Святой рыцарь 2.

Утро в доме Асагири разливалось тем особенным, пронизанным ожиданием светом, который бывает лишь в те дни, когда сама жизнь, казалось, затаила дыхание перед чем-то новым и неизбежным. Фина, принцесса, чьи движения обычно были отточены и безмолвны, словно танец теней, теперь стояла у плиты, вся внимание её было поглощено кастрюлей, из-под крышки которой уже струился влажный, обманчиво невинный пар. Тацуя, с тем практичным и спокойным выражением лица, которое он носил как доспехи, раскладывал на столе приборы, и каждый легкий стук чашки о дерево отзывался в утренней тишине отдельным, ясным звуком. У стены, недвижимый и вечный, как сама эта комната, стоял Наруто, его присутствие было подобно глубокому корню, уходящему в почву дома. А за тонкими стенами, этими хрупкими преградами из дерева и бумаги, таилась жизнь иная — трепетная, смущенная, любопытствующая. Саяка, Маи и Мия, прижавшись друг к другу, затаили дыхание. Они полагали, может быть, что не мешают, но Наруто, чье внутреннее зрение, его сенсорика, проникало сквозь материю, ясно чувствовал вихрь их любопытства — жгучего, живого, почти осязаемого, как жар от того же парящего котла. — Стол накрыт, Фина, — проговорил Тацуя, и голос его, обыденный и твердый, разрезал тишину. — Спасибо, — отозвалась принцесса, и в этом кратком слове слышалось не привычное высокомерие, а какая-то новая, непривычная для неё мягкость. Внезапно внимание Тацуи, всегда бдительное, уловило движение. Крышка на кастрюле, покорная напору скрытой внутри силы, приподнялась, грозя извержением. — Фина, крышка, — сказал он, не повышая тона, но в словах его прозвучала немедленная тревога. Фина спохватилась, её рука метнулась к железному кружку, но познание пришло через боль. Металл, раскаленный паром, живым огнем коснулся её кожи. Она ахнула, отдернув пальцы, и в этом малом страдании, в этом внезапном нарушении порядка, вдруг обнажилась вся хрупкость происходящего. — Ты в порядке? — спросил Тацуя, и в его голосе, сквозь сдержанность, прорвалась та самая забота, которую они оба так тщательно скрывали. - За стеной шепот стал напряженнее, словно сердца трёх девушек забились в унисон: — Думаю, надо им помочь, — прошептала Мия, и в её шёпоте была вся непосредственность неиспорченной души. — Нельзя, Мия-тян. Сейчас нам надо сдерживать себя и… — начала увещевать Маи, но голос её дрожал от внутренней борьбы между долгом и порывом. — Верно, — тихо, но так, что слова, казалось, прозвучали в самой комнате, произнес Наруто. — Они только учатся жить. Так что лучше не мешать. И в этот самый миг, как будто сама судьба пожелала обнажить их тайный хор, Тацуя обернулся к стене, за которой слышалось смутное движение. — Что вы здесь делаете? — спросил он, и в его вопросе было не одно лишь удивление, но и легкая усталая досада, как у человека, застигнутого в самый сокровенный момент. — Вот блин. А я-то думал, что сегодня утром все опоздают, — добавил он уже с ворчливой интонацией, в которой, однако, не было настоящего гнева. Маи и Мия потупили взгляды, ощущая тяжесть пойманной с поличным невинности. Но Саяка, чей ум всегда искал опору в прямоте, быстро нашлась: — Мы хотели оставить вас наедине, вот и прячемся, — объяснила она с такой простодушной откровенностью, что Тацуя и Фина ощутили жар внезапного смущения, подступивший к их щекам. — Простите, пожалуйста. Не обращайте на нас внимание, продолжайте заниматься своими делами, — проговорила Мия, и в её тоне, чистом и бесхитростном, невольно прозвучала двусмысленность, от которой воображение Маи, всегда готовое к полету, немедленно воспарило в самые фантастические выси. — Хватит тебе воображать невесть что! — нервно, почти отчаянно проговорил Тацуя и, не в силах совладать с порывом, слабо ударил Маи по голове. Этот легкий, почти братский удар вызвал не сдержанный смех, а тот особый, звонкий и очищающий смешок, что вырвался у Мии и Саяки, смешок, в котором растворилось все напряжение утра. — Тацуя-кун, Фина-сама, пожалуйста, сдерживайте себя в этом доме, — произнесла Саяка, уже стараясь придать своему голосу наставительные нотки, но тщетно. — Пока Маи не вообразила очередную глупость, а вы ещё не сели за стол, я бы хотел попросить аптечку, если она есть, — сказал Наруто, его голос вернул в комнату спокойствие и размеренность. — Аптечку? У вас что-то болит, Наруто-сама? — встревожилась Саяка. — Нет, — ответил он просто и ясно. — Просто хочу кое-что подготовить. И в этой его приготовленности, в этой готовности к будущему, быть может, к будущей боли или будущему исцелению, заключалась вся мудрость его долгой жизни. Утро продолжалось, наполненное паром от кастрюли, легким жжением на пальцах принцессы, смущением, смехом и этим тихим, важным приготовлением — к жизни, которая, как и всегда, шла своим чередом. Приняв из рук слегка озадаченной Саяки небольшую металлическую коробку с красным крестом, Наруто молча, с тем выражением сосредоточенной серьезности, которое бывает у людей, обремененных знанием и долгом, кивнул и удалился в полумрак гостиной. Он сел в низкое кресло у окна, откуда открывался вид и на сад, еще влажный от утренней росы, и на часть столовой, где за столом, как сквозь тонкую, зыбкую пелену обыденности, просвечивалась иная, хрупкая жизнь. Оттуда доносился сдержанный смех, звон посуды и голоса, сливавшиеся в уютный, живой гул — тот самый звуковой фон мирного существования, который он, Наруто, постановил в своем сердце защитить ценою всего. Он открыл аптечку. Внутри, аккуратно разложенные, лежали предметы, знакомые каждому: белые бинты, лейкопластырь, пузырек с резко пахнущей зеленой жидкостью, йод, маленькая бутылочка нашатырного спирта, пакетик с черными таблетками угля, клочья стерильной ваты. Взгляд Наруто, привыкший оценивать поле боя и намерения врага, бегло скользнул по этому безобидному арсеналу домашних бед, а затем устремился в окно, в густую, щедрую чащу декоративных кустарников. И там, среди нарядной, но безопасной зелени, его взор, отточенный опытом выживания, тотчас выделил неприметный кустик с темно-зелеными, словно кожаными листьями и увядшими сине-фиолетовыми цветами, похожими на чьи-то скорбные, опущенные головки — аконит. Неподалеку, прислонившись к каменной стене, горделиво высились стрелы наперстянки с блеклыми, пурпурными колокольцами. Природа, всегда равнодушная и всегда щедрая, предоставила сырье. Человеческая попечительность — реактивы. Ему же, воину, недоставало лишь инструмента. Руки его, эти широкие, сильные руки, знавшие тяжесть меча и тепло дружеского рукопожатия, принялись за работу спокойно и методично, с той сосредоточенной точностью, с какой монах переписывает священный свиток. Сначала он взял две таблетки угля и, зажав их в горсти, легким усилием пальцев, закаленных бесчисленными тренировками, превратил в мельчайший, бархатисто-черный порошок. Чакра, незримая сила, тончайшим покровом обволакивавшая его кожу, удерживала каждую частицу, не позволяя им развеяться по ветру суеты. Затем он взял пузырек с нашатырем и, приоткрыв стеклянную пробку, сделал несколько глубоких, оценивающих вдохов. Едкий, бьющий в мозг запах аммиака был ему знаком — запах резкого пробуждения, запах щелочи, сильного окислителя. Он кивнул про себя. Подойдет. Затем наступил момент внутреннего сосредоточения. Он не стал выходить в сад — лишнее движение, лишний взгляд могли нарушить хрупкий покой дома. Вместо этого правая рука его сложилась в легкую, почти незаметную печать, знакомую лишь ему да немногим из его прошлого. У самого окна, в полосе тени от занавески, воздух дрогнул и сгустился, и возник крошечный двойник, созданный из крупицы его собственной сущности, размером с полевую мышь. Этот микроскопический клон метнулся в щель под дверью и исчез в зелени сада, чтобы через минуту вернуться, неся в своих невесомых ручках несколько темных, извилистых корешков аконита и пару кожистых листьев наперстянки. Исполнив свое дело, клон растворился, оставив скромную добычу на бархатной обивке подлокотника. Настоящий Наруто взял корень аконита. Пальцы его с легким, сухим хрустом раздавили волокнистую ткань, извлекая сок и мякоть. Эту кашицу он собрал на узкое, отполированное временем и боем лезвие своего куная. Затем, удерживая клинок перед собой горизонтально, он поднес к нему раскрытую ладонь левой руки. И тут совершилось нечто, что для постороннего взгляда было бы подобно чуду, а для него — лишь еще одним словом в долгом диалоге с мирозданием. Над ладонью, прямо напротив стального лезвия, зародился и закрутился крошечный, яростный вихрь — «Давящая ладонь» техники ветра, но уменьшенная до размеров играющего вихря пыли. Это был не ураган, сметающий все на пути, а точнейший, сконцентрированный инструмент алхимика. Вихрь, раскаленный от чудовищного сжатия и трения, обрушился на растительную массу. Произошло мгновенное преображение: сухая дистилляция выпарила из клеток растения все скрытые, летучие сущности — масла и ядовитые алкалоиды, которые осадились на холодной