Святой рыцарь 2.

После убийства Фиалки и Ритлит, Наруто, Фина и Тацуя возвратились в дом Асагири. Был уже поздний час, и Тацуя, хоть и не участвовал в схватке непосредственно, чувствовал себя так, будто каждое его нервное волокно было напряжено до предела и теперь безвольно обвисло, утомлённое пережитым потрясением. Вид того боя, того страшного и величественного противоборства между Наруто и Фиалкой, лег тяжким камнем на его душу, вытянув из него все силы. Когда они переступили порог дома, он, не говоря ни слова, словно подкошенный, направился в свою комнату, жаждая лишь одного — забытья в одиночестве и тишине. Наруто же, оставшись с Финой, смотрел на неё своим проницательным, спокойным взглядом. В его молчании был не вопрос, а ожидание того решения, которое, он чувствовал, уже созрело в её сердце. — Ну, — проговорил он наконец, и голос его звучал не как допрос, а как тихое приглашение к доверию. — Так что же ты решила? - Фина, стоя у окна и глядя в тёмное стекло, за которым отражался тусклый свет комнаты, ответила твёрдо, но с глубокой внутренней борьбой: — Я решила вернуться на Луну. Мне надлежит кое-что разрешить с отцом. В дверях появилась Саяка. Услышав эти слова, она замерла, и на лице её отразилась смесь изумления и тревоги. — Значит, вы решили нас покинуть? — спросила она, и в её голосе прозвучала незамеченная до сих пор привязанность. - Фина обернулась к ней. В её глазах стояла память о только что пережитом ужасе: — Сегодня на нас было совершено нападение, — сказала она мерно, с холодной ясностью. — И лишь благодаря Наруто-сама мы остались в живых. Слова эти поразили Саяку, как удар. Она побледнела, и всё её существо сжалось от внезапного сознания собственного неведения и, быть может, упущенной обязанности. С глубоким, почти физически ощутимым раскаянием она склонила голову. — Прошу прощения… — Не стоит, — остановила её Фина, и в её тоне не было упрёка, лишь усталая решимость. — Просто передай эту информацию президенту. - Она протянула папку. Саяка, всё ещё под грузой смущения, молча приняла её, кивнув: — Конечно. Затем Фина, движимая какою-то внутреннею необходимостью, поднялась из-за стола. Шаги её по деревянному полу были тихи, но полны неотвратимости. Подойдя к лестнице, она остановилась и, не оборачиваясь, сказала: — Мия, я надеюсь, что ты готова? Потому что завтра мы уезжаем. — Да, принцесса, — послышался немедленный ответ из соседней комнаты. — А вы… вы куда? - Фина уже поднималась на первую ступеньку. Она на миг замедлила шаг: — Навещу Тацую, — проговорила она мягче, и в этих словах слышалось нечто большее, чем простая формальность — тихое, почти жалостливое признание общей усталости и бремени, которое несли они все. Войдя в комнату, где лежал Тацуя, Фина, повинуясь внезапному и необъяснимому внутреннему побуждению, опустилась на пол у самой кровати. Она села в строгую позу сэйдза, спина ее выпрямилась сама собой, а руки, сжатые в замкнутые кулаки, покоились на коленях. Так сидела она в полной тишине, нарушаемой лишь ровным, тяжелым дыханием спящего, и смотрела на его лицо, смягченное сном, в котором не было ни тревоги, ни той привычной сдержанной твердости, что она знала. Наруто остался за дверью, не двигаясь, как каменный страж, всем существом своим уважая эту тишину и это прощание, понимая его важность более, чем можно было выразить словами. Фина понимала — нет, она с полной, почти физической ясностью ощущала — что, быть может, видит эти черты, эту прядь волос, упавшую на лоб, в последний раз. И это сознание, тяжкое и горькое, наполняло ее всю, оттесняя все другие мысли. Медленно, словно противясь собственному движению, она поднялась с пола. Подошла к краю кровати и наклонилась над спящим, заслонив собой тусклый свет ночника. Близость его дыхания, тепло его тела — все это обступило ее, создавая невидимое, но ощутимое поле, в котором колебалось ее решение. - «Возможно, ты разозлишься на меня за это, но все же…» — прошептала она так тихо, что слова были скорее движением губ, чем звуком. Ее лицо приблизилось еще, расстояние между ними стало таким, что исчезло, осталось лишь ожидание прикосновения. Она уже чувствовала воображаемое тепло его губ, уже почти отдалась этому порыву… Но в самый последний миг, в самой глубине ее существа, что-то дрогнуло и резко дернуло ее назад, как натянутую струну. Не разум, а некая иная, более древняя сила — смесь жалости, уважения к его беззащитному сну и, быть может, страха перед окончательностью такого поцелуя — остановила ее. Стиснув зубы до боли, собрав