тем смешанным чувством жалости и суровой правды, которое знакомо старшим. — Что бы ты сделал? Заставил бы принцессу отказаться? Ты всего лишь школьник, Тацуя. Ты ничего не знаешь ни о большой политике, ни о дипломатии. Всё это — грязная и опасная работа, в которую тебе, как и всем нам, лучше не лезть. — А как же Наруто-сама? — робко вступила в разговор Маи. — Ведь он всего лишь охранник. Что он может знать о политике и дипломатии? - Саяка усмехнулась, но в усмешке этой не было веселья; была лишь горечь от осознания того, как поверхностны могут быть человеческие суждения: — «Всего лишь охранник», говоришь? — переспросила она, и взгляд её стал глубоким и значительным. — Если бы Наруто захотел, то запросто мог бы занять должность и повыше президентской. Его стратегическое мышление, его воля и его понимание людской природы поспособствовали бы этому неизбежно. И в этих словах заключалось не просто преувеличение, но признание той особой, редкостной силы духа, которая, будучи заключена в самом скромном звании, способна затмить собой блеск любых титулов и регалий. Для Саяки, видевшей в Наруто не просто телохранителя, но человека, прошедшего через горнило невероятных испытаний, было очевидно, что истинная мощь измеряется не положением в обществе, а масштабом личности, и что этот молчаливый страж у закрытой двери понимает в механизмах власти и необходимости куда больше, чем иной высокопоставленный сановник, погрязший в интригах. А в это время в гостиной, где воздух, казалось, застыл от тяжести предстоящего разговора, произошла следующая сцена. Юрген и Фина уселись в кресла, стоявшие друг против друга перед небольшим столиком, и сама эта рассадка напоминала расстановку сил перед малым сражением. Наруто же, как и подобает стражу, встал позади спины Фины, превратившись в воплощённую тень долга и защиты. — Лорд Юрген, — недовольно, с той холодной вежливостью, за которой скрывается раздражение, начала Фина. — Почему вы, капитан отцовской стражи, здесь? — Я не прочь дать ответ, моя принцесса, — высокомерно, с сладостной улыбкой, ответил Юрген, — но я бы всемерно желал, чтобы нас оставили наедине. — Присутствие моего телохранителя вас не устраивает? — ещё более сердито, с возрастающим гневом, спросила Фина, чувствуя, как задевается её личное достоинство. — Меня устраивает не его присутствие, а его взгляд, — с тем же высокомерием проговорил Юрген, и взгляд Наруто, до того скрытый, стал исполнен таким глубоким презрением, что его, казалось, можно было осязать физически. — Наруто-сама, вы не могли бы нас оставить? — с некоторой неуверенностью, но всё же повинуясь светскому обычаю, попросила Фина. — Вынужден отказать, — раздался спокойный, но не допускающий возражения голос телохранителя. — Ибо раз твой предполагаемый жених — представитель клана Клюгель, я обязан здесь быть. И, кроме того… у меня имеется свой собственный разговор к сему представителю враждебного клана. — Ха… — фыркнул Юрген, и в этом звуке слышалось крайнее пренебрежение. — Что за охранника вы себе наняли, принцесса, если он не подчиняется вашей воле? Я советую вам его немедля уволить и позволить мне предоставить вам лучших солдат из моего подчинения, — продолжал он с наглой самоуверенностью. И тут терпение Наруто лопнуло. Внутреннее кипение его, долго сдерживаемое, вырвалось наружу, и по всей гостиной, а затем и по всему дому прошла незримая, но ощутимая волна давящей силы, от которой на кухне у Тацуи похолодело сердце и он рванулся было вперёд, но Саяка, предчувствуя неладное, удержала его силой. — Закрой свой рот, дворняга! — прогремел голос Наруто, и в нём звучала такая первобытная, необузданная ярость, от которой кровь стыла в жилах. — Даже не представляешь, кого оскорбил! - Глаза его, прежде голубые и спокойные, стали алыми, как раскалённые угли, а зрачки вытянулись, подобно звериным: — Наруто-сама… — в страхе, чуть слышно, проговорила Фина, впервые видя его в таком состоянии. — Фина, — жёстко, перебивая её, начал Наруто. — Я не знаю, чем руководствовался Лионес Тео Эртлайт, выбирая тебе жениха. Но ему следовало избирать не грубияна и наглеца. Кроме того, не забывай, что Юрген из клана Клюгель, а значит, он — моя цель. - Фина потупила взгляд, и по мере того как она смирялась, давящая сила в воздухе стала утихать. — Ты!.. — задохнулся от ярости Юрген. — Как ты смеешь?! За такую дерзость я прикажу казнить всю твою семью! — Точно, я не представился, — с ледяным спокойствием, полным презрения, проговорил Наруто. — Тогда позвольте представиться. Принцесса Фина, лорд Юрген. Я — Наруто Узумаки-Намикадзе. Принц и глава клана Узумаки. — Принц и глава клана… — шокированно, но тихо, как эхо, повторила Фина. — Но ты же говорил, что ты из иного мира, — вырвалось у неё, полное недоумения. — Так и есть, — ответил Наруто. — Но мой статус от этого не меняется. — И что принцу-иномирцу вроде тебя здесь нужно? — с язвительной усмешкой, уже лишённой прежней уверенности, спросил Юрген. - Наруто усмехнулся, но улыбка его была страшна: — Твой клан вторгся в мой мир и выкачивает энергию нашей луны. У меня есть все основания потребовать ответа жизнями всего твоего клана. — Можно подумать, ты сможешь! — попытался парировать Юрген, но в голосе его уже слышалась трещина. Тогда Наруто сложил руки в причудливые, древние печати, и за его спиной, из самой субстанции воздуха и тени, материализовалось чудовищное видение — скелетообразный гигант в белом одеянии, с чётками в одной руке и свитком в другой. А также ч танто в зубах. Это был Шинигами, Бог Смерти, покровитель его рода. Фина и Юрген в безмолвном ужасе взирали на это явление. — Кто это? — в страхе, шёпотом, спросила Фина. — Это Шинигами — Бог смерти, вечный покровитель моего клана, — разъяснил Наруто с леденящей душу язвительностью. — Интересно, придутся ли ему по вкусу души клана Клюгель? — Ты… ты… ты не посмеешь! — в страхе, уже отступая, проговорил Юрген, и всё его высокомерие