стали темным, смолистым налетом. Горький, миндальный запах смерти на миг повис в воздухе, но был немедленно увлечен тем же вихрем и изгнан прочь. Ту же процедуру он повторил с листьями наперстянки, нанеся поверх первого второй, дополняющий слой. Теперь на клинке лежала черная, липкая субстанция, заключавшая в себе тихую ярость природы. Он взял клочок ваты, смочил его едкой жидкостью из пузырька и тщательно, с терпением ученого, протер лезвие, наблюдая, как щелочь вступает в таинственную реакцию с органическими соединениями, меняя цвет массы с черного на грязно-зеленый, цвет болотной тины. Настал финальный акт творения. Наруто поднял кунай перед глазами, и взгляд его стал подобен взгляду ювелира, оценивающего чистейший алмаз. Он сосредоточился, и на кончике его указательного пальца вспыхнула крошечная искра — не просто огонь, а сгусток невероятно горячей плазмы, размером с булавочную головку. Он провел этим огненным пальцем вдоль обуха клинка, не касаясь его, на расстоянии тоньше волоса. От нестерпимого, сконцентрированного жара сложные молекулы на поверхности смеси переродились: они карбонизировались и окислились, образовав тончайшую, прочнейшую пленку. И тогда, под косым лучом утреннего солнца, пробившегося сквозь ткань шторы, совершилось чудо. Тусклая пленка заиграла, засверкала. Она переливалась глубоким, пронзительно-синим цветом, как крыло редкой тропической бабочки, в котором угадывались отблески фиолетового и мерцающее сияние самого начала рассвета — тот оттенок, что зовется «Предрассветная Лазурь». Цвет был неестественной, призрачной красоты, и оттого в его глубине таилось что-то бездонно-зловещее. Наруто долго и пристально осматривал клинок, поворачивая его в луче света, проверяя равномерность покрытия, это свое новое, молчаливое оружие. Затем его взгляд упал на опустевшую склянку от нашатыря. Он несколько раз провел по холодному стеклу пальцем, и изнутри оно покрылось легчайшим инеем — конденсат чистейшей воды, извлеченный по его воле из самой атмосферы. Этой водой он смыл остатки сырья с рук и инструментов в платок, который затем испарил все тем же микроскопическим, сконцентрированным огнем. В аптечке теперь лежали лишь бинты да пустые пузырьки. В гостиной не осталось ни запаха, ни сора, ни малейшего свидетельства проделанной работы. На колене Наруто покоился обычный с виду кунай, лишь при определенном угле отливавший холодным, смертоносным сиянием, подобным взгляду спящей змеи. Из столовой донесся радостный, беззаботный возглас Мии и сдержанный, теплый смех Тацуи. Наруто вздохнул — не вздохом усталости, а тем глубоким, внутренним вздохом, каким вздыхает страж, готовый сменить караул. Он встал и, движением, отточенным до полной бесшумности, поместил кунай за пояс на спине. Работа была завершена. Он подготовился. Теперь он мог вернуться к своей роли безмолвного охранителя у стены, к этому миру смеха и звону посуды, но уже зная, что в его арсенале, рядом с силой дружбы и веры, лежит теперь и безмолвный ключ к нейтрализации самой коварной угрозы. Угрозы, которая, как он чувствовал всем своим существом, всем своим сенсорным даром, уже сгущалась на горизонте, приближаясь к этому дому, к этому хрупкому утру медленно, темно и неумолимо, как осенняя туча. Наруто успел завершить свое тихое деяние прежде, чем хозяева дома Асагири и их гости окончили свою утреннюю трапезу. С металлической коробочкой аптечки в руке, он вернулся на кухню, в этот светлый круг семейной жизни, и встал у стены, как прежде, но теперь с новым знанием в сердце и новым грузом за спиной. — Но я так рада за тебя, братик, — сказала Маи, и в ее глазах светилась та чистая, бескорыстная радость, которую могут испытывать только очень простые и любящие души. — С чего это ты вдруг? — спросил Тацуя, оторвавшись от чашки и чувствуя смутное неловкое предчувствие от такого внезапного внимания. — Вы с Финой выглядите такими счастливыми, — пояснила Маи с той непосредственной проницательностью, которая иногда даруется простосердечным. — Да, я тоже так думаю, — тихо добавила Мия, как бы подтверждая общее, невысказанное чувство. Фина и Тацуя переглянулись, и в этом мгновенном, молчаливом обмене взглядами, как в зеркале, отразилось общее смущение, сладкое и тревожное одновременно. Они почувствовали себя выставленными на всеобщее обозрение, как два редких цветка под стеклом. — А теперь ждем не дождемся возвращения Карен. А потом тебе надо будет отправиться с поклоном на Луну, Тацуя-кун, — произнесла Саяка, и в ее словах прозвучала не шутка, а спокойная, почти суровая констатация неизбежного долга. — Секунду. Он и правда собрался туда? Вроде сцены прошу руки вашей дочери, — живо воскликнула Маи, уже мысленно представляя себе всю картину и даже пытаясь изобразить ее жестами, с той наивной торжественностью, с какой дети играют в свадьбу. — Это тебе не старая семейная драма, — с сухой, защитной насмешкой проговорил Тацуя, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. — Но что же мне там делать? — спросил он, и в его вопросе, сквозь напускное равнодушие, прорывалась искренняя растерянность человека, внезапно поставленного перед непонятным и грозным церемониалом. — Прошу. Как будто мной можно распоряжаться, — двусмысленно, с легким холодком сказала Фина, но в ее тоне слышалось и смущение, и вызов, и та власть, которую она, даже отрицая ее, невольно ощущала. — Конечно нет. Фина самый важный для меня… — начал было горячо Тацуя, но вдруг резко оборвал себя, с болезненной остротой осознав, что произносит эти сокровенные слова не наедине, а перед целым маленьким собором внимательных, любящих, но все же посторонних глаз. И это внезапное самоосознание, этот обрыв исповеди вызвал у девушек не смех, а лишь мягкие, понимающие улыбки. — О. Наруто-сама, вы в порядке? — спросила Саяка, первая заметившая его возвращение и его молчаливое присутствие. — В полном, — ровно и спокойно ответил Наруто. - Он сделал шаг вперед, и все взгляды невольно обратились к нему. Его фигура в дверном проеме казалась вдруг больше и значительнее: — Ты сказала, что Тацуе нужно отправиться на Луну, — произнес он, обращаясь к Саяке, и это был уже не вопрос, а начало суждения. — Да. Это необходимо, — подтвердила та, и в ее голосе зазвучала официальная твердость. — Я знаю, для чего всё это, — медленно проговорил Наруто. Его глаза, обычно скрывавшие глубину за простодушием, теперь смотрели прямо и тяжело. — Но что насчет Тацуи? Что он знает об этикете? Знает ли он, как предстать пред монархом и отцом Фины? — Какой еще этикет? — отозвался Тацуя, и в его недоумении была вся прямолинейность человека действия, для которого мир всегда делился на черное и белое, на друзей и врагов. - И тогда Наруто заговорил. Голос его не повышался, но каждое слово падало, как камень, нарушая легкую, игривую атмосферу утра: — Ты собираешься взять в жены Фину. Принцессу другого государства, но не знаешь о правилах и приличиях. Кроме того. Как я говорил ранее. Ты ничего не знаешь о политике и дипломатии, что для меня, как для прошедшего этот путь, является грязной и сложной работой. Как ты собираешься помогать Фине в развитии Лунного государства? Слова эти, беспощадные и точные, словно холодная вода, окатили Тацую. Его прежнее, слегка смущенное настроение рухнуло, уступив место чувству горькой, уязвленной неадекватности. — Наруто-сама, зачем так грубо и прямолинейно? — вступилась Фина, и в ее голосе впервые зазвушала не просто досада, но и защита. — Я говорю то, что проходил сам, когда учился стать Хокаге, — ответил Наруто, и в этих словах была не хвальба, а лишь констатация тяжкого, оплаченного кровью опыта. — Хокаге? — не поняла Мия, для которой это слово было пустым звуком. — Проще говоря, Старостой деревни, — пояснил Наруто, и в этом простом объяснении скрывалась бездна неизвестного им мира. — И почему вы им не стали? — с естественным любопытством спросила Саяка. — В моём мире, — ответил Наруто, и взгляд его ушел куда-то вдаль, за стены этого уютного дома, — в деревне Конохагакуре но Сато, есть люди, кому это невыгодно. Точно так же, как клану Клюгель невыгоден союз между Землей и Луной. — Я не понимаю, — тихо, почти про себя, произнес Тацуя. Он чувствовал, как почва истины, на которой он стоял, уходит из-под ног, открывая пропасть чего-то сложного и темного. - И тогда Наруто обрушил на него всю тяжесть своего знания: — Этикет... — начал он, и голос его стал низким и мерным, как удары похоронного колокола, — это когда ты улыбаешься человеку, который вчера пытался убить твоего друга. Дипломатия — это когда ты спасаешь страну, а тебя благодарят указом о твоей же казни. Политика... Он замолчал. И в этой внезапной тишине воздух в комнате как бы сгустился и задрожал. Невидимая, подавляющая сила — давление его чакры — на мгновение коснулась каждого, заставив сердца биться чаще. Он сжал кулак, и в этом сжатии была вся сдержанная ярость его прожитых лет. — ...