всю свою волю в один тугой узел, она резко изменила движение и, закрыв на мгновение глаза, коснулась губами его лба. Это был жест не страсти, а благословения, прощания и какой-то бесконечной нежности, смешанной с отчаянием. Затем она отпрянула, резко развернулась и, не оглядываясь, почти побежала к двери. Лишь на пороге, взявшись уже за ручку, она обернулась, бросив последний, долгий, вбирающий в себя весь облик спящего, взгляд. Потом вышла, тихо прикрыв дверь. Наруто ждал ее в полумраке коридора. Он не спросил ни о чем, лишь вопросительно посмотрел на ее бледное, собранное лицо. — Ну? Что тебя сдержало? — прозвучал его вопрос не как допрос, а как попытка понять ту внутреннюю борьбу, следы которой он ясно читал в ее глазах. - Фина прислонилась к стене, давая опору своим внезапно ослабевшим ногам: — Я не знаю, увижу ли я его еще… Вот и сдержалась, — выдохнула она, и в этих словах была не просто осторожность, а целая бездна сомнения и мучительной надежды. - Наруто помолчал, его взгляд стал далеким, будто он смотрел сквозь стены дома и темную ночь в некое неизбежное будущее: — Тогда готовься к тому, что вы еще увидитесь, — произнес он с той спокойной, непоколебимой уверенностью, которая была свойственна ему в самые важные моменты. — Ты так уверенно это говоришь, — в голосе Фины прозвучало недоверие, смешанное с робкой жаждой поверить. — Если он действительно любит тебя, — сказал Наруто просто, как о самой очевидной истине на свете, — то примчится за тобой, даже если ты будешь на краю другой вселенной. В этом и есть настоящая любовь — она не знает преград, потому что самая главная преграда, расстояние между сердцами, уже преодолена. На следующий день, в доме Асагири царило то особенное, тягостное оживление, которое предшествует отъезду и разлуке. Воздух был наполнен невысказанным прощанием, и самые обычные звуки — шаги по коридору, стук чемодана — отзывались в сердцах присутствующих глухой, щемящей нотой. Наруто, Фина и Мия, завершив последние приготовления, вышли к крыльцу, где их уже ожидали Саяка и Маи. Утро было ясное, холодное, и солнечный свет, падающий на каменные ступени, казался слишком ярким и безучастным к внутренней тревоге собравшихся. Саяка, сохраняя безупречную официальную осанку, тем не менее, всем своим существом выражала глубокое участие. Она сделала почтительный, но не раболепный поклон. — Вы готовы, ваше высочество? Наруто-сама? — спросила она, и в ее ровном голосе прозвучала затаенная грусть. Фина, в простом, но изящном дорожном платье, стояла прямо и спокойно. Однако в глубине ее глаз, устремленных куда-то за пределы двора, боролись решимость и сожаление. — Да, — ответила она, и голос ее был тих, но тверд. — Я бесконечно признательна вам за то, что вы приняли мою столь внезапную и обременительную просьбу. Пожалуйста, будьте так добры, передайте это президенту, первый секретарь Ходзуми. Она протянула конверт. В этом простом жесте был не просто долг, а передача частицы своей воли, доверие, возложенное на другого человека. Саяка, приняв конверт, вновь склонила голову, и этот поклон был уже не только формальным, но и глубоко личным. — Не сомневайтесь, ваше высочество. Все будет исполнено в точности. — Машина ожидает вас, — добавила она, сделав легкий жест рукой в сторону темного, сверкающего на солнце автомобиля. — Прошу вас. - Фина обвела взглядом родной дом, террасу, знакомые очертания сада, как бы вбирая в себя этот образ на долгую разлуку: — Идемте, Мия, Наруто, — сказала она, повернувшись к спутникам. Те в ответ лишь молча кивнули, разделяя значимость момента. - И тут вперед робко шагнула Маи. Ее юное лицо было искажено внутренней борьбой между долгом и чувством. Она не могла смириться с несправедливостью этой тихой разлуки: — Фина-сан, — начала она, и голос ее дрогнул. — А как же… братик? Вы не хотите… — она не решалась договорить, но вопрос висел в воздухе, полный детской прямоты и боли: не хотите попрощаться? Фина вместо ответа медленно подняла руку и, нежно, но твердо, ухватила Маи за кончик носа. В этом неожиданном, почти шутливом жесте было столько тепла, внезапной нежности и вместе с тем безысходности, что у Маи навернулись слезы. — Мне нужно идти, — тихо, но с непоколебимой ясностью произнесла Фина. Она смотрела девочке прямо в глаза, вкладывая в свои слова всю силу просьбы и доверия. — Позаботься о Тацуе. Ради меня. Хорошо? Маи, не в силах вымолвить ни слова, лишь энергично, по-детски кивнула, сжимая кулачки, давая тем самым немой, но самый искренний обет. И в этом кивке, в