развеялось, как дым. — Посмею, — с непоколебимым спокойствием ответил Наруто. — И с величайшим удовольствием. — Но это приведёт к войне! — воскликнула Фина, пытаясь вразумить его. — А кто её развязал? — парировал он. — Если клан Клюгель вторгнется в мой мир и начнёт боевые действия, то назад он не вернётся. - Юрген стиснул зубы, поняв всю тщетность дальнейших угроз: — Капитан Юрген, — сказала Фина, обретая благодаря вмешательству Наруто твёрдость, — если вы всё поняли, то прошу вас удалиться. Сам Юрген, с лицом, искажённым бессильной злобой, в коей смешались оскорблённая гордость, страх и жажда мщения, молча поднялся и, не сказав более ни слова, покинул дом Асагири. Казалось, сама атмосфера этого скромного жилища, пропитанная духом простоты и искренности, которую он презирал, давила на него невыносимой тяжестью. И едва лишь дверь закрылась за его спиной, в гостиную, с осторожностью, робко вошли хозяева дома, чувствуя себя не в своей власти, но как бы в пространстве, ещё не остывшем от жара только что отгремевшей битвы воль и страстей. Хоть Юрген и удалился, тягостное напряжение, им оставленное, витало в воздухе, подобно густому дыму после сражения. Наруто, чья ярость была столь же стремительна и страшна, сколь и глубоко обоснованна, всё ещё не мог успокоиться; всё существо его, обычно столь сдержанное, излучало сконцентрированную, холодную злобу, подобную закалённой стали. Фина же, бледная и взволнованная, силилась прийти в норму, обрести утраченное душевное равновесие, но внутренняя трепетность ещё выдавала её смущение и страх. — Как всё прошло? — спросила Саяка, первая нарушив молчание, и в голосе её, помимо естественного любопытства, звучало понимание всей сложности и деликатности ситуации. — Это были лишь предварительные переговоры об обручении между мной и лордом фон Клюгель, — с усилием проговорила Фина, и в словах её слышалась усталость от этой бесконечной, навязанной ей игры. — Но я отказалась от сего предложения ещё до отъезда с Луны. Даже повторила свой отказ отцу во время последнего разговора, — добавила она, желая убедить не только их, но и самое себя в твёрдости своей воли. — Вот как, — проговорила Саяка, и в этом кратком восклицании заключалось и сочувствие, и одобрение. — Сие, однако, с несомненной ясностью показывает, — раздался спокойный, но проницательный голос Наруто, — что твоё собственное мнение, как принцессы и как живой души, в расчёт не принимается. Тебя видят не более чем пешкой в большой политической игре. Между тем, Юрген, покинув ненавистный ему дом Асагири, устремился в свой автомобиль и приказал везти себя в посольство. Уединение салона не принесло ему успокоения; напротив, оно дало простор для разрастания унижения и гнева. — Приготовьте мне новый плащ, — сквозь стиснутые зубы, с отвращением приказал он своему подчинённому. — Не могу носить на себе одежду, что пропиталась этим затхлым, плебейским запахом. И ещё, — добавил он, и голос его зазвучал зловеще, — разузнайте всё, что можно, об этом Узумаки Наруто, что охраняет принцессу Фину. Мне нужна вся информация: его происхождение, его связи, его слабости. — Будет сделано, — безропотно отозвался водитель, и машина, словно разделяя ярость своего хозяина, резко рванула с места, унося его прочь от места унижения и к новым, уже зреющим в его уме, интригам. После случившегося в доме Асагири, которое подобно внезапно налетевшей буре нарушило его привычный, мирный уклад, Саяка, вся во власти тревожных и неясных предчувствий, в величайшей спешке поспешила в резиденцию. Фина же, забрав ту немногую вещь, ради которой она с Наруто предприняла свою вылазку, — а быть может, эта вещь была лишь благовидным предлогом, чтобы вновь увидеть дорогие ей лица, — также, не медля, покинула дом Асагири и в сопровождении своего неотлучного стража направилась в посольство, унося с собой тяжёлый груз новых мыслей и опасений. Прибыв в резиденцию, Саяка, не теряя ни мгновения, мигом поспешила в кабинет президента Бриджит Эмбер, чувствуя нравственную необходимость немедленно донести до неё тревожные вести. — Саяка, что-то стряслось? — тотчас спросила Бриджит, поднимая на вошедшую свой проницательный, испытующий взгляд и сразу угадав по её лицу следы душевного смятения. — Да, госпожа президент, — отвечала Саяка, слегка запыхавшись от поспешности. — В моём доме оказался Юрген фон Клюгель. Мне совершенно неизвестны его истинные мотивы и побуждения, приведшие его под смиренный кров наш. Равно как мне неведомо и о чём именно шёл разговор между ним и Финой-сама. Однако… — Тут Саяка замялась, силясь подобрать слова, чтобы описать необъяснимое. — Что-то случилось с принцессой? — обеспокоенно, с участием, переспросила Бриджит. — Я не знаю, что именно произошло за закрытой дверью, — призналась Саяка, — но мы все, находившиеся в соседней комнате, ощущали невыносимое, давящее на душу гнетущее чувство. Это давление было столь высоким и осязаемым, что я не решилась войти и прервать их беседу. Но когда Юрген фон Клюгель удалился, само это тягостное ощущение стало понемногу спадать. Не сразу, но всё вокруг мало-помалу приводилось в норму, как после прошедшей грозы. — Значит, Юрген фон Клюгель прибыл без видимой причины? — уточнила Бриджит, уже мысленно выстраивая возможные политические комбинации. — Сие, полагаю, был лишь предлог для его визита, — предположила Саяка с той проницательностью, которую развивает в себе человек, вынужденный жить на стыке разных миров. — Ход, дабы оказать давление не только на принцессу, но, через неё, и на Землю. — Лионес любит его настолько, что позволяет подобное самоуправство, — размышляла вслух Бриджит, — или же у него попросту не было иного выбора? Вот в чём вопрос. — Они — наиболее влиятельные лорды, — напомнила Саяка. — Вторые после королевской семьи, а также, что куда важнее, самая сильная анти-земная группировка. Семья Клюгель… Не могу поверить, что старший сын этой семьи — жених Фины-сама. — Но