это когда детей посылают умирать, чтобы старики в безопасности могли спорить о границах на карте. Грязная работа. И если ты хочешь стоять рядом с Финой, тебе придётся в этой грязи копаться. Каждый день. И улыбаться при этом. Вот что значит быть лидером. Он закончил. Гробовая тишина воцарилась в комнате. Веселое настроение было развеяно, как дым. Перед ними стоял уже не молчаливый страж, а человек, изъязвленный опытом власти, знавший цену каждому слову и каждому жесту в той страшной игре, которая зовется управлением людьми. И этот опыт лег теперь тяжелым камнем на душу каждого, особенно — на душу Тацуи, который впервые с такой беспощадной ясностью увидел пропасть между простым желанием быть с любимой и сложной обязанностью разделить с ней бремя ее мира. Школа в Мицурагасаки, это обширное, шумное каменное здание, полное молодой, кипучей жизни, казалась особенно яркой в этот день. По ее длинному, прохладному коридору, где солнце легкими прямоугольниками ложилось на отполированный пол, шли три девушки: Нацуки, Фина и Мидори. Движения их были легки и грациозны, как движение молодых деревьев на ветру, и разговор их, живой и переливчатый, наполнял пространство особым, светлым звучанием. А позади них, соблюдая точную, почтительную дистанцию, словно тень, отбрасываемая самим порядком вещей, неотступно двигался Наруто. Он был ее стражем, и долг его, тяжелый и негласный, предписывал ему следовать за принцессой повсюду, куда бы ни повели ее стопы, оставаясь при этом незримой гранью между ее миром и всем остальным. — Приятно тебя видеть в хорошем настроении, Фина-сан, — говорила Мидори, и голос ее звенел искренней, почти восторженной приязнью. — В последнее время ты выглядишь, право, всё краше, Фина-сан. - Фина посмотрела на нее с легким, недоумевающим изумлением, как смотрят на того, кто указывает на солнце, говоря, что оно светит: — Ну, я имела в виду, что ты, как принцесса, и так красива по определению, — поспешно, с милой торопливостью поправилась Мидори. — Но с недавних пор, твоя красота только расцветает. Совсем как цветок после весеннего дождя. — И всё такое, — лаконично, с одобрительной ухмылочкой добавила Нацуки, как бы подводя черту под этим поэтическим сравнением. - «Вот бы Фина и Нацуки не ляпнули нечаянно нечто лишнее, — думал Наруто, неотступно следуя за ними и вслушиваясь в каждое слово с напряженным вниманием часового. — Уж больно расслабились, чувствуют себя в безопасности. А болтовня в безопасном месте — самый верный путь к беде». — Ну, конечно, потому что Фина только что обруч… — начала было Нацуки, поддавшись общему легкомысленному настроению и желанию разделить радость, но голос ее был внезапно и бесшумно прерван. Рука Наруто, двинувшаяся с быстротой, не оставлявшей места для рефлексии, легла ей на рот. Он не толкнул ее, не сделал резкого жеста — он просто пресек звук, как садовник обрезает ненужный побег. — Нацуки, — произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало с железной, не допускающей возражений четкостью. — Держи язык за зубами. Особенно перед Мидори. А иначе я его вырву. И в этих странных, почти жестоких словах, произнесенных без злобы, но с полной серьезностью, была не угроза, а холодное предупреждение о тех незримых границах, которые существуют в мире и которые нельзя переступать без тяжких последствий. — Что там? Что там? — воскликнула Мидори, и глаза ее, всегда жадные до нового впечатления, до сенсации, заблестели любопытством, которое уже не было невинным. — Обруч? То есть обручилась? Как это — обручилась? - Фина замялась. Легкий румянец смущения выступил на ее щеках, и в этом колебании, в этом молчании было больше красноречия, чем в любой речи: — Как и ожидалось от принцессы! — продолжала Мидори, и поток ее слов, подхваченный волной собственных домыслов, понесся дальше. — Обручиться в наши-то годы! Твой суженый, должно быть, принц, а не простолюдин вроде нас, да? Да-да, такое невозможно. Особенно парни из нашего класса… Вообще ни одного приличного. Наруто слушал, и его обычно спокойное лицо оставалось неподвижным, но правая бровь начала чуть заметно подергиваться. Это было единственным внешним признаком того внутреннего раздражения, которое вызывала в нем эта беспечная, эгоцентричная болтовня, эта игра в жизни, не ведающая о настоящих ее ценах. — На Земле очень много хороших мужчин, — внезапно, с тихим, но твердым достоинством возразила Фина. — Особенно Тацу… - И снова движение Наруто опередило мысль. Его рука, легкая и быстрая, вновь преградила путь неосторожному слову, на этот раз коснувшись губ самой принцессы: — Ваше Высочество, — сказал он, и в его низком голосе звучала теперь не только серьезность, но и почтительная, но неумолимая настойчивость. — Вам лучше не поднимать эту тему. - Затем он повернулся к Мидори, и взгляд его, обычно скрытый под маской простодушия, стал проницательным и тяжелым: — Мидори-тян, тебе лучше не углубляться в личную жизнь принцессы, — произнес он мерно, с той педагогической усталостью, с какой взрослый говорит с ребенком, увлеченным опасной игрой. — Из-за своей любви к сплетням ты напоминаешь мне одну девушку, что есть на моей родине. Она, как и ты, любит поговорить и посудачить. Но она, — и здесь он сделал небольшую, многозначительную паузу, — она никогда не выходит за рамки дозволенного. Потому что знает: за этими рамками начинается не игра, а настоящая жизнь, где слова оборачиваются стрелами, а любопытство может стоить крови. Он говорил, вспоминая Ино Яманака, с ее острым языком и таким же острым умом, с ее способностью балансировать на самой грани, никогда не переступая ее. И в этом воспоминании, в этом сравнении, было скрытое предостережение: мир полон любителей сплетен, но мудрые из них понимают, где кончается безобидная болтовня и начинается то, что может сломать судьбы. Он стоял, этот молчаливый страж, между беззаботным миром школьных коридоров и той сложной, опасной реальностью, которую он был призван охранять, и каждое его движение, каждое его слово были напоминанием о существовании этой незримой, но непреодолимой грани. А в это самое время, пока в школьных стенах решались вопросы чести и молчания, Тацуя, охваченный тем особым, окрыляющим беспокойством, которое поселяется в сердце человека, спешащего на долгожданную встречу, бежал по улицам города. Ноги его, казалось, едва касались земли; все существо его было устремлено вперед, к цели, и мир вокруг превратился в мелькающий поток лиц и зданий, лишенных смысла и значения. В этом потоке он промчался мимо Дзина, не заметив его, как не замечают знакомое дерево в знакомом лесу, когда мысли заняты другим. — Тацуя-кун, — раздался позади него голос, негромкий, но обладающий той внезапной останавливающей силой, какой обладает оклик, услышанный во сне. - Тацуя, уже отбежав на несколько шагов, замер, спотыкаясь о собственный импульс, и обернулся: — Дзин-сан, — произнес он, и в его голосе еще звучало отдаленное эхо его поспешности. Дзин стоял, прислонившись к стене, с тем выражением ленивой, снисходительной иронии, которое было его привычной маской в общении с миром, и в особенности — с этим юным, не умудренным опытом парнем. — Куда летишь с таким счастливым видом? — спросил он, и в интонации его, растянутой и ехидной, звучала уверенность в том, что ответ будет смущенным отпором, запинкой, чем угодно, только не тем, что он услышал далее. — На свидание, небось? — Да, — просто, ясно и с той безудержной, сияющей радостью, которая не знает притворства, ответил Тацуя. Для Дзина это короткое слово прозвучало не как ответ, а как выстрел в упор, раздавшийся в полной тишине. Сознание его, привыкшее к сложным ходам, к двусмысленностям и уловкам, на мгновение отказалось обрабатывать информацию такой чудовищной простоты. Но тело, всегда более искреннее мысли, среагировало раньше. Весь его корпус дёрнулся вперед судорожным, неуклюжим движением, будто он пытался увернуться от физического удара, который нанесло ему это признание, или же его попросту «сложило» пополам под тяжестью неожиданности. Он замер, согнувшись, будто под невидимым грузом, одна рука его инстинктивно впилась в грудь, в область сердца, словно пытаясь унять внезапную, острую боль. — Ч… что? — наконец выдавил он из себя, медленно, с трудом выпрямляясь, как человек, поднимающий непосильную ношу. Лицо его выражало уже не ехидство, а чистый, неподдельный, почти физиологический шок. Черты исказились, смешав недоверие и растерянность. — Ты… ты не шутишь? Серьёзно «да»?! — голос его сорвался на хрип. — Я ожидал увидеть тебя более смутившимся от подобного вопроса, парень. Я ждал ужимок, отговорок, краски стыда на лице… а не этого… этого солнечного сияния! - Тацуя лишь улыбнулся еще шире, и в этой улыбке было что-то новое, взрослое, то, что Дзин в нем прежде не замечал: — Все в последнее время только об этом и говорят, — сказал он с легким, добродушным пожатием плеч. — А я уже привык. Опаздываю, лучше пойду. И прежде чем Дзин успел собрать в кучу свои разлетевшиеся мысли и найти новые слова, Тацуя уже снова рванул с места, растворяясь в