этой внезапно возложенной на ее хрупкие плечи ответственности, была вся глубина человеческих связей, которые, ослабевая в одном месте, тут же укреплялись в другом. Фина отпустила ее нос, еще мгновение погладила по голове, а затем, не оглядываясь, решительно направилась к машине. Дверца закрылась с мягким, но окончательным щелчком, заглушив мир дома Асагири и оставив на пороге лишь двух женщин, провожавших взглядом удалявшийся автомобиль, увозящий часть их жизни в холодное сияние утра. Дорога до космодрома прошла в полном, почти торжественном молчании. В салоне машины, отгороженном от внешнего мира тонированными стеклами, царила глубокая тишина, нарушаемая лишь ровным, монотонным гулом двигателя, который не заглушал, а лишь подчеркивал тяжесть невысказанных мыслей и прощаний. Каждый из троих — Наруто, Фина и Мия — был погружен в собственные размышления, в созерцание мелькавших за окном городских пейзажей, которые теперь казались чужими и уже далекими. Саяка, сидевшая за рулем, чувствовала себя не водителем, а скорее провожатым в последний путь, и это сознание леденило ее сердце. На космодроме, среди гигантских, холодных конструкций и суетящихся, как муравьи, техников, прощание было кратким и сдержанным. Саяка поклонилась, произнесла положенные слова пожелания счастливого пути, но взгляд ее, скользнув по спокойному, невозмутимому лицу Наруто, задержался на мгновение дольше. И в ее душе, с неожиданной остротой, поднялось тихое, горькое сожаление — сожаление не о несбывшейся любви, ибо любви не было, а о самой возможности, о том призрачном ином пути, где могла бы существовать близость с человеком такой незыблемой внутренней силы. «Жаль, — подумала она с печальной усмешкой про себя, — что не сумела привлечь сердце такого человека, хоть он и моложе…» Но мысль эта была мгновенна и бессильна, как дуновение ветра между стальными фермами космопорта. Транспортный космолёт, похожий на гигантскую стальную стрекозу, принял их в свое чрево. С тихим шипением и глухими ударами закрылись шлюзы, отсекая последнюю связь с голубой планетой. И вот уже могучие двигатели, сокрушающие своим рёвом саму гравитацию, вырвали корабль из объятий Земли и понесли в бездонную, черную пустоту. Когда первое оцепенение прошло и корабль вышел на плавную траекторию, Мия, прильнувшая к иллюминатору, не могла сдержать тихого восклицания: — Земля… она уже так далеко. Кажется такой маленькой и хрупкой. Наруто, стоявший рядом, также смотрел на удаляющийся голубой шар, окутанный вуалью атмосферы. Его взгляд был не праздным, а глубоко аналитическим и, как это ни странно, печальным. — Так вот как выглядит Земля этого мира, — проговорил он задумчиво, словно размышляя вслух. — Довольно красива. И, при всей своей красоте… бесконечно печальна. — Наруто-сама, почему вы так говорите? — обернулась к нему Мия, удивленная такой меланхолией в его обычно непоколебимом тоне. — Потому что это правда, — ответил он просто, но в этой простоте звучала тяжелая, выношенная уверенность. — Люди этого мира… они настолько ослабли духом и телом, что могут зависеть лишь от скорлупы своих технологий и дула своего оружия. Физическая их подготовка, я уверен, ничтожна. Они разучились чувствовать мир кожей, слышать его сердцем, полагаться на силу собственных мышц и остроту собственных чувств. — Но ведь все эти технологии, все это оружие — они помогают выжить! Они дарят комфорт и безопасность, — робко возразила Мия, защищая мир, который был ей знаком. - Наруто повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул не огонь гнева, а холодный свет беспощадной логики: — А что, Мия, если эта скорлупа даст трещину? Если все эти сложные машины выйдут из строя разом? Если на их починку потребуются дни, недели, или они окажутся негодны вовсе? — Он сделал паузу, давая ей осмыслить этот мысленный образ. — Как тогда будут выживать эти люди? На что они будут опираться, когда их искусственные костыли сломаются? На забытые инстинкты? На атрофированные мускулы? На души, привыкшие лишь потреблять, но не созидать и не бороться по-настоящему? - Мия не нашлась что ответить. Она молчала, и в ее молчании было признание страшной правды его слов: — Вот поэтому-то я и сказал, что они слабы, — закончил Наруто, вновь обращая взгляд к иллюминатору, где Земля теперь была лишь яркой голубой точкой в угольной черноте космоса. — Их сила — вне их. А истинная сила должна быть внутри. В воле, в духе, в теле, закаленном трудом и опасностью. Всё остальное — лишь иллюзия безопасности, за которую рано или поздно