можно посмотреть на это и с другой стороны, — сказала Бриджит, и в глазах её блеснул луч расчётливой надежды. — Наруто-сама, как иномирец, человек со стороны, свободный от наших вековых предрассудков и связей, может повлиять на эту устоявшуюся, казалось бы, расстановку сил. — Да, — нерешительно согласилась Саяка, — но он ведь всего лишь наёмник, телохранитель. Что может сделать один-единственный человек, даже столь необычный, против целого клана, против устоев целого королевства? И в этом вопросе, прозвучавшем с сомнением, заключалась вся вечная дилемма о том, способна ли одна воля, пусть и могучая, изменить неумолимый ход истории, или же она является лишь песчинкой в её мощном потоке. По возвращении в посольство, Фину и Наруто у входа встречала Карен, всегда ревностно исполнявшая свои обязанности. — С возвращением, Фина-сама, Наруто-сама, — произнесла она с обычной своей почтительностью, но в воздухе уже витало нечто, предвещавшее важные и тревожные перемены. — Карен, нужно поговорить, — твёрдо и без предисловий заявил Наруто, и в звуке его голоса, обычно столь ровном и бесстрастном, прозвучали стальные ноты, не предвещавшие ничего доброго. Сама Карен, заметив этот необычайно серьёзный и проницательный взгляд, невольно вздрогнула, и ей почудилось, будто холодный пот пробежал у неё по спине, как это бывает с человеком, внезапно ощутившим близкую и неотвратимую опасность. Она поспешила проводить Фину в её личные покои; Наруто же, разумеется, последовал за ними, как тень, и, переступив порог, с той же странной, почти магической ловкостью, что всегда его отличала, воздвиг вокруг них незримый противошумовой барьер, отрезавший их от всего внешнего мира и вынуждавший говорить лишь одну суровую правду. — Что произошло? — обеспокоенно, уже не в силах сдерживать тревогу, спросила Карен. — Я полагаю, что ты уже знаешь о том, что Юрген на Земле? — в свою очередь спросила Фина, в это время переодевавшаяся в более удобное платье, и присутствие Наруто в её покоях нимало не смущало её, ибо между ними установились те странные, простые отношения, которые возможны лишь между людьми, связанными общим делом и взаимным доверием, превосходящим условности. — Да, — ответила Карен, опуская глаза. — По его словам, его послал Лионес-сама. — Ответь же мне честно, Карен, — внезапно, прямо и без обиняков, обратился к ней Наруто, и вопрос его поразил её своей неожиданной и страшной прямолинейностью. — На чьей ты стороне? На стороне Фины, твоей госпожи, живой и страдающей души, или же на стороне той безликой диктатуры, что именует себя долгом? — Я… я всего лишь исполняю приказ, — с запинкой ответила Карен, чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног. — Понятно, — произнёс Наруто, и в голосе его послышалась не упрёк, но скорее разочарование. — Значит, приказ для тебя стоит на первом месте. Слепое повиновение выше личной преданности. — Ладно, я пойду в додзё, — сказала Фина, желая, по-видимому, прервать эту тягостную сцену и найти успокоение в физическом утомлении. — Погоди, — властно остановил её Наруто. — Что не так? — спросила она, удивлённая его тоном. — Мы не знаем, как долго пробудет на Земле Юрген, — пояснил он, и лицо его было сумрачно. — Поэтому я предлагаю сменить роли. — Что вы задумали, Наруто-сама? — с новым приступом тревоги спросила Карен. — Если ты действительно считаешь себя верной принцессе, а не бездушной машиной для исполнения чужих предписаний, — устремил на неё свой пронзительный взгляд Наруто, — то ты умолчишь о том, что сейчас увидишь. Карен, потрясённая и сломленная этой неумолимой логикой и силой его воли, лишь молча кивнула в знак согласия. — Хорошо, — продолжал Наруто, обращаясь к Фине. — Говоря о смене роли, я предлагаю тебе на время притвориться простым охранником, а я займу твоё место. Это необходимо, чтобы ты могла избежать новых, неизбежно тягостных и унизительных встреч с Юргеном. — Хорошо, — без колебаний согласилась Фина, чувствуя необъяснимое доверие к этому странному человеку. — Что я должна сделать? — Ничего, — ответил Наруто с той уверенностью, которая не допускала сомнений. — Я сам всё сделаю. И в этих простых словах заключалась вся глубина его замысла, готовность взять на себя бремя ответственности и та невидимая борьба, что начиналась теперь не на полях сражений, но в тенистых коридорах власти и в глубинах человеческих сердец. И тогда Наруто, с той сосредоточенной важностью, с какою истинный мастер приступает к делу, в коем он несравненен, одной рукою сложил причудливые, древние знаки, именуемые печатью змеи. И в тот же миг, из самого воздуха, рядом с ним возник его двойник — точное и неотличимое подобие, лишённое, однако, той живой, внутренней силы, что отличала подлинник. Затем, не медля ни мгновения, он вновь сложил печати, на сей раз — тигра, и совершил претворение, именуемое хенге. И случилось непостижимое: облик его стал расплываться и переливаться, и на месте сурового телохранителя с огненно-рыжими волосами предстала сама принцесса Фина во всей её утончённой красоте. Саму же Фину он, тем же чудесным действием, преобразил в собственное подобие, в того самого Наруто, каким они его знали. Сии действия, столь стремительные и противные всем привычным законам природы, повергли обеих женщин — и Карен, и саму Фину — в состояние глубочайшего изумления, смешанного с суеверным трепетом. — Отлично, так будет лучше, — проговорил Наруто, и голос его был уже не его собственным, но мягким и мелодичным голосом Фины, что звучало странно и призрачно. — Позвольте узнать, что вы сделали? — с почтительным страхом спросила Карен, чувствуя, как рушатся все её прежние представления о возможном и невозможном. — Я использовал технику маскировки, — разъяснил Наруто, всё тем же чужим, женским голосом. — Сие не позволит Юргену найти подлинную Фину, ибо он будет искать её там, где её более нет. — И долго мне пребывать в сем обличье? — спросила Фина, но, услышав