городском потоке, оставив его одного на тротуаре с грузом ошеломляющего открытия. Дзин смотрел ему вслед, и постепенно шок в его глазах начал сменяться медленным, тяжелым пониманием, в котором было что-то горькое. — Не стал ли ты более ответственным, Тацуя-кун, — тихо, почти про себя, проговорил он в след убегающей фигуре. В этих словах звучала не насмешка, а странная смесь уважения, зависти и смутной тоски по чему-то безвозвратно ушедшему. И в этот самый момент, как будто сама судьба пожелала довершить его унижение и указать на пропасть между легкомысленным прошлым и обязывающим настоящим, сзади раздался другой голос — низкий, сухой, лишенный всякой сентиментальности. Это был голос его отца, Самона. — Тебе стоит у него поучиться, — произнес Самон, и каждое слово падало, как гирька на весы. — Потому что зарплаты своей ты не увидишь ближайшие три года. За твои последние «ответственные» проделки. Этот приговор, вынесенный без повышения тона, подействовал на Дзина сильнее любого крика. Все его напускное бравада, весь шок от новости о Тацуе — всё разом рухнуло, раздавив его под собой. Ноги его подкосились, и он, словно подкошенный, грузно опустился на колени на холодный камень тротуара. Слезы — слезы досады, бессилия и ясного осознания собственного провала — сами хлынули из его глаз. Он не стал их сдерживать. В отчаянном, почти детском жесте он ухватился за ногу отца, обнимая его голень, как когда-то в глубоком детстве, ища защиты, но теперь это был жест капитуляции, полного и безоговорочного признания поражения в игре, правила которой он сам же и нарушил. И стоял над ним Самон, неподвижный и суровый, как сама неумолимая поступь последствий. А в это самое время, пока Дзин познавал горечь отцовского суда, а Наруто блюл незримые границы в школьных стенах, Фина Фам Эртлайт, принцесса Лунного Королевства, совершала свое неспешное, исполненное внутреннего трепета шествие по городскому парку. Она шла на назначенную встречу с Асагири Тацуей, и каждый шаг ее по усыпанной гравием аллее отзывался в ее сердце гулким, сладким эхом. Солнце, пробиваясь сквозь листву, клало на ее путь движущиеся пятна света и тени, и весь мир казался ей в этот миг устроенным в высшей степени разумно и прекрасно, ибо вел он ее к нему. В этот же самый миг, в густых зарослях декоративной сирени, прильнув к земле, словно два хищных зверя, но звери эти были странного, двусмысленного свойства, сидели Такэси Такано и его верный ассистент. Цель их была низка и прозаична в своей основе, но в сознании Такэси она обретала пафос великой миссии: запечатлеть для потомков, или, вернее, для утреннего выпуска, первое свидание принцессы. — Итак, объект движется по заданной траектории, направляясь на свою первую гражданскую встречу, — прошептал Такэси, прижав глаз к объективу фотокамеры, и в его шепоте слышалось напряжение полководца, ведущего армию в решающее сражение. — Профиль идеален, освещение благоволит. — Красота-то какая… — не удержался от шепота ассистент, и в его голосе прозвучала не профессиональная оценка, а чистый, почти благоговейный восторг простого человека перед совершенством. — Мой долг — заснять все до последней, самой интимной паузы, до… — продолжал нашептывать Такэси, весь превратившись в зрение и слух, но фраза его оборвалась на полуслове. Сильная рука ассистента вдруг впилась в его шиворот, приподняла и оторвала от спасительной щели в листве. Движение было резким, лишенным всякого почтения. — Ты что вытворяешь, верный ассистент? — захрипел Такэси, беспомощно задрыгав ногами в воздухе, подобно пойманному жуку. Вся его пафосная решимость мгновенно испарилась, уступив место паническому недоумению. — Давайте прекратим на сегодня, мастер, — спокойно, но неумолимо предложил ассистент, держа своего начальника на весу. — Ты вообще о чем?! — зашипел Такэси, пытаясь вывернуться. — Сегодня — памятный, исторический день в жизни принцессы! День, который войдет в анналы! — Раз памятный, — еще более спокойно, с какой-то внезапно обретенной внутренней твердостью возразил ассистент, — то не стоит его портить. Не наше это дело. Не таким способом. — Ассистент! — взвизгнул Такэси, окончательно теряя достоинство. — Ты провалился в своей роли! Ты — орудие! Ты — продолжение моей воли! Пусти немедленно! Но ассистент не пускал. Он стоял, держа в руках брыкающегося папарацци, и смотрел ему в лицо. И в этом взгляде, к удивлению Такэси, было не рабское повиновение, а что-то иное — усталая человеческая мудрость, может быть, даже жалость. И странное дело: под этим молчаливым взглядом пыл Такэси начал остывать. Бешеное сопротивление пошло на убыль. — А… а вообще ты прав, — неожиданно пробормотал он, обмякнув. — Чёрт. Давай… давай лучше этой ночью выпьем. Выпьем за будущее принцессы. За её настоящее, неискаженное счастье. А сейчас… ассистент, — голос его снова набрал командные, хотя и сдавленные нотки, — сваливаем. За три секунды. Пока не опозорились окончательно. — Да, мастер, — просто ответил ассистент, и в его голосе вновь зазвучало привычное повиновение, но теперь оно было окрашено легким оттенком уважения. Он ловко взвалил Такэси себе на спину, как мешок с потерпевшим крушение тщеславием, и, пригнувшись, быстро и бесшумно скользнул вглубь кустов, оставив аллею парка в распоряжении солнца, птиц и двух молодых людей, чья первая встреча теперь уже ничто не должно было омрачить. Исчезли они так же внезапно, как и появились, будто и не было вовсе этой мелкой, суетной помехи на светлом пути любви. Вечер, медленный и торжественный, двигался к своему закономерному концу, растворяя краски дня в золотистой дымке заката. Фина сидела на деревянной скамье, лицом к небольшому парковому пруду, вода которого, темная и неподвижная, словно черное зеркало, отражала угасающее небо. В самом центре пруда возвышалась металлическая пирамида, холодная и геометрически бесстрастная; прожектора, установленные по ее краям, уже начинали зажигаться, бросая на воду и в воздух резкие, искусственные лучи, которые странно и грубо противоречили мягкому умиранию естественного света. Позади спины принцессы, подобно древнему стражу, стояло развесистое дерево, и в самой гуще его листвы, недвижимый и незримый, как сама тень, расположился Наруто. Он был ее тенью в самом буквальном смысле — продолжением ее воли, воплощением ее безопасности. Всё его существо было сосредоточено на одном: его сенсорная чакра, подобно незримой паутине, тончайшими нитями растекалась по округе, сканируя пространство, выискивая малейшую вибрацию угрозы, малейший отзвук злого умысла, который мог бы коснуться Фины. В этом полном, почти болезненном напряжении внутреннего слуха проходили минуты. И вот он появился. Асагири Тацуя, спешащий, запыхавшийся от бега, весь еще полный движения, которое остановило его присутствие здесь. Увидев Фину со спины, сидящую в немой, задумчивой позе, он на мгновение замер, и в голове его, простой и прямой, родилось внезапное желание — подкрасться и обнять ее, подарить этот простой, сердечный сюрприз. Он сделал несколько осторожных шагов, но едва он приблизился на расстояние вытянутой руки, Фина, не оборачиваясь, тихо произнесла: — Ты пришел. Казалось, она обладала каким-то шестым, внутренним чувством, которое уловило его присутствие не через слух или зрение, а через саму ткань воздуха, через ту незримую связь, что уже протянулась между ними. Тацуя остановился как вкопанный, и легкая, смущенная улыбка тронула его губы. — Прости, — сказал он, с привычным жестом почесывая затылок, в котором всегда была видна его добрая, немного неуклюжая простота. — Я хотел сделать тебе сюрприз. Высоко на дереве, в гуще листвы, Наруто, незримый свидетель, мысленно усмехнулся. Его внутренний голос, спокойный и оценивающий, отметил: «Хм… Подойти и обнять со спины. Попытка не лишена романтического простодушия. Но шаги твои были слишком тяжелы, дыхание слишком громко, и желание твое, хоть и чистое, било от тебя такой волной, что почувствовать его мог бы и не сенсор. Нет, друг, для таких дел нужна лисья тишина». — Мне правда жаль, — продолжал Тацуя, подходя и садясь рядом, но сохраняя почтительную дистанцию. — Делать такое, да еще заставив тебя ждать. - Фина наконец повернула к нему лицо, и в глазах ее, отражавших последние отсветы заката, не было упрека: — Нет, это не так, — тихо возразила она. Голос ее звучал ровно, но в этой ровности таилась глубокая, выстраданная искренность. — Я… я страдаю. Но страдаю не от ожидания. Я страдаю от того, что влюбилась в тебя. И пока тебя нет рядом, мир становится пустым, и мне… мне так одиноко. Это признание, простое и страшное в своей откровенности, повисло в воздухе между ними. Тацуя смотрел на нее, и все его легкомыслие, вся его юношеская бравада разом улетучились, смытые этим тихим потоком доверенной ему боли. — Мне тоже, — выдохнул он, и слова его были немудрены, но шли из самой глубины. — Мне тоже не терпелось тебя увидеть. Каждая минута в разлуке тянулась как год. Он не нашел красивых слов, не произнес