придется заплатить страшную цену. И в этой тишине корабля, несущегося к Луне, его слова повисли не как осуждение, а как горькое пророчество, как приговор целой цивилизации, забывшей о своей изначальной, человеческой сути. Фина, сидевшая в кресле с закрытыми глазами, казалась безучастной к виду бездны за иллюминатором. Но это было лишь внешнее спокойствие. Внутри же её ум и сердце были напряжены работой, подобной той, что совершает часовой механизм. Она возвращалась в прошлое, к тому краткому, насыщенному тревогой разговору с Саякой, что произошел в тишине кабинета дома Асагири, уже после того, как чемоданы были упакованы, но до того, как прозвучали последние прощания. Помнился ей голос Саяки, обычно такой ровный и деловой, но тогда звучавший с особой, подчеркнутой осторожностью: — До отъезда, ваше высочество… я считаю долгом сообщить вам кое-что. Информация поступила из моих личных, проверенных источников. В королевстве… наблюдается необычная активность. Тревожная. Если этим сведениям можно доверять, а я склонна им доверять, то над происходящим стоит серьезно задуматься. Есть основания полагать, что леди Карен была арестована не по воле закона или короля, а людьми… людьми, которые всей душой против сближения Земли и Луны. В памяти всплыл и Наруто, стоявший у окна и наблюдавший за садом. Он обернулся, и в его взгляде не было ни тени удивления, лишь холодное подтверждение. — Клан Клюгель, — произнес он с той простотой, с какой называют давно известный и ненавистный факт. — Мне это известно. Я уже предупреждал об этом и Фина-сама, и леди Карен. - И тогда она сама, Фина, услышала звук своего собственного голоса, прозвучавшего в той комнате — голоса, в котором боролись дочерняя боль и железная логика правителя: — Всё верно. Совершенно ясно, что король… что отец здесь ни при чём. Он никогда не поступил бы так с человеком, которого считает своей правой рукой. Это не его воля. Это воля тех, кто прячется в тени трона. - И последние, самые трогательные слова Саяки, в которых официальность наконец уступила место искреннему человеческому участию: — Пожалуйста… будьте предельно осторожны, Фина-сама. Наруто-сама… Луна сейчас — не безопасная гавань. - На что Наруто ответил не пожеланием или обещанием, а тихим, но абсолютно неоспоримым заявлением о намерении, похожим на приговор: — Об этом можешь не беспокоиться. Я намерен ликвидировать клан Клюгель. Эти слова, «ликвидировать клан», звучали в ее памяти теперь, в гулкой тишине космического корабля, не как угроза, а как констатация неизбежного, как закон природы. И Фина, все еще с закрытыми глазами, чувствовала, как холодная тяжесть этой неизбежности, смешанная с тревогой за отца и горечью от предательства, ложится ей на сердце новым, невидимым грузом, который ей предстоит нести навстречу лунным теням. Нынешнее время. Фина открыла глаза. Взгляд ее, прежде погруженный в себя, теперь стал ясен, тверд и сосредоточен на приближающейся цели, как клинок, извлеченный из ножен. Все мягкое, все личное было отставлено в сторону; в чертах ее лица проступила та решимость, которая делает человека одновременно сильнее и беззащитнее перед лицом грядущих испытаний. — Всё нормально? — тихо спросил Наруто, положив свою твердую, тяжелую руку ей на плечо. В этом прикосновении не было праздного любопытства — был вопрос сотоварища, готового разделить любое бремя. — Да. В полном порядке, — ответила Фина, и голос ее прозвучал чуть отстраненно, будто она уже наполовину находилась там, в предстоящей схватке, а не здесь, в утробе корабля. - Она взглянула в иллюминатор, где серебристо-серый лик Луны рос с неумолимой быстротой, заполняя собой все поле зрения: — Мы приближаемся, — произнесла она уже не ему, а словно самой себе, констатируя факт. — Наруто, я… я опасаюсь той встречи. Опасаюсь, что первым, на кого я наткнусь, будет Юрген. Его лицо, его голос… они могут смутить мою волю в самый нужный момент. Поэтому, — она повернулась к нему, и в ее глазах горела не просьба, а приказ, отданный самой себе, — я хочу, чтобы ты шел впереди. - Наруто встретил ее взгляд и медленно, с пониманием, кивнул: — Хорошо. Я буду рядом. До тех пор, пока не разрешу вопрос с этим кланом. Королевский ангар встретил их гулкой, холодной тишиной, нарушаемой лишь шипением остывающих двигателей и эхом собственных шагов по металлическому настилу. Корабль, как огромный замерший зверь, лег в отведенном ему стойле. Двери шлюза раскрылись, извергнув струю стерильного воздуха. Первым на трап ступил Наруто. Его появление — не