собственный голос, вышедший из её уст, — голос грубый и мужской, — быстро прикрыла рот руками, поражённая и смущённая до крайней степени. — До тех пор, пока Юрген не уедет, — ответил Наруто-Фина с лёгкой, почти насмешливой улыбкой. — Или вы, — добавил он с внезапной суровостью, — предпочитаете, дабы его увезли с Земли в мешке для трупов? Ибо и сие в моей власти. — Нет! — поспешно воскликнула Фина, содрогаясь от столь мрачной перспективы. — Пусть так и будет, как ты задумал. — В таком случае, я предлагаю тебе остаться здесь и предаться отдыху, — предложил Наруто, вновь обретая деловитость. — Но я желала потренироваться, — возразила Фина, ощупывая своё новое, мужественное и сильное тело, столь непривычное для неё. — Покои твои достаточно просторны, — ответил Наруто с той практичностью, что не оставляла места для возражений. — Можешь провести свою тренировку и здесь, в уединении. И в этом странном, почти нелепом положении, когда сущности их переменились местами, как в притче о метемпсихозе, заключалась вся глубокая ирония их судьбы: принцесса, облечённая властью, была вынуждена скрываться под личиной слуги, а слуга, чьё призвание — повиноваться, должен был ныне принять на себя бремя её сана и все исходящие от сего опасности. Наруто, сняв незримый барьер, что отделял их от внешнего мира, вышел из покоев в сопровождении Карен, тогда как его двойник остался внутри, дабы блюсти покой подлинной Фины. Карен, движимая заботой о своей госпоже, проводила Наруто, обличённого в лик принцессы, в додзё, быстро вручила ему бамбуковый меч и поспешила возвратиться к Фине, дабы та не оставалась в одиночестве в столь непривычном и тягостном для неё положении. Наруто же, под личиной Фины, взял в руки учебное оружие и приступил к тренировке. Но каждый его взмах, исполненный не женской, а могучей, сокрушительной силы, издавал резкий, свистящий звук и порождал в воздухе волны, готовые, казалось, опрокинуть всё вокруг. Он быстро осознал, что столь яростное усердие может выдать его, и, обуздав свой пыл, стал двигаться с поддельной, нарочито сдержанной грацией, что давалось ему с величайшим внутренним усилием. В это время дверь в додзё отворилась, и в проёме её возникла фигура Юргена. — Не слишком ли скучно тренироваться одной, моя принцесса? — раздался его слащавый, полный притворной почтительности голос. Наруто, под ликом Фины, бросил на него взгляд, исполненный такого глубокого, леденящего презрения, что, будь он материален, мог бы пронзить того насквозь, но промолчал, стиснув зубы. — Если вы не против, могу провести с вами один раунд, — предложил Юрген, и в этом предложении, под маской рыцарственности, сквозила такая наглая самоуверенность, что терпение Наруто начало истощаться. Они встали друг против друга, и в самой позе Наруто, скрывавшего под чужим обликом свою воинскую сущность, чувствовалась грозная, сдерживаемая мощь. — Вы решили выступить без защитного снаряжения? — спросил Наруто голосом Фины, и в интонации его, сквозь подражание, прорывалась стальная нотка. — Простите мою бестактность, но я не стал бы капитаном королевской стражи, если бы вы, ваше высочество, могли бы хотя бы раз меня ударить, — высокомерно, с ядовитой усмешкой ответил Юрген. - «Чёртов ублюдок! — со слепой, кипящей злобой думал Наруто, с трудом сдерживая порыв броситься на него и разорвать в клочья. — Похоже, и правда придётся в мешке для трупов на Луну тебя отправить.» Совершив короткий, церемонный поклон, Наруто в лике Фины и Юрген приготовились к бою. Напряжённая тишина, воцарившаяся в зале, была красноречивее всяких слов. — Что ж, можете начинать, как вам заблагорассудится, — с прежним надменным пренебрежением произнёс Юрген, ожидая робкой и нерешительной атаки. Но Наруто продолжал стоять неподвижно, как скала, и в его неподвижности была страшная, зловещая сила. — Если будете продолжать стоять, я нападу первым, — попытался провоцировать его Юрген, чувствуя лёгкое смущение от этой необъяснимой уверенности. Наруто усмехнулся, но усмешка эта, прозвучавшая чужим, женским голосом, была столь странна и неуловима, что Юрген не понял её причины. — Раз вы настаиваете, — проговорил Наруто с ледяным спокойствием, в котором таилась угроза, — то потом не жалуйтесь. И в этих простых словах заключался весь смысл предстоящей схватки: не просто поединок на бамбуковых мечах, но столкновение двух миров, двух воль, двух непримиримых начал, где ставкой была не только честь принцессы, но и нечто гораздо большее. Юрген атаковал без особой энергии, с тем небрежным высокомерием, с каким взрослый человек снисходит до игры с ребёнком. Его выпад был быстр, но лишён истинной силы и намерения; он рассчитывал одним небрежным движением выбить бамбуковый меч из рук принцессы и тем незамедлительно завершить сие подобие поединка. Но остриё его меча встретило лишь пустой воздух, и свист его прозвучал внапрасну. Наруто-Фина под этим развязным ударом сделал лишь полшага назад — движение столь точное и экономное, что казалось не уклонением испуганного человека, но хладнокровным расчётом мастера, и остриё прошло в сантиметре от его груди, не причинив никакого вреда. — Вам повезло, — усмехнулся Юрген, но в усмешке этой уже прозвучала первая трещина лёгкого раздражения, и он пошёл в атаку уже серьёзнее, с тем намерением, чтобы положить конец этому недоразумению. Однако и последующие его удары, наносимые один за другим с возрастающей силой, встречали всё ту же пустоту. Наруто-Фина почти не сходил с места, используя лишь лёгкие движения корпуса и минимальные, едва заметные смещения. Каждый раз меч Юргена пролетал в опасной близости, но не касался даже складок одежды мнимой принцессы. Дело было не в скорости, но в невероятном предвидении и чтении тела противника; он, казалось, видел напряжение в мышцах Юргена ещё до того, как то переходило в движение, и потому каждое его действие было заранее предугадано и обесценено. — Хватит вертеться! — внезапно