изысканных комплиментов. Но в этой простой фразе, в том, как засветились его глаза, Фина услышала всё. И это наполнило ее сердце такой тихой, такой всепоглощающей радостью, что искусственный свет пирамиды в пруду, давящий и холодный, вдруг померк перед внутренним сиянием, разгоревшимся в ней. Она улыбнулась, и в этой улыбке было прощение, понимание и та безмерная нежность, которая делает самые простые слова — поэзией, а самое обычное свидание — таинством. Наруто же, наблюдая сверху, слегка кивнул про себя. Угрозы рядом не было. Была только эта хрупкая, огромная человеческая правда, которую и он, старый воин, был призван беречь, даже если сам уже не мог в ней участвовать. Вечерний парк, с его теплым, дрожащим светом фонарей и двумя слившимися в одно целое силуэтами на скамейке, стал вдруг меркнуть и таять, будто его смыла не волна, а сама бездна космической тьмы. Перспектива, этот привычный взгляд человеческий, с его близкими горизонтами и уютными масштабами, внезапно и жестоко сменилась. Уютная земная ночь растворилась, как сон, и взору, лишенному всякой защиты, открылся иной простор — безвоздушный, неумолимо-чистый, наполненный ледяным, безмолвным горением бесчисленных звезд. Видение сместилось, устремилось прочь от убаюкивающей голубизны Земли, и остановилось на Луне, висящей в черной пустоте, холодной, мертвой и безмолвной на вид. Но для ока, знающего истинную природу вещей, это безмолвие было великой иллюзией, обманом пустоты. На её пыльной, испещренной древними шрамами-кратерами поверхности, подобно гигантским, неестественно прочным мыльным пузырям, возвышались громады геодезических куполов. Они накрыли собою глубокие впадины, эти вечные раны лика ночного светила, и превратили их в чаши, в лоно, вынутое из самой безжизненности для порождения и поддержания жизни. Эти циклопические конструкции, составленные из миллионов отполированных шестигранных панелей, сверкали на освещенной стороне жестоким, безжалостным блеском отраженного солнечного света, а с теневой — холодно отсвечивали вечную, немую тьму звезд, будучи сами границей между жизнью и небытием. И под самым величественным из этих куполов, в лоне исполинского кратера, чьи естественные, вздыбленные скалистые стены послужили могучим, нерукотворным фундаментом, раскинулось чудо, непостижимое уму, привыкшему к земным мерам. Там высились к звездам, которых они никогда не достигнут, причудливые шпили из легчайших сплавов, висячие сады, чья зелень питалась искусственным солнцем, и бесчисленные террасы, залитые мягким, но нерушимым сиянием сиянием, не знающим заката. Это была уже не просто колония, не убежище выживающих. Это была хрупкая, немыслимая жемчужина, подвешенная в абсолютном вакууме, — столица народа селенитов, средоточие их власти, их гордости, их изощренной и одинокой культуры, трепещущее сердце, бьющееся в ледяной груди безмолвного спутника. В тронном зале королевства Сфера, под высокими, уходящими в полумрак сводами, на пышном позолоченном троне, обитом темно-багровым бархатом, восседал король Лионес Тео Эртлайт, отец Фины Фам Эртлайт. Выражение его лица, обычно скрытое маской монаршего спокойствия, сегодня было отмечено глубокой, озабоченной морщиной меж бровей. Справа от него, в почтительной, но не раболепной позе, стоял верный советник, живое воплощение здравого смысла и традиции. Пред королём же, опустившись на одно колено и склонив голову так, что свет падал лишь на её темные, собранные волосы, пребывала Карен Клавиус. Она только что вернулась из дальнего и трудного пути, и теперь душа её была полна тяжким знанием, от которого, как она чувствовала, зависела судьба не только принцессы, но, быть может, и всего хрупкого мира их лунного дома. — Я прочёл твой доклад, Карен, — начал король, и голос его, обычно ровный и властный, звучал теперь сдавленно, с ноткой недоумения, граничащего с раздражением. Он поднял пергаментный свиток, будто демонстрируя физическую тяжесть содержащихся в нём слов. — Ты в своём уме? — Конечно, Ваше Величество, — твёрдо, но без вызова ответила Карен, не поднимая головы. — Он же… никому не известный простолюдин, — произнес Лионес, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус и находя его отвратительным. — Человек без рода, без положения, дитя пыльной, хаотичной Земли. — Его социальный статус, безусловно, проблематичен, Ваше Величество, — согласилась Карен, наконец поднимая взгляд. И в её глазах горел не страх, а убежденность, добытая в долгих наблюдениях. — Но сам человек… он замечателен. Он прям и честен, как луч света. В нём нет лукавства, нет придворной изворотливости. И он сражается за то, во что верит, до самого конца, не отступая и не ища окольных путей. В этом… он похож на принцессу. - Король откинулся на спинку трона, и тяжёлое молчание повисло в зале. Звучало лишь тихое потрескивание факелов в железных бра: — Если он и Фина так увлечены друг другом, это, пожалуй, многое объясняет в её последних письмах, — наконец проговорил он, и в его тоне зазвушала не отцовская нежность, а государственная озабоченность. — Тем не менее, я не могу даже представить, чтобы народ и, что важнее, дворяне Луны одобрили брак наследницы с землянином. Да и у Фины, как тебе известно, уже есть жених. Юрген. - Карен замерла на мгновение, собираясь с духом для самого опасного признания: — Возможно, это прозвучит грубо, Ваше Величество, но я должна высказать своё мнение, — начала она, и каждый её звук был отчеканен на совести. — Я не думаю, что лорд Юрген… является подходящим партнёром для Фины-сама. — Что?! — вскрикнул король, и его голос, громовой и потрясенный, отозвался эхом под сводами. Он приподнялся с трона, и взгляд его стал грозным. И в этот самый миг, прежде чем Карен успела продолжить или попытаться оправдаться, из-за массивной колонны у входа раздался другой голос — скользкий, наполненный сладкой ядовитостью и наигранным весельем. — Ну и ну! Да это же наша верная леди Карен Клавиус вернулась! — произнес лорд Юрген, появляясь из полутьмы, как будто материализовавшись из самой тени подслушивания. На его устах играла улыбка, но глаза оставались холодными и оценивающими. — У нас проходит закрытая аудиенция, Юрген, — холодно, с ледяным недовольством проговорил Лионес. — Простите мою дерзость, Ваше Величество, — с притворно глубоким, театральным поклоном ответил Юрген. — Но едва услышав весть о возвращении леди Карен, просто не мог не удостоить её своей… встречей. Как поживает наша дорогая принцесса на той дикой Земле? - Карен промолчала. Её молчание было красноречивее любой речи: — Ясно, — протянул Юрген, и его улыбка стала ещё шире и безжизненнее. — Кстати, а принцесса, по-прежнему, находится под одной крышей с тем… землянином? - Карен снова не ответила. Она лишь поднялась с колена, и осанка её выпрямилась, став почти вызовом: — Ваше Величество, прошу Вашего разрешения удалиться, — сказала она, глядя прямо на короля, минуя Юргена. — Но я не изменяю своих взглядов. — Ступай, — отрывисто приказал Лионес. — И обдумай хорошенько не только свои слова, но и их последствия. Как только тяжёлые двери за Карен закрылись, король медленно, с неотвратимостью падающего лезвия, перевёл взгляд на Юргена. Вся его отеческая растерянность уступила место гневу монарха, чьё пространство было нарушено. — Ты подслушивал? — спросил он, и каждый слог звучал как удар хлыста. — Это… не входило в мои намерения, — соврал Юрген, но ложь его была столь же прозрачна, как и его фальшивое смирение. — Прошу простить мою горячность. И, умоляю, не судите строго леди Карен. Всё это, должно быть, из-за моей собственной неопытности и неумения пока заслужить её доверие. Но будьте уверены, — голос его внезапно налился высокомерной, сладкой уверенностью, — я намерен стать не просто кандидатом, а единственным и наилучшим консортом для принцессы Фины. Я буду самым достойным мужем во всей вселенной, и она сама это поймёт. — Юрген, — прервал его король, и в голосе его звучала уже не ярость, а глубокая, усталая презрительность. — Помни произнесённые тобою слова. Имён не воротишь. Когда и Юрген, скрыв злобу под малой учтивости, удалился, в огромном, внезапно опустевшем тронном зале воцарилась тягостная тишина. Лионес сидел один, и взгляд его был устремлен в пространство, но видел он не золото и бархат, а далёкую Землю и лицо дочери. — Но почему же, — прошептал он наконец, обращаясь скорее к самому себе, чем к безмолвному советнику, — почему Карен, так долго и так верно служившая нам, предлагает столь необдуманную, столь безумную затею? Что она увидела там, в том земном юноше, что осмелилась поставить под сомнение сами устои нашего мира? После того как Юрген удалился, оставив за собой в воздухе тягостный осадок фальши и высокомерия, король Лионес остался в полном одиночестве посреди своего огромного, безмолвного тронного зала. Гулкое эхо шагов затихло, и в наступившей тишине лишь тихое потрескивание факелов напоминало о жизни. Давление короны, обычно ощущаемое как долг и честь, вдруг