придворной особы, не дипломата, а воина в простой, неброской одежде, — вызвало среди встречающих едва сдерживаемое движение удивления, смешанного с настороженностью. Он, не обращая внимания на эти взгляды, обернулся и, с той естественной вежливостью, что свойственна истинной силе, подал руку Фине, помогая ей сойти. Затем так же помог и Мие. Этот простой жест в данных обстоятельствах был красноречивее любой речи: он четко обозначал иерархию, его верность и его роль щита. Едва ступив на лунную плиту, Наруто неспешно окинул взглядом ангар. Но видел он не столько глазами, сколько иным, внутренним чутьем. Его «сенсорика», как он это называл, — то тончайшее восприятие намерений и аур, — немедленно уловила в окружающем пространстве нечто тяжелое, вязкое и враждебное. Это было похоже на запах, но запах, воспринимаемый душой: запах надменности, скрытой злобы и холодного расчета. Он наклонился к Фине, как бы что-то поправляя на ее мантии, и его губы едва шевельнулись: — Это все… представители клана Клюгель? - Фина, сохраняя бесстрастное, ледяное выражение лица принцессы, вернувшейся домой, ответила ему под тем же прикрытием тихого шепота: — Да. Все, кто пришел нас «встретить». Это его люди. Юрген специально выставил их здесь, как стражу. И как демонстрацию. Наруто медленно выпрямился. Его движения были спокойны, лишены какой бы то ни было суеты. Он не оглядывался по сторонам с беспокойством новичка — он вел себя так, словно давно и прекрасно знал каждую трещину на этих стенах, каждую мысль в головах этих людей. — Тогда… — его шепот был теперь подобен тихому скрежету стали. — Ты не будешь против, если я начну… именно с них? Фина, не меняя позы, лишь чуть заметнее сжала пальцы, лежавшие на складках платья. Это был жест не страха, а сосредоточения, подобный тому, как фехтовальщик перед ударом плотнее обхватывает эфес. — Можешь действовать, — сказала она тихо, но отчетливо, и в этих двух словах был дан не просто добро, а санкция на начало войны. Войны, первый выстрел в которой должен был прозвучать не из бластера, а из самой его, Наруто, непоколебимой воли. Пока дверь ангара с глухим стуком замыкалась за главной процессией, оставшиеся внутри двадцать стражников из клана Клюгель, исполняя предписание, приступили к формальному, но бдительному осмотру транспортного корабля. В гулком полумраке, среди запаха остывшего металла и машинного масла, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь их размеренными шагами. Именно в этот момент пред ними, словно материализовавшись из самой тени, возникла фигура. Это был клон Наруто, созданный ранее с таким искусством, что ни малейшее движение чакры не выдало его присутствия. Он стоял безмолвно, и единственным, что блестело в скупом свете аварийных ламп, был холодный клинок обнаженной катаны в его руке. Солдаты, люди закаленные и не робкого десятка, тем не менее на мгновение остолбенели от неожиданности. Затем, с лязгом и скрежетом, раздались звуки доставаемого оружия. Дула бластеров и автоматов, словно металлические глаза, уставились на незваного гостя. — Кто ты такой? Что тебе здесь нужно? — рявкнул старший из них, но в голосе его, сквозь грубость, проскальзывала тревога. Ответом ему было молчание. Не человек, а сама смерть, облеченная в человеческий облик, пришла в движение. Не было ни боевого кличка, ни угрозы — лишь свист разрезаемого воздуха и тупой, влажный звук, знакомый каждому, кто хоть раз видел, как падает подкошенное дерево. Клинок, управляемый волей, превосходящей человеческую, описывал в пространстве короткие, невероятно точные и быстрые дуги. Солдаты открыли беспорядочный огонь, но их взрывы плазмы и пули, казалось, проходили сквозь призрака; скорость синоби была неуловима для обычного глаза, он двигался между потоками смерти, как рыба в бурной воде. Еще мгновение — и последний из двадцати замертво рухнул на залитый маслом пол, не успив понять, откуда пришел последний удар. Задача была выполнена. Клон, исполнив волю создателя, растаял в воздухе без следа, оставив после себя лишь леденящую душу тишину и двадцать бездыханных тел. В коридоре, ведущем от ангара в глубину дворца, Наруто, шедший чуть впереди, едва заметно замедлил шаг. В его сознании, подобно далекому эху, отозвалась информация, переданная клоном в момент его исчезновения. — Отлично, — тихо, почти про себя, проговорил он. — Первая двадцатка пала. И словно в ответ на эти невысказанные вслух слова, из-за поворота, с театральной неспешностью, вышел Юрген. Он, очевидно, знал о прибытии до мелочей и выждал