рыкнул Юрген, раздражённый до крайности и уже пылая откровенной злобой. Сделав огромный горизонтальный разрез и целясь в туловище, он вложил в этот удар всю свою мощь и унижение. Но на сей раз Наруто-Фина не уклонился. Вместо этого его собственный, небольшой меч, до сего момента висевший почти неподвижно, метнулся вверх стремительным и точным движением. Он не стал блокировать удар, грубо противопоставляя силу силе, но мягко направил его в сторону. Раздался короткий, глухой звук — «тык!» — и остриё меча Юргена, перенаправленное этим тонким движением, с силой врезалось ему же в бедро, оставив болезненный, тёмный синяк, что проступил даже сквозь ткань униформы. Юрген ахнул — не столько от боли, сколько от неожиданности и унижения. — Простите, — проговорил Наруто почти невинным, мелодичным голосом Фины, и в этом притворном извинении заключалась такая язвительная насмешка, что она жгла сильнее любого удара. — Я, кажется, не рассчитала. Ярость, слепая и всепоглощающая, окончательно ослепила Юргена. Позабыв обо всех своих манипуляциях и светских уловках, он, как раненый зверь, ринулся вперёд, желая одним ударом сокрушить эту насмешливую тень. И вновь Наруто-Фина обратил его же собственную силу против него. Лёгким, почти изящным движением он отвёл атаку в сторону, и рукоять его меча с коротким, точным тычком угодила Юргену прямо в солнечное сплетение. Тот отшатнулся, судорожно хватая ртом воздух, и на лице его застыла маска чистого, невыразимого шока, смешанного с физической болью. Бой был окончен. Юрген стоял, тяжело дыша, с лицом, пылающим от стыда и беспомощной злобы. На его бедре и в районе живота проступали багровые синяки — не следы грубой силы, но безмолвные и унизительные улики его собственного сокрушительного поражения, свидетельства того, что его не одолели, но обратили его же мощь против него самого. — Кажется, на сегодня достаточно, — произнёс Наруто-Фина, и голос его был ровен и спокоен, но в глазах, которые видел в этот миг только Юрген, на мгновение вспыхнул стальной, безжалостный отсвет, приоткрывавший подлинную сущность того, кто стоял перед ним. — Вы были правы, капитан. Я и правда не смогла бы вас ударить... своей силой. Сии слова стали последней, убийственной насмешкой. Он не просто победил его в поединке; он унизил его, использовав его же высокомерие, его же мощь и его же пренебрежение. И оставил ему на память синяки, которые будут ныть и саднить куда дольше и мучительнее, чем любая рана, нанесённая в честном и открытом бою. — Невероятно. Вы доказали, что способны постоять за себя, — начал Юрген, и в голосе его, сквозь шипящую от боли и унижения вежливость, прорывалась неподдельная, злобная досада. — Однако, — продолжал он, собравшись с духом и переходя к своей главной цели, — король ныне пребывает в великом сожалении, ибо не смог защитить королеву Сифилию, что всю свою жизнь без остатка посвятила служению высоким идеалам. Наруто молчал, стоя в обличье принцессы, и в этот миг его молчание, полное презрительного спокойствия, казалось, было весомее и красноречивее любых слов, дороже любого золота. — По прямому пожеланию короля, — с напускной торжественностью изрёк Юрген, — я отныне буду защищать тебя. Всё же, что от тебя требуется, — это отбросить сии глупые, ребяческие мечты о каком-либо существовании с Землёй. Сие требуется ради нашего же народа, ради его будущего. — Ради народа? — переспросил Наруто-Фина, и в этом простом вопросе, прозвучавшем чужим голосом, слышалось глубочайшее, испытующее сомнение. — Да, — с непоколебимой уверенностью подтвердил Юрген. — И, кстати, для сего тебе надлежит бросить этого земного выродка, — добавил он с той бесцеремонной жестокостью, что свойственна людям, уверенным в своей безнаказанности. Наруто-Фина не ответил ему ни словом, но лишь устремил на него взгляд, исполненный такой холодной, сконцентрированной злобы, что, казалось, самый воздух вокруг них похолодел. — Что ж, буду ожидать твоего скорого возвращения на Луну, принцесса, — с напускной почтительностью заключил Юрген и, развернувшись спиной, добавил уже с брезгливой гримасой: — Честно говоря, земной воздух дурно сказывается на моей коже. И с этими словами он удалился, прихрамывая и придерживая рукой побаливающие синяки — немые свидетели его позора. Едва дверь закрылась, как в додзё вошла Карен, всё это время наблюдавшая из укромного уголка. — Ну, что, Карен, ты довольна? — спросил Наруто, не оборачиваясь, всё ещё стоя в облике Фины. — Что вы имеете в виду? — вопросом на вопрос, с притворным непониманием ответила Карен, чувствуя, как на неё ложится тяжкий груз ответственности за происшедшее. — Если бы вместо меня здесь была подлинная Фина, — медленно и весомо проговорил Наруто, — то этот высокомерный индюк, не моргнув глазом, нанёс бы ей телесные повреждения, дабы доказать своё превосходство и сломить её волю… — Лорд Юрген — жених принцессы! Он бы ни за что!.. — вскрикнула Карен, перебивая его с пылом, рождённым скорее от страха, нежели от убеждённости. — Не кричи, ты не на базаре, — сухо и властно остановил её Наруто. — Кроме того, — продолжал он, и голос его звучал теперь с горькой проницательностью, — все слова, что ныне высказал мне Юрген, были бы для подлинной Фины больнее и острее любого ножа. И я сильно сомневаюсь, что ты, Карен, что-либо предприняла бы дабы оградить её от этой отравы. — Что ты можешь понимать в наших обычаях и долге? — с вызовом, но уже без прежней уверенности спросила Карен. — Находясь здесь, в качестве стража Фины, и проведя сию нелепую, но поучительную схватку с сим ублюдком, я понял достаточно, — отвечал Наруто, и в словах его звучала непоколебимая уверность человека, постигшего самую суть вещей. — Власть вашего короля, Лионеса, отнюдь не абсолютна, как то кажется со стороны. — Что ты хочешь сказать? — непонимающе, с растущим беспокойством спросила Карен. — Хоть Лионес и король, но далеко не всё в вашем королевстве подлежит его