сделалось физически тяжким, невыносимым гнётом на его висках. Он откинулся на спинку трона, и взгляд его, блуждавший в пустоте, невольно остановился на портрете, висевшем на дальней стене. Там, в резной золоченой раме, была запечатлена юная Фина — не принцесса в парадных одеждах, а девочка с ясным, открытым взглядом, какою он помнил её до того, как бремя наследства легло на её плечи. В этих детских глазах ещё жила та самая прямота и честность, о которых говорила Карен. — «Простой, но замечательный... и честен», — тихо, словно пробуя на вкус каждое слово, пробормотал он, повторяя вердикт своей верной слуги. И в этом простом определении, таком чуждом всему, что составляло ткань его собственного мира — этикету, династическим расчетам, холодной политике, — вдруг открылась бездна. Бездна между тем, что должно быть, и тем, что, возможно, есть на самом деле. Что, если эта простота и есть та самая сила, которой недостаёт их закованному в ритуалы миру? Мысль эта была одновременно пугающей и освобождающей, и оттого груз власти показался ему вдвойне тяжким. Покинув тронный зал, Карен Клавиус шла по длинному, пустынному коридору замка. Высокие своды давили на неё, а гул собственных шагов по холодному камню лишь усиливал внутреннее раздражение. Она шла быстро, почти бежала, как будто пыталась физически отдалиться от места своей неудачи. Мало того, что король отверг её предложение, отмахнувшись от него как от опасного ребячества, — так ещё это внезапное, подлое вмешательство Юргена полностью сорвало аудиенцию, превратив серьёзный доклад в фарс. Каждая деталь его сладкой, ядовитой речи, каждый жест его ложного смирения стояли у неё перед глазами, вызывая прилив холодной ярости. Она должна была вернуться на Землю. Как можно скорее. Ей необходимо было увидеть Фину, поговорить с ней, увидеть собственными глазами то, что происходит между ней и тем земным юношей, и понять, как теперь защитить это хрупкое счастье от козней людей вроде Юргена. И в такт её стремительным шагам, в уме её, отточенном годами службы, строился трезвый, безжалостный анализ. - «Юрген фон Клюгель, — мысленно произнесла она, и имя это звучало как диагноз болезни, поразившей двор. — Нелегко будет с ним справиться. Он хитер, влиятелен и лишён всяких сдерживающих начал, кроме собственной выгоды. Но... ради Фины-сама. Ради Лунного королевства и его народа, которые заслуживают лучшей участи, чем быть разменной монетой в его играх». - И тут в её размышлениях, словно луч света в каменном мешке коридора, возник другой образ. Образ человека, чья сила была иного свойства: - «Наруто-сама, — подумала она с внезапной, твёрдой надеждой. — Теперь вся надежда на вас. Ваша сила — не в титулах и не в хитросплетениях интриг. Она в вас самих. Она... тихая, как глубина космоса, и неотвратимая, как закон тяготения. Ваше присутствие, ваш опыт и даже ваш простой титул Хокаге — способны заткнуть за пояс любого болтуна, любого интригана. Даже... — она мысленно сделала паузу, — даже нашего короля, если того потребует высшая правда». Эта мысль была почти крамольной, но в ней не было непочтения — лишь ясное понимание иерархии ценностей. Она знала, что столкновение неизбежно. И в этом грядущем столкновении сил — земной простоты и лунного коварства, честности и дипломатии — она теперь безоговорочно выбирала сторону той правды, которую увидела своими глазами. Её долг слуги сливался воедино с долгом человека, и это давало ей силы идти дальше, сквозь мрак коридоров, навстречу новой, ещё более трудной битве. Погружённая в этот поток тревожных размышлений, Карен Клавиус стремилась покинуть каменные недра лунной цитадели и как можно скорее вернуться на Землю, дабы предстать пред своей госпожой и Наруто и с полной откровенностью, как того требовала её честь и долг, изложить всё, что произошло на аудиенции у короля Лионеса. Каждый её шаг по направлению к ангарам был исполнен напряжённой решимости, и мысль её уже опережала тело, строя планы и предвидя трудности. Но едва она свернула в один из менее оживлённых, служебных коридоров, ведущих к докам малых челноков, путь её был внезапно преграждён. Из боковой арки, словно тени, материализовавшиеся по одному знаку, вышли и встали в строгую шеренгу пятеро стражей в форменных мундирах личной гвардии клана Клюгель. Они стояли неподвижно, безмолвно, но сама их поза, вымуштрованная и недружелюбная, была красноречивее любых слов. Во главе их стоял командир, лицо которого было лишено какого бы то ни было выражения, кроме холодного служебного рвения. — Военный атташе Карен Клавиус, — начал он, и голос его, лишённый интонации, прозвучал в каменном коридоре, как удар металла о металл. Он сделал небольшой, формальный шаг вперёд. Карен остановилась. Руки её не потянулись к оружию — она была слишком опытным солдатом, чтобы совершать опрометчивые движения в такой ситуации. Она лишь выпрямилась во весь рост, и взгляд её, острый и оценивающий, скользнул по лицам стражников, отмечая детали. — Вы арестованы, — продолжил командир, не изменяя тона, — по подозрению в государственной измене и действиях, подрывающих безопасность Лунного Королевства. Он протянул вперёд руку, в пальцах которой был зажат аккуратно свернутый лист официального пергамента с тяжелой печатью внизу. Ордер на арест. Карен бросила на документ беглый, но пристальный взгляд, достаточный, чтобы убедиться в его формальной подлинности. Сердце её упало и замерло, но лицо осталось каменным, непроницаемым. - «Юрген, — пронеслось в её сознании с внезапной, леденящей ясностью. — Так быстро. И на столь откровенную, грубую силу я не рассчитывала. Не думала, что он пойдёт на подобное… уже сейчас.» Она слегка, почти неслышно цокнула языком. Это был не звук страха, а жест досады, раздражения опытного игрока, который допустил просчёт в оценке низости противника. В этом коротком щелчке заключалась и горечь, и холодная констатация факта: игра в рамках придворных интриг только что закончилась. Началось нечто иное — открытое противостояние, где ставкой была уже не благосклонность монарха, а её собственная свобода, а в перспективе — и судьба принцессы. Она стояла перед пятеркой вооруженных людей, отрезанная от своего корабля, от Земли, от Фины, и понимала, что путь её теперь лежит не в космический док, а в каменный мешок тюремной камеры, которую, без сомнения, уже приготовил для неё лорд Юрген фон Клюгель. Спустимся же теперь с холодных, куполообразных высот Луны обратно на Землю, в этот скромный парк, где жизнь текла по своим, простым и вечным законам. На одной деревянной скамейке, под сенью старого вяза, чьи ветви уже начали оголяться, сидели рядом Фина и Тацуя. Мир их в этот миг был мал и замкнут кругом их совместного бытия. А высоко над ними, на мощной ветке того же дерева, недвижимый, как часть самого пейзажа, притаился Наруто. Он не спал — сон был для него роскошью, от которой он давно отказался. Он лежал навзничь, устремив взгляд в небо, в эту бескрайнюю, постепенно темнеющую синеву, и весь он был напряжённым ожиданием, живым чувствилищем, настроенным на одну волну. Он ждал угрозу. Не земную, не обыденную, а ту, что должна была явиться с самих небес, из звёздной пустоты. Имена её он уже знал: Ритлит и Фиалка. Две души, сплетённые в одном теле, два сознания, возомнивших себя не то богинями, не то верховными судьями человеческих судеб, присвоивших себе право решать, кому с кем быть и кто достоин счастья. И хотя физически они пребывали в открытом, безвоздушном космосе, наблюдая за событиями на Луне, Наруто всем своим существом, каждой клеткой своего опыта чувствовал их присутствие — давящее, холодное, чужеродное. Оно висело в самой атмосфере, как предгрозовое электричество. А вот Фина и Тацуя, сидящие внизу, в своём маленьком, сияющем мире, и не подозревали о том чёрном облаке, что уже нависало над их головами, готовое разорваться бурей. — Как красиво, — тихо проговорила Фина, держа в ладони алый, как кровь, ясеневый лист. Она рассматривала его, и в её глазах отражалось тихое удивление перед простым чудом. — Интересно, почему именно этот оттенок красного… почему он трогает моё сердце больше, чем все другие цвета на свете? — Хэх… — слабо, с нежной усмешкой рассмеялся Тацуя. Он смотрел не на лист, а на её лицо, освещённое последними лучами. — Им бы, наверное, оставаться красными весь год. Но нет… они должны быть особенно прекрасны именно потому, что краснеют только в это время. И потому, что это их последний, самый яркий наряд перед уходом. — Они прекрасны, — согласилась Фина, — потому что опадают так… трогательно. Беззвучно, но с такой полной отдачей. — Но… после осени приходит зима, — чуть помедлив, произнёс Тацуя, и в его голосе прозвучала не грусть, а скорее принятие неизбежного закона. — Зима? — непонимающе переспросила Фина, подняв на него глаза. И в этот самый момент подул внезапный, резкий ветер. Он ворвался в тишину парка, закружил, взметнул целое облако листьев с деревьев и унёс его прочь, в серую даль аллеи. Этот порыв был