именно этот момент, чтобы появиться — не в шумном ангаре, а здесь, в более камерной обстановке, где каждый жест и каждое слово приобретали особый вес. Его появление было рассчитано, как ход в шахматной партии. Наруто, следуя неписаному кодексу, инстинктивно сделал легкое движение, намереваясь отступить в сторону, чтобы дать Фине и этому человеку пространство для диалога «с глазу на глаз». Но его остановила рука Фины, легшая ему на плечо. Прикосновение было легким, но в нем была железная твердость приказа и нечто большее — глубокая личная неприязнь. Она не желала даже на миг оставаться наедине с этим человеком, не хотела, чтобы его взгляд падал на нее без прикрытия. Наруто все понял без слов. Он замер, превратившись в живую, непреодолимую стену между принцессой и советником. Юрген, не подав виду, что заметил этот немой обмен, склонился в безупречно вежливом, но совершенно лишенном тепла поклоне. — Добро пожаловать, Фина-сама. Ваше возвращение, однако, ожидалось несколько… позже. Разумеется, — он расправил плечи, и на его губах заиграла привычная, льстивая улыбка, — мы все с нетерпением ждали вас, принцесса. - Голос его был сладок, но в этой сладости, как Наруто ощутил всем своим существом, была густая, приторная фальшь: — Я покинула Землю не по своей воле и не закончив начатое, — ответила Фина. Ее тон был ровен, холоден и отстранен, как поверхность ледника. — Меня привело сюда срочное дело, которое необходимо обсудить с отцом. Немедленно. — Ну и ну, — протянул Юрген, притворно огорченно качая головой. — Должно быть, вы страшно устали от долгого перелета, принцесса. Не соблаговолите ли выпить чашечку чая, прежде чем тревожить короля? Вам следует отдохнуть. - В его предложении, облеченном в форму заботы, явственно звучал сарказм и желание задержать, взять под контроль: — Я уже сказала, у меня срочное дело, — отрезала Фина, и в ее голосе впервые прозвучала сталь. - Юрген замер на мгновение, затем вновь склонился, на этот раз в поклоне, полном показного смирения, которое было дерзостью высшего порядка: — Простите мою дерзость, ваше высочество. Он отступил в сторону, пропуская их. Наруто, Фина и Мия прошли мимо, не удостоив его больше взглядом. Лишь когда звук их шагов начал затихать в глубине коридора, застывшая маска на лице Юргена дрогнула. В его глазах вспыхнуло недоумение, смешанное с тревогой. - «За столь короткий срок… почему она так переменилась? — лихорадочно сверлила его мысль. — Откуда эта холодная уверенность, эта… твердость? И кто он, этот чужеземец Наруто, что идет перед ней, как тень, как щит? Зачем она привезла его с собой?» Вопросы эти, не имея ответа, жгли его изнутри, предвещая, что тщательно выстроенные им планы столкнулись с новой, непредвиденной и грозной силой. Длинные, безмолвные коридоры замка, похожие на каменные артерии, поглотили их шаги. Они дошли до лифта, массивной кабины из полированного сплава, которая с тихим гулом понесла их вверх, к самым апартаментам власти. Поднявшись на нужный этаж — этаж, где воздух казался гуще от принятых решений и подавленных страстей, — пути их разошлись. Мия, с поклоном приняв молчаливое распоряжение принцессы, удалилась в свои скромные покои, дабы отдохнуть и собраться с мыслями. Фина же, не колеблясь ни секунды, повела Наруто прямо к тяжелым, резным дверям кабинета своего отца. У порога она на мгновение остановилась, не для того чтобы обрести смелость, а чтобы ясно обозначить свое намерение. — Это Фина. Я захожу, — произнесла она четко и вошла, словно врываясь в пространство, которое было и родным, и враждебным одновременно. Наруто последовал за ней, как тень, верная и неотступная. Кабинет короля Лионеса был просторен, строг и полон того холодного величия, которое подавляет, а не вдохновляет. Первое, что сделал Наруто, едва переступив порог, — едва заметным движением пальцев создал вокруг них невидимый барьер, отсекающий любую возможность подслушивания. Это был жест профессионала, не доверяющего даже стенам дворца. Король Лионес сидел в своем высоком кресле, спиной к двери, уставившись в огромное окно, за которым открывался безжизненный, испещренный кратерами лунный пейзаж. Услышав голос дочери, он медленно, с видимым усилием развернулся. Лицо его, исполненное привычной власти, сейчас выражало лишь усталое недоумение. — Что ты хотела, Фина? Я не получал вестей о твоем возвращении, — проговорил он, и в его голосе сквозило больше раздражения, чем радости. Взгляд его скользнул по Наруто, задержался на его простой, чужеродной одежде и спокойной, не