юрисдикции и воле, — разъяснял Наруто с терпением учителя. — Большинством дел заправляют чиновники или главы могущественных кланов, подобных Клюгелям. Ваш король может лишь дать своё формальное согласие или подписать нужный им документ. А если он будет противиться… — Наруто сделал многозначительную паузу, — то это сделают вместо него и без его согласия. Клан Клюгель, как раз, и действует по сему гнусному сценарию, прикрываясь именем короны. И в этих словах, произнесённых в тишине опустевшего додзё, заключалось горькое прозрение, раскрывавшее всю порочность и лицемерие той системы, в которой оказалась заложницей юная принцесса. В доме Асагири, в своей комнате, на кровати, в томительном одиночестве лежал Тацуя. Все мысли его, подобно навязчивым мухам, вились вокруг одного образа — Фины, принцессы. Он жаждал вновь увидеть её, ощутить то странное, сладкое и мучительное волнение, что охватывало его в её присутствии. Но едва в его воображении, рядом с её светлым ликом, возникала тёмная, надменная фигура Юргена фон Клюгеля, как всё существо его сжималось от боли, и он, с отчаянием стиснув зубы, отворачивался к стене, словно силясь убежать от самого себя. Слова о том, что Фина — невеста этого человека, жгли его душу, как раскалённое железо, вызывая в нём чувство глухой, бессильной ярости. Лёгкий, настойчивый стук в окно, произведённый Нацуки, несколько вывел его из этого тягостного оцепенения. — Что такое, Нацуки? Поздно уже, — проговорил он безразличным, усталым голосом, не оборачиваясь. — Как дела у Фины? — послышался встревоженный голос подруги. — Не могу выкинуть её из головы. — Фина вернулась в посольство, — коротко и бесстрастно ответил Тацуя, как бы отгораживаясь от темы, которая причиняла ему столько боли. — Ты отпустил её? Почему? — с неподдельным удивлением спросила Нацуки, не понимая его пассивности. — Почему? О чём ты? — с лёгким раздражением в голосе возразил он. — Я не имел ни малейшего права останавливать её. Кроме того, она под надёжной защитой Наруто. И… — тут голос его дрогнул, и он запнулся, не в силах выговорить сокровенное. — И? — настаивала Нацуки, чувствуя, что за этим молчанием скрывается нечто важное. — С самого детства, всё, чего я хотел… так это лишь увидеть её, — с трудом, преодолевая внутреннее сопротивление, проговорил Тацуя, и в словах его звучала тихая, затаённая грусть. — Что значит «с самого детства»? — с любопытством спросила Нацуки. - Тацуя тяжело вздохнул, словно снимая с души многолетнюю тяжесть: — Впервые я познакомился с Финой, когда мне было шесть лет, — начал он свой рассказ, опуская, однако, самые трагичные и болезненные моменты того далёкого вечера. — Это было ночью, в парке. Она горевала о своей маме, королеве Сефилии. И мне удалось её успокоить. — Впервые слышу, — прошептала Нацуки. — Вот почему ты был всегда словно очарован Луной. — Вот бы просто увидеть Фину ещё раз, — с горькой иронией продолжал Тацуя. — Одно это, казалось бы, должно было радовать меня. Но стоило узнать её получше, стать ближе… Даже не знаю, отчего стало так невыносимо больно. - Нацуки слушала его, и на лице её появилась добрая, понимающая улыбка: — Тацуя-кун, ты любишь Фину, — мягко, но с уверенностью произнесла она, как бы подводя итог его долгим и мучительным размышлениям. — Давным-давно, — продолжала она, и в голосе её зазвучали поэтические ноты, словно она цитировала старую сказку, — мальчик влюбился в лунную принцессу с первого взгляда. Вот, как оно есть на самом деле. — Я люблю Фину? — с изумлением, словно впервые слыша эти слова, проговорил Тацуя, и они отозвались в его душе странным, трепетным эхом. — Ты не мог ничего поделать, потому что сам не ведал своих истинных чувств, верно? — с проницательностью, подчас свойственной простым и искренним сердцам, объяснила Нацуки. — А сейчас, когда ты стал осознавать их, тебе необходимо снова встретить Фину. Пришла пора действовать. Так? Слова эти, столь простые и ясные, подействовали на Тацую, как внезапный порыв свежего ветра. Они развеяли туман сомнений и неведения, озарив его душу внезапным и ослепительным светом. — Спасибо тебе, Нацуки! — воскликнул он с новой, внезапно вспыхнувшей в нём энергией и, не теряя ни мгновения, стремительно выбежал из комнаты, подчиняясь зову пробудившегося сердца. — Постарайся уж, Тацуя, — тихо, с доброй надеждой сказала ему вслед Нацуки, провожая его взглядом в наступающие сумерки. Стремительно накинув на себя одежду, Тацуя выбежал из дома, словно ужаленный внезапно пронзившим его сердце осознанием, которое не давало ему более оставаться в бездействии. Но на крыльце его остановила возвращавшаяся с работы Саяка, чей проницательный взгляд сразу отметил необычайное возбуждение брата. — Тацуя, ты куда это на ночь глядя? — с мягким укором спросила она, преграждая ему дорогу. — Сестра, прости, — проговорил он, почтительно склонив голову в поклоне, но всё существо его рвалось вперёд, подчиняясь неодолимому зову. Саяка с минуту смотрела на него с недоумением, силясь прочесть на его лице причину столь внезапной поспешности, но вскоре, по какому-то едва уловимому изменению в его глазах, всё поняла. — Это ведь Фина-сама, да? — спросила она тихо, и в голосе её прозвучало не столько удивление, сколько давно ожидаемое подтверждение. — Я сильно испугался, когда ты впервые спросила меня об этом, сестра, — вырвалось у Тацуи, и слова его, наконец, обрели ту искренность, что долго была в нём задавлена. — Испугался, что Фина — из иного, недосягаемого мира, что между нами — пропасть. Но я просто не могу более терпеть! Ибо всегда, с самого того дня, любил Фину! — вскрикнул он, и в этом признании, выстраданном и вымученном, заключалось всё его смятенное, но очищенное страданием сердце. — Тацуя-кун, — с внезапной серьёзностью произнесла Саяка, — Фина-сама сейчас, я чувствую, переживает не меньшую боль и страдания, нежели ты. Вопрос же в том, готов ли ты, сознавая всю бездну, что разделяет ваши