подобен взмаху руки времени, стирающей одну страницу, чтобы открыть другую. И перед внутренним взором обоих пробежали, быстрые и ясные, как вспышки молнии, события их первой встречи. В этом же самом парке. Но тогда вокруг лежал снег, всё было закутано в белое, безмолвное покрывало зимы. — В тот раз мы вот так же сидели, — проговорил Тацуя, и голос его стал глубже, задумчивее. — Да, — просто подтвердила Фина, и в этом коротком слове было всё: и память о том холоде, и о том первом, робком тепле, что зародилось между ними тогда. Взгляд Тацуи упал на её шею. — Твой кулон… только сейчас заметил. Но с тех пор ты всегда носила именно этот, голубой. - Фина машинально коснулась пальцами холодного камня: — Это… память о маме, — сказала она тихо. — Внутри него её завещание. Последние слова, обращённые ко мне. Но я до сих пор не знаю, что в нём. — Почему? — удивился Тацуя. — Она сказала… открыть его и прочесть тогда, когда я найду того, за кого хочу выйти замуж. Когда сердце моё сделает окончательный выбор. Так она мне наказала. Наступила пауза. Тацуя смотрел на неё, и в его голове медленно складывались смыслы, как паззл. — Но это значит… — начал он, и голос его дрогнул. - Фина подняла на него глаза. В них не было ни сомнения, ни страха, только тихая, непоколебимая ясность: — Думаю, — произнесла она, и каждое слово было весомо, как обет, — пришло это время. Их лица уже сближались, дыхание смешалось, и мир сузился до точки, в которой должно было свершиться тихое чудо первого поцелуя. Но в этот самый миг, на самой грани соприкосновения, оба они — и Фина, и Тацуя — внезапно и одновременно ощутили на себе тяжелый, леденящий взгляд. Это не был взгляд любопытствующего прохожего; это был взгляд хищника, холодный, безжалостный и исполненный чистой, неразбавленной убийственности. Он пронзил теплый воздух между ними, как ледяная игла. Наруто среагировал мгновенно, раньше, чем мысль могла оформиться в сознании. Он сорвался со своей ветви не прыжком, а словно растворился в воздухе и материализовался вновь, уже на земле, заслоняя собой двух молодых людей. Он стоял теперь между ними и источником угрозы, его спина была напряжена, а рука уже лежала на рукояти отравленного куная, того самого, что сиял предрассветной лазурью. Из-за поворота аллеи, из самой тени, ступила вперед девушка. Но это была не Ритлит, которую они знали. — Это ты? — вырвалось у Фины, и в её голосе прозвучало скорее недоумение, чем страх. — Ритлит, — произнес Тацуя, делая невольный шаг вперед, но Наруто молча, едва заметным движением руки, удержал его на месте. — Мы волновались… думали, ты ушла, не сказав ни слова. — Фина, Тацуя. Не подходите к ней, — тихо, но с такой неоспоримой твердостью приказал Наруто. Его глаза, обычно скрывавшие свою глубину, теперь были открыты и смотрели прямо на пришелицу, читая в ней не личность, а опасность. Ритлит — или та сущность, что контролировала тело в этот миг — не ответила. Вместо этого она едва заметно двинула рукой. Воздух перед ней сгустился, завихрился и с силой, способной срезать стебли травы, рванул в сторону Фины и Тацуи, неся в себе невидимые, острые как бритва лезвия ветра. Но Наруто был готов. Его собственная ладонь метнулась навстречу потоку. Невидимая стена, созданная его волей и чакрой, встала на пути атаки; был слышен резкий, сухой хлопок, будто лопнула тугая струна, и убийственный ветер, отраженный, рванул в сторону, срезав несколько веток с ближайшего куста. И в этот момент произошла перемена. Поза, выражение лица, сама аура девушки — всё изменилось. Тело как бы выпрямилось, обрело другую, более властную осанку, а во взгляде, обращенном на них, загорелся холодный, высокомерный огонь. Перед ними стояла уже не Ритлит, а Фиалка. Девушка, чей возраст, казалось, был близок к их собственному, а может, и старше, но в чьих глазах жил опыт, несоизмеримый ни с какими земными годами. — Тацуя Асагири. Фина Фам Эртлайт, — произнесла она, и голос её звучал мелодично, но в этой мелодичности слышался металл. — Я не одобряю союза между вами. Он… не предопределён. Он нарушает баланс. — Ритлит… что ты делаешь? — снова попытался вступить Тацуя, его голос был полон растерянности и боли от предательства. — Тацуя, не вмешивайся! Молчи и стой позади! — резко, уже не скрывая напряжения, бросил ему Наруто. Его внимание всецело принадлежало противнику. — Я всё время наблюдала за вами, — продолжала Фиалка, её взгляд скользнул мимо Наруто, будто пытаясь достичь тех, кого он защищал. — Издалека. И лишь его присутствие, — она кивнула в сторону Наруто, — удерживало меня от активного вмешательства. Но терпение моё иссякло. — Наблюдала? Ты… ты постоянно следила за нами? — в голосе Тацуи прозвучало отвращение и непонимание. — Но почему? Зачем? — Не будь дураком, Тацуя, — оборвал его Наруто, не отводя глаз от Фиалки. — Эта девица, как и весь проклятый клан Клюгель, живет не любовью, а битвами, не созиданием, а разрушением ради власти. Ей, как и им, невыгоден ваш союз. Он слишком силён. Он меняет расстановку сил, которую они считают своей вотчиной. — Именно так, — холодно подтвердила Фиалка. — И потому даю тебе, землянин, последний шанс. Оставь принцессу. Уйди. И живи своей жалкой, короткой жизнью, пока она тебе дарована. - Тацуя замер на мгновение. Он взглянул на Фину, встретил её глаза, полные не страха, а твердой поддержки, и затем перевел взгляд обратно на Фиалку: — Я не могу этого сделать, — сказал он просто, без пафоса, но так, что в этих словах была вся неотвратимость горной скалы. — Ясно, — так же просто ответила Фиалка. И мир вокруг взорвался. Она не сделала ни одного сложного жеста — лишь подняла руку, ладонью вверх. Но в ответ на это движение земля вокруг неё вздыбилась. Осколки разрушенной ранее скамейки, куски древесины, камни с дорожки — всё это поднялось в воздух, зависло на миг в леденящем безмолвии, а затем ринулось вперёд, на Фину и Тацую, как стая каменных и деревянных ос, каждая из которых могла пробить тело насквозь. Но Наруто уже действовал. Он даже не пошевельнулся с места. Просто воздух вокруг него дрогнул, и в одно мгновение возникли ещё четверо. Четверо, абсолютно идентичных ему, с такими же сосредоточенными лицами и готовым оружием в руках. Теневые клоны. Они метнулись вперёд, образовав живой, движущийся щит. Их движения были стремительны и точны: кунаи и ладони отбивали, дробили, сметали летящие обломки, создавая вокруг Фины и Тацуи зону абсолютной безопасности в самом эпицентре хаоса. Древесина крошилась в щепу, камни отскакивали с сухим треском. Атака стихла так же внезапно, как и началась. Облако пыли и щепок медленно осело. Четверо клонов стояли неподвижно, как изваяния, готовые к следующему удару. Фиалка, впервые за всю встречу, выглядела ошеломлённой. Её холодная уверенность дала трещину. Она смотрела на четырёх одинаковых Наруто, а затем на пятого, настоящего. — Что… что это такое? — прошептала она, и в её голосе прозвучало неподдельное, почти детское недоумение перед лицом непостижимого. Наруто, настоящий, сделал шаг вперёд, выходя из кольца своих двойников. В его глазах не было ни гнева, ни торжества — только спокойная, безжалостная решимость профессионала, пришедшего выполнять работу. — Это, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отчеканилось в наступившей тишине, — твой конец, если ты сделаешь ещё один шаг в их сторону. Решай. Четверо клонов, возникших из ничего, исполнили свой маневр с безмолвной, отлаженной точностью военного механизма. Они не бросились в атаку, но двинулись по дуге, заняв позиции по четырем сторонам света, создав вокруг Фиалки и самого Наруто строгий, геометрический квадрат. Затем, словно по незримой команде, все четверо одновременно сложили пальцы в сложные, стремительные печати — движения их рук слились в единый, призрачный узор. И в следующее мгновение пространство внутри этого квадрата преобразилось. От каждого из клонов к невидимым углам потянулись сияющие, фиолетовые полосы огня, не жгучего, а холодного, мерцающего, как полярное сияние. Они сошлись над головами Наруто и Фиалки, сомкнулись по бокам, образовав совершенный, полупрозрачный куб из этой призрачной, пульсирующей энергии. Барьер. Тюрьма, выстроенная из силы воли и древнего знания. Внутри неё остались лишь двое: Наруто, спокойный и сосредоточенный, и Фиалка, внезапно отрезанная от мира, от своих целей, от тех, на кого она намеревалась напасть. Фина и Тацуя остались за пределами этой сверкающей клетки, беспомощные и потрясенные свидетели разворачивающейся перед ними битвы, смысл и масштабы которой превосходили их понимание. Они могли лишь смотреть сквозь дрожащую, фиолетовую пелену. Фиалка впервые за все время своего высокомерного вторжения выглядела по-настоящему сбитой с толку. Она оглядела сияющие стены, пытаясь понять их природу, и её холодная маска треснула, обнажив изумление и растущую тревогу. — Что… что это такое? — прошептала она, и её голос, лишенный прежней мелодичной уверенности, прозвучал почти по-детски. — И кто ты вообще