робеющей позе. — А ты кто? — Узумаки Наруто. Глава клана Узумаки и охранник Фины, — последовал ответ, лишенный подобострастия, но и без вызова. Простая констатация факта, как удар меча о наковальню. — Ты не ожидал моего возвращения? После того, что случилось с Карен? — спросила Фина, и в ее вопросе была такая уверенность, что король невольно откинулся в кресле. - «Отец даже не знает, что Карен арестована, — пронеслось молнией в сознании Фины с леденящей ясностью. — Значит…» — Я по тому же делу, что и Карен, — продолжала она, не спуская с него взгляда. — Понимаешь, о чём я хочу поговорить? - Лионес нахмурился, его брови сдвинулись, образуя глубокую складку: — О твоей свадьбе с этим… землянином? — вырвалось у него с неприкрытым презрением. — Почему вы все так к нему привязались? Этот… простолюдин с другой планеты. - Наруто в ответ лишь усмехнулся — тихо, почти неслышно, но с такой бездной понимания, что эта усмешка резанула короля острее крика: — Что смешного? — рявкнул Лионес, и в его голосе впервые зазвучала неконтролируемая злоба. — Ты ненавидишь Землю, — спокойно сказал Наруто, — несмотря на то, что сам от нее родом. - Слова эти повисли в воздухе, как обвинительный приговор. Лионес побледнел, его пальцы впились в подлокотники кресла: — Откуда… тебе это известно? — Откуда мне это известно — неважно, — отмахнулся Наруто, словно от назойливой мухи. — Важно то, что ты хочешь выдать свою дочь замуж против ее воли. — Юрген — уважаемый дворянин нашей Сферы! Его род восходит к первым колонистам! — горячо воскликнул Лионес, вцепляясь в привычные аргументы статуса и происхождения. — Разве социальный статус или родина человека — это главное? — вступила Фина, и голос ее зазвучал с новой, невиданной прежде силой. — Нет иного человека, которого бы я могла выбрать, кроме Асагири Тацуи. Лионес, слушая дочь, будто впервые увидел ее. В его голове, подобно далекому эху из другого времени, всплыли давно забытые, затертые годами слова. Голос, молодой и полный той же непоколебимой веры: «И в чём же проблема с его социальным статусом? Нет иного человека, которого бы я могла выбрать, как Лионеса.» Так говорила тогда Сефилия, его покойная жена, ее мать. Он смотрел на дочь, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — признание, боль, страх. — Значит, говоришь, что он подходит тебе больше, чем Юрген? — Вместе с ним, — ответила Фина, и каждое ее слово было выковано из стали убежденности, — я смогу растопить лед в отношениях между Землей и Луной. И принести счастливое будущее обеим планетам. Неважно, какие трудности нам придется преодолеть. Пока он со мной, я никогда не сдамся. Ради… ради моей любви к Тацуи. - Наруто, слушая ее, не мог сдержать легкой, одобрительной улыбки. Эта искренность, эта сила были тем, что он уважал превыше всего: — Я вижу, что ты в замешательстве, — обратился он к королю. — Ты так легко говоришь, словно понимаешь причину, поведение моей дочери, — с горечью отозвался Лионес. — Тогда проясню, — сказал Наруто, и его голос стал звучать как голос не участника, а судьи, с высоты наблюдающего за игрой смертных. — Сейчас Земля и Луна стоят на пороге нового военного конфликта. Твоя дочь Фина хочет положить этому конец. Она хочет, чтобы между двумя планетами наступил мир и прекратилась та вражда, что отравляет ваш мир уже не одно поколение. — Ты так говоришь, словно… словно не из нашего мира, — медленно проговорил Лионес, вглядываясь в него с новой, жутковатой догадкой. — Верно. Я иномирец, — просто подтвердил Наруто. — Что иномирцу вроде тебя понадобилось в нашем мире? — в голосе короля зазвучало уже не просто недоверие, а глубокая настороженность. — Меня бы здесь не было, — ответил Наруто, и в его словах впервые прозвучала холодная, сдерживаемая ярость, — если бы клан Клюгель не вторгся в мой мир и не стал выкачивать энергию нашей Луны. - Лионес вскочил с места: — Чем ты можешь это доказать? Клан Клюгель — самый уважаемый на Луне! — Ты так сильно уважаешь этот клан, — тихо, но сокрушительно спросил Наруто, — несмотря на то, что его представители убили твою жену, Сефилию? Тишина, воцарившаяся в кабинете, стала вдруг абсолютной, густой, как смола. Лионес замер, будто пораженный молнией. Все черты его лица обмякли, уступив место полному, животному недоумению. — О чём… о чём ты говоришь? — Я удивлен, — продолжал Наруто безжалостно. — Ведь Сефилия стремилась к тому, чтобы между Землей и Луной был мир. Но ты, хоть и родом с Земли, — против этого. И симпатизируешь тем, кто убил твою жену. Кроме того, ты против