миры, протянуть ей руку и поддержать её, несмотря ни на что? — Да, готов, — твёрдо, без тени сомнения, ответил Тацуя, и в глазах его горел тот решительный огонь, что побеждает и страх, и условности. — Что ж, иди, — с лёгким вздохом разрешила Саяка, отступая в сторону. — Но будь осторожен. Помни, за твоими поступками могут последовать последствия, которые ты не в силах предвидеть. - Тацуя, не теряя более ни мгновения, стремительно убежал в сгущающиеся сумерки. А на улицу, привлечённые голосами, вышли Маи и Мия: — Сестра, — позвала Маи, заставив Саяку обернуться. — Тацуя-сан отправился повидаться с принцессой? — с тихим волнением спросила Мия. — Да, — коротко ответила Саяка, и в её голосе прозвучала странная смесь тревоги и одобрения. — Отправился, наконец, без всяких сомнений. Ответ этот, казалось, обрадовал Мию, в чьём простом сердце жила вера в силу искреннего чувства. — Интересно, кого он мне сейчас напомнил? — задумчиво, скорее сама для себя, проговорила Саяка, глядя в ту сторону, где скрылась фигура брата. — Это понятно, — с лёгкой улыбкой сказала Маи, в чьей памяти живо всплыл образ их отца, человека столь же прямого и решительного в свои лучшие годы. — Как бы то ни было, — с тихой надеждой добавила Мия, — всё будет хорошо. И в этих простых словах, произнесённых на пороге родного дома, заключалась вся вера в то, что подлинное чувство, пусть даже и вспыхнувшее между людьми из разных миров, способно преодолеть любые преграды, уготованные ему судьбой. А в это время Тацуя бежал. Бежал, повинуясь не внешней необходимости, но властному и ясному, как внезапно прозвучавший призывный колокол, зову собственного сердца. Он бежал к ней одной — к Фине. Он, наконец, с мучительной и освобождающей ясностью, понял, что любит её; понял, что всё его существо жаждет быть подле нея, разделить с нею бремя её высокого долга, поддерживать её в трудах и помочь ей достичь той великой цели, что осеняла её жизнь, — цели установить мир, коего так страстно желала и для коего положила всю свою жизнь прежняя королева, Сефилия, мать Фины. И вот он, наконец, достиг посольства, этого строгого и неприступного на вид здания, за стенами которого пребывало теперь всё его счастье и все его муки. Грудь его, распираемая налетевшим волнением и усталостью, высоко и судорожно вздымалась, вырывая наружу короткие, рваные, клокочущие вздохи. Воздуха, этого простого и необходимого вещества, вечно не хватало; он глотал его жадно, широко раскрывая рот, как человек, тонущий в пучине отчаяния, но лёгкие его, казалось, окаменели и отказывались наполняться. Сердце его колотилось где-то в висках и в сжавшемся горле бешеным, неровным барабанным боем, от которого звенело в ушах и весь мир терял свои очертания; а в голове, заглушая все мысли, бил оглушительный набат. Пульс, ещё секунду назад бывший сплошной, частой, болезненной вибрацией во всём теле, вдруг распался на отдельные, оглушительно громкие, как удары молота о наковальню, удары. Бух... бух... бух... Казалось, что грудная клетка, эта костяная темница для сердца, не выдержит более этого напора и треснет, выпустив наружу его трепещущую, измученную плоть. Тацуя на мгновение зажмурился, судорожно глотая живительный, но не дающийся ему воздух, пытаясь силой воли, всем напряжением своей души, вогнать бешеный, сбившийся ритм жизни обратно в грудь, обуздать взбесившуюся плоть. И постепенно, сквозь боль и назойливый свист в ушах, ему удалось уловить искажённый ритм и подчинить его себе. Он заставил себя сделать глубокий, дрожащий, но властный вдох, потом — выдох, полный борьбы. Ещё один. Бум... бум... бум... — сердце, хоть и продолжавшее яростно колотиться, начало медленно, нехотя подчиняться воле своего господина; удары становились реже, тяжелее, обретая под собою потерянную было почву. Он не успокоил его — нет, он усмирил его, как усмиряют дикого, испуганного коня. И этого первого, трудного усмирения было достаточно, чтобы вновь обрести власть над собою, поднять голову и сделать тот первый, самый важный шаг вперёд — навстречу своей судьбе. Ибо в этом кратком, отчаянном борении духа с плотью, в этой победе воли над слепым животным страхом, заключался не просто физический акт, но великий внутренний перелом, предваряющий всякое истинное и решительное действие в жизни человека. — Тацуя здесь, — произнес Наруто, находясь в глубине здания посольства, и в голосе его, ровном и бесстрастном, не было удивления, но лишь спокойное констатирование давно ожидаемого факта, как бы подтверждение того, что ход внутренних событий в душе юноши совершился с неумолимой правильностью. — Зачем он здесь? — с неподдельной, хотя, быть может, и притворной тревогой спросила Карен, в чьём сердце борьба между долгом службы и живым участием к своей госпоже никогда не прекращалась. — Не глупи, — коротко и с лёгким оттенком презрения к её притворству ответил Наруто. — Ответ и так очевиден для всякого, кто не хочет намеренно закрывать глаза. — Хорошо, я встречу его, — после короткого раздумья, с тяжёлым вздохом сказала Карен, принимая на себя бремя первого, самого трудного разговора. — Если что, — добавил Наруто, уже поворачиваясь, чтобы уйти, — я и Фина будем в саду посольства. Карен же, собравшись с духом, поспешила к парадному входу Лунного посольства. Она шла навстречу младшему брату своей подруги Саяки с тем смешанным чувством досады, тревоги и невольного уважения, которое вызывают в нас люди, идущие наперекор очевидным и непреодолимым, как кажется, препятствиям. — Вы слышали о Юргене? О Саяке? — с первого же слова, без предисловий, спросила она, желая испытать его осведомлённость и твёрдость. — Глава анти-земной группировки, — без запинки, с горькой усмешкой ответил Тацуя. — Ярые отвергатели любых отношений между Землёй и Луной! Так? — Да, — подтвердила Карен. — И даже если так, он — важная и влиятельная персона в королевстве. И что ты, землянин, самый обычный студент, можешь поделать против