такой? Какая сила позволяет тебе творить такое? Наруто стоял, положив руку на рукоять куная за спиной, и на его лице появилась тень той старой, знакомой ему, усмешки — усмешки человека, который слишком много видел, чтобы бояться вопросов. — Кто я такой? — переспросил он, кивая, как бы признавая справедливость вопроса. — Верно, я ведь не представился должным образом. Я — Наруто Узумаки-Намикадзе. Шиноби. Странник из мира, который, быть может, находится дальше, чем ты можешь представить. А что касается техники, что окружает нас… — Он обвёл взглядом пульсирующие стены. — Тебе, честно говоря, лучше об этом не знать. Знание это тяжко, оно старит душу быстрее, чем время старит тело. — Моя цель — Тацуя Асагири, — выплюнула Фиалка, пытаясь вновь обрести опору в своей изначальной задаче. Гнев и нетерпение загорелись в её глазах. — И как только я исполню её, как только он падёт, моя миссия будет завершена. Никакие барьеры этого не изменят! — Не выйдет, — спокойно, с той непоколебимой уверенностью, что рождается из принятия долга, ответил Наруто. — Тацуя — это и моя цель. Но не для уничтожения. Он — цель, которую необходимо защитить. Чтобы он и Фина, несмотря на все препятствия, на всю грязь и интриги этого и твоего миров, смогли построить то будущее, которое они сами для себя выбрали. В этом сейчас — смысл моего присутствия здесь. - Из-за барьера, сквозь его мерцание, донёсся ясный, твёрдый голос Фины: — Верно. И ты думаешь, что я откажусь от Тацуи, от своего выбора, лишь потому, что того желаешь ты или тот, кто стоит за тобой? - Наруто не обернулся, но его губы тронула едва заметная улыбка одобрения: — Она, — сказал он, глядя прямо в глаза Фиалке, — скорее всего, всего лишь орудие. Исполняет приказ. Чей — догадаться нетрудно. Лорда Юргена фон Клюгеля. Он, видимо, решил, что придворных интриг и ареста Карен ему недостаточно. Он послал убийцу. Но он просчитался. Он не учёл, что на пути его воли встанет чужая. Моя. Слова эти повисли в замкнутом пространстве барьера, тяжёлые и неоспоримые. Они прочертили линию фронта уже не между двумя молодыми людьми и их преследователем, а между двумя мирами, двумя системами ценностей: одной — основанной на силе, принуждении и холодном расчёте, и другой — на защите, воле и хрупком, но несокрушимом праве человека на собственное счастье. И Наруто стоял на этой линии, стражем и мерилом. Фиалка, с присущей ей прямолинейностью существа, привыкшего действовать силой, быстро оценила ситуацию. Этот странный воин, Наруто, знал слишком много — о ней, о Юргене, о её миссии. Он был препятствием, живым щитом, и щит этот необходимо было сломать. Логика её была проста и жестока: убить Наруто — барьер падёт — путь к Тацуе будет свободен. Мысль эта, не отягощенная ни сомнениями, ни жалостью, пронеслась в её сознании, и тело мгновенно отреагировало. Она рванулась вперёд с неестественной, звериной скоростью, её движение было подобно удару кобры — резкое, прямое, смертоносное. Кулак её, сжатый и усиленный неведомой энергией, нацелился в грудь противника, чтобы раздробить кости и остановить сердце одним ударом. Но Наруто не был тем, кого можно было застать врасплох грубой силой. Опыт тысяч схваток жил в его мышцах и нервах. Вместо того чтобы отступать или принимать удар на блок, он, казалось, на мгновение укорачивается, сжимаясь в себе, и делает лёгкий шаг в сторону. В этом движении не было ничего лишнего — только абсолютная экономия. И в тот же миг его правая рука метнулась вперёд. В ней сверкнул клинок куная, тот самый, что отливал холодной, ядовитой лазурью. Удар был нанесён не в лоб, а по касательной, снизу вверх, в открывшийся при атаке Фиалки живот. Легкий, почти шелковистый звук разрезаемой ткани — и было сделано. Фиалка замерла на полном ходу, как марионетка с обрезанными нитями. Сначала она не почувствовала боли — лишь странное, глубокое жжение, будто в её внутренности влили расплавленный металл. Она отшатнулась, взгляд её упал сначала на невозмутимое лицо Наруто, а затем на свой живот. — Что… что ты сделал, иномирец? — выдохнула она, и в её голосе уже не было ни гнева, ни высокомерия, только нарастающее, леденящее недоумение. С трудом повернув голову, она увидела его клинок. По тёмной стали, смешиваясь, стекали две жидкости: её собственная, алая кровь и нечто иное, маслянистое и синеватое — яд, впитавшийся в металл. Капли падали на плитку, оставляя маленькие, зловещие пятна. — Ты… применил яд, — прошептала она, и это уже была не констатация, а обвинение, полное презрения и удивления перед такой «нечестной» тактикой. Ноги её подкосились, и она грузно опустилась на холодный камень парковой дорожки. — Это был единственный способ остановить тебя, не убивая сразу, — ровно ответил Наруто, опуская кунай. — Ты не из тех, кого можно просто обездвижить. Твоя воля — вся в нападении. В тот же миг четверо клонов у периметра синхронно разомкнули руки. Фиолетовый барьер дрогнул, померк и растаял в воздухе, как мираж. Сами клоны, выполнив свою задачу, исчезли в клубах легкого дыма. Тацуя и Фина, больше не удерживаемые невидимой стеной, бросились вперёд, но не к Наруто, а к распластанной на земле девушке. — Ритлит… — опустился на колени рядом Тацуя, его лицо было искажено болью и непониманием. — Зачем? Зачем ты на это пошла? Фиалка, а в её глазах уже мерк прежний огонь и проступало что-то более знакомое, более человеческое, с трудом перевела на него взгляд. Дыхание её стало хриплым и прерывистым. — Давным-давно… — начала она, и каждый звук давался ей с мукой, — была война… между Землёй и Луной… Битвы были ужасными… опустошающими… Обе стороны понесли… огромные, невосполнимые потери… Раны… с тех пор затянулись в их памяти. Сгладились… А такого… забывать нельзя… — Значит, ты живешь прошлым, — тихо, но чётко проговорил Наруто, подходя ближе и глядя на неё сверху вниз. — Живешь болью тех, кого уже нет, и не видишь будущего, которое могли бы построить живые. — Знаете ли вы… место, которое назвали по его форме? — продолжила Фиалка, её взгляд стал блуждающим, уходящим вдаль, сквозь деревья, сквозь время. — То, что вы знаете, как Мицурагасаки… Это не просто город… Это кратер. Кратер, оставленный после одной из тех атак… с Луны… Люди забыли… что такое горе, что такое настоящая боль… и продолжают… повторять те же ошибки… Я хотела предотвратить… — Если бы ты была чуть разумнее, — перебил её Наруто, и в его голосе звучала не злоба, а суровая педагогичность умудрённого горьким опытом, — то провела бы расследование. Узнала бы, что на Луне есть целый клан, который не просто помнит ту войну, но жаждет её продолжения, ищет повода, чтобы разжечь конфликт снова. Но вместо того чтобы бороться с истинными поджигателями, ты решила вставлять палки в колёса двум молодым людям, чья любовь, быть может, — единственный мост через эту пропасть ненависти. — Я… не хотела повторения тех страшных событий… — прошептала она, и в её глазах блеснула слеза, смешиваясь с потом агонии. — Но появился ты… и всё испортил… — Меня бы здесь не было, — холодно и неоспоримо произнёс Наруто, — если бы клан Клюгель не вторгся в мой мир, и не стал выкачивать энергию нашей Луны. Я прибыл за ними и их действий, а не причина твоего провала. - Фиалка слабо качнула головой, и в этом движении была бесконечная усталость и горечь позднего прозрения: — Вот как… Очень жаль… что я не смогла… это предвидеть… Её взгляд застыл, устремившись куда-то ввысь, в тёмнеющее небо, дыхание оборвалось. Жизнь, полная боли прошлого и извращённого желания спасти будущее, покинула её. Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. — Что теперь делать? — сдавленно спросил Тацуя, поднимаясь. Мир вокруг, ещё недавно такой ясный, снова погрузился в хаос неопределённости. — Надо… надо дождаться возвращения Карен, — сказала Фина, но голос её звучал неуверенно. — Она поможет разобраться… — Карен сейчас на Луне, — спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, произнёс Наруто. — И она арестована по обвинению в государственной измене. - Слова эти ударили по ним с физической силой. Фина и Тацуя замерли, уставившись на него: — Откуда… откуда ты знаешь? — выдохнула Фина, и в её глазах читался ужас. — Хоть она и далеко, — ответил Наруто, и его взгляд стал отрешенным, будто он вслушивался в что-то недоступное другим, — я чувствую… что с ней что-то не так. Связь её чакры… перекрыта, замкнута в каменных стенах. Это ощущение тюрьмы. Ощущение несправедливости. - Фина выпрямилась. Вся её прежняя нерешительность, вся девичья мягкость в один миг испарились, уступив место осанке принцессы и наследницы, познавшей свой долг: — В таком случае… мне следует вернуться. На Луну. Немедленно. - Наруто кивнул, и в его глазах вспыхнул тот самый знакомый огонь решимости, который знали его друзья и боялись враги: — Я отправлюсь с тобой, — сказал он просто. — Чтобы свершить то, ради чего, как я теперь понимаю, я был отправлен в этот мир. Чтобы положить конец этим играм в тени и дать вам шанс построить своё будущее на свету.