этого? Ладно, если бы ты был физически силён, как Наруто-сама, но ты… ты слаб. Тацуя стоял перед ней с необычайно серьёзным и одухотворённым лицом, и в глазах его горел тот самый огонь решимости, перед которым меркнут все доводы рассудка. — Могу я или не могу — это теперь неважно, но делать то, что должно, — необходимо, — проговорил он с той простотой, которая бывает лишь у людей, дошедших до последней черты в своих размышлениях. — Фина идёт к своей мечте, дабы стать такой же королевой, как её мать, Сефилия. Я же не прощу того, кто попытается растоптать её мечту. — Говорить, произносить громкие слова — это всякий может, — с сомнением покачала головой Карен, — а вот доказать свои слова на деле… — С того самого дня, когда я впервые встретил Фину, — перебил её Тацуя, и голос его зазвучал с непоколебимой, почти суровой уверенностью, — я для себя уже всё решил. Не важно, насколько мне будет больно. Не важно, сколько раз я упаду на этом пути. Я буду идти рядом с Финой, поддерживая её, несмотря ни на что! Карен вздохнула, смиряясь перед этим юношеским, упрямым и прекрасным в своей непосредственности идеализмом, который напоминал ей о чём-то давно забытом и дорогом. — Следуйте за мной, — коротко сказала она, уступая, и в этих словах заключалось не только разрешение, но и молчаливое признание его правоты. В этот вечерний час Фина сидела на каменной скамье в тенистом саду посольства, и взор её, полный невыразимой печали, был устремлён в пустоту. У ствола старого дерева, неподвижный, как сама тень, стоял Наруто, неусыпно наблюдавший за принцессой, и в душе его происходила сложная работа мысли. Да, сегодня ему удалось, подобно стене, встать на пути между Финой и Юргеном, предотвратив тягостное для неё свидание. Но что, если её вызовут обратно на Луну, — а он, без сомнения, последует за нею, как того требует долг? Юрген, вне всякого сомнения, устроит это. И если по её возвращении король, движимый высшими государственными соображениями, решит окончательно выдать Фину за этого человека, то Наруто, сознавал он с мрачной ясностью, неизбежно устроит там кровавую баню, ибо законы чести и личной преданности, коими он руководствовался, стояли для него выше всех политических соображений. Фина же, словно ища ответа на свои тяжкие думы, подняла глаза к небу, где Луна, её далёкая родина, была на миг сокрыта проплывавшим облаком. Но внезапный шорох заставил её обернуться, и изумление отразилось на её лице. Наруто, заметив прибывшего, чуть заметно усмехнулся в усы и, обменявшись многозначительным взглядом с подошедшей Карен, молча удалился вглубь сада, дабы оставить их наедине со своим чувством. — Тацуя? Что ты здесь делаешь? — с неподдельным изумлением, в котором, однако, слышалась и капля радости, спросила Фина. — Карен сказала мне, где тебя найти, — просто ответил Тацуя, и в голосе его слышалась трепетная неуверенность. — Карен? — переспросила Фина и, обернувшись, увидела свою фрейлину, рядом с которой уже стоял невозмутимый Наруто. — Фина, — снова сказал Тацуя, робко протягивая к ней руку, как бы ища опоры и желая дать её. Но Фина, будто ужаленная, быстро вскочила с места и отвернулась от него, пряча своё взволнованное лицо. Наруто в это время положил руку на плечо Карен, безмолвно приказывая ей не вмешиваться в происходящее. — Для Земли идти рука об руку с Луной… — начала Фина срывающимся голосом, обращаясь более к самой себе, нежели к нему. — Я всегда верила, что это будет выгодно королевству. Но Юрген полностью отверг мои убеждения. А у меня… у меня не осталось сил противостоять ему. Единственный, кто может это сделать, — это Наруто. Но Наруто с нами лишь до тех пор, пока не добьётся своей цели. И как только она будет достигнута, он уйдёт. А мои собственные стремления… я не могу позволить, чтобы они принесли вред моему королевству. — И ты собираешься просто сдаться? — с болью в голосе спросил Тацуя. — Если это будет ради королевства… Если так пожелает мой народ… — прошептала Фина, и слёзы, наконец, потекли по её щекам, блестя в вечерних сумерках. — Ты правда так считаешь? — настойчиво, почти жёстко переспросил Тацуя, внезапно хватая её за руку. — Ты сможешь жить с этим, Фина? Сможешь быть счастлива? — Отпусти! Отпусти, Тацуя! — воскликнула она, пытаясь вырваться, и в голосе её звучало отчаяние. И едва он разжал пальцы, как она бросилась прочь, желая скрыться от него и от самой себя. Но голос Тацуи, прозвучавший вдруг с неожиданной силой и властностью, остановил её. — Принцессе нельзя убегать! — крикнул он, и слова эти прозвучали не как упрёк, но как напоминание о её собственном достоинстве. - Фина замерла на месте, не в силах сделать шаг: — Я не оставлю тебя одну! — сказал он, подходя ближе, и в голосе его теперь слышалась непоколебимая уверенность. — Я не знаю, какие трудности и невзгоды ждут нас впереди. Но я буду бороться рядом с тобой! Я буду драться за тебя! Фина, вся в слезах, медленно повернулась к нему, и в глазах её, полных слёз, читалась целая буря противоречивых чувств. — Тацуя… — только и смогла она выговорить, и в этом одном слове заключалось всё её смятение. Сам Тацуя стоял молча, всего одно мгновение, собираясь с духом для последнего, самого важного признания. — Я… я… я люблю тебя, Фина! — вырвалось у него наконец, громко и ясно, и слова эти, прозвучавшие в тишине сада, поразили девушку сильнее любого удара, заставив её слёзы течь с новой силой. — Наконец-то, — тихо, с одобрительной усмешкой проговорил Наруто, наблюдавший издали. — Если об этом узнают во дворце, может случиться переполох, — с тревогой прошептала Карен, предвидя бесчисленные осложнения. — А ты хочешь, чтобы Фина вышла замуж за этого диктатора? — прямо, без обиняков спросил её Наруто. Но Карен не нашлась что ответить, и её молчание было красноречивее любых слов. Оно означало, что в глубине души она, как и они все, желала счастья своей госпоже, а не жертвы на алтаре холодной государственной необходимости.