брака между Финой и Тацуей. Где же логика, король? Где память сердца? - Лионес тяжело опустился обратно в кресло. Он сделал глубокий, долгий вздох, который казался вечностью, выдохом всей его уставшей, измученной сомнениями жизни: — Мир политики… не так прост, — начал он, и голос его стал глухим, надтреснутым. — А зло в людях… гораздо глубже, чем вы думаете. И дело не в том, какие трудности могут настигнуть, а какую боль… какую невыносимую боль за этот выбор придется прочувствовать. Иногда… иногда легче примириться с тенью, чем сражаться со светом, который ослепляет и обжигает. Лионес медленно, с видимым усилием, снял с плеч тяжелую королевскую мантию. Затем, не глядя ни на кого, расстегнул ворот рубахи и откинул ткань, обнажив правое плечо. Там, на бледной коже, красовался уродливый, давно заживший, но оттого не менее страшный шрам — глубокий, изборожденный, свидетельство удара, предназначавшегося, без сомнения, для убийства. Фина, увидев это, невольно вскрикнула и отшатнулась, рука ее потянулась ко рту. Наруто же даже не дрогнул; его лицо сохранило то же каменное спокойствие. Он видел и не такое. В его мире шрамы были не просто отметинами, а страницами биографии, и читал он их без содрогания. — Знаешь, — начал Лионес глухо, глядя куда-то в пространство перед собой, будто разговаривая с призраком прошлого. — Я пришел в королевскую семью без рода, без имени, без прошлого. Просто землянин. И я… я из кожи вон лез, стараясь стать достойным партнером для королевы. Достойным не по крови, а по делам. Но покушения… они не прекращались. Нападки сыпались со всех сторон — от знати, от военных, от тех, кто считал меня выскочкой, пятном на чистоте лунной крови. И все эти стрелы летели не только в меня. Их нацеливали и в Сефилию. Вынужденная лавировать между нашим собственным, разъедаемым интригами правительством и ее великой мечтой — наладить мост с Землей, — она разрывалась на части. Изо дня в день. Год за годом. Она горела, как свеча на сквозняке, сгорая не от болезни, а от этой непрекращающейся, изматывающей борьбы. И из-за всего этого… из-за всего этого она ушла так рано. Так несправедливо молодой. - Голос его пресекся. В комнате повисла тягостная пауза: — Значит… ты сожалеешь о произошедшем? — тихо, почти шёпотом, спросила Фина, впервые видя отца не как несгибаемого монарха, а как сломленного горем человека. — Конечно, сожалею! — вырвалось у Лионеса с такой силой, что, казалось, сорвало с души старую, гноящуюся повязку. — Если бы она не влюбилась тогда в меня… если бы выбрала кого-то из своей среды, кого-то безопасного… Сефилия прожила бы дольше. Она была бы жива. — И поэтому, — раздался ровный, неумолимый голос Наруто, — ты решил сосватать свою дочь за человека, которого она терпеть не может, вместо того чтобы решать проблемы внутри своего королевства. Ты выбрал путь наименьшего сопротивления для себя, обрекая ее на ту же пытку, что погубила ее мать. — А что мне еще оставалось?! — вскрикнул Лионес, и в этом крике была вся беспомощность загнанного в угол зверя, вся горечь человека, исчерпавшего, как ему кажется, все варианты. — Всё понятно, — констатировал Наруто, и в его словах не было ни осуждения, ни сочувствия — лишь холодный анализ. — Что тебе понятно? — обернулась к нему Фина, еще не осмыслившая до конца всю глубину отцовского признания. — Ты что, так и не поняла? — Наруто взглянул на нее, и в его взгляде была жесткая, учительская прямота. — Твой отец, король Лионес, хоть и носит корону, но полной, настоящей властью не обладает. Он может отдавать приказы, но нет никакой гарантии, что клан Клюгель или другие влиятельные дома станут ему подчиняться. Возможно, этот клан и «уважаемый», но их уважение зиждется на страхе, а политика — на диктатуре. И что еще важнее… — Он перевел взгляд на короля. — Власть твоего отца сейчас шатка, как никогда. Если он окончательно уступит, ослабит бдительность — а именно этого и добивается клан Клюгель, — то в королевстве вспыхнет новая, двадцатилетняя война. Война за престол, за влияние, которая окончательно похоронит любую надежду на мир. Лионес не стал опровергать. Он лишь бессильно опустил голову, и в этом молчании было больше красноречия, чем в любых словах. — Наруто прав, — прошептал он, наконец подняв глаза на дочь. Смотрел он на нее теперь не как король на наследницу, а как отец на дитя, которого хочет уберечь от пропасти. — Я, как твой отец… я не хочу, чтобы ты прошла через те же страдания, что выпали на нашу долю с твоей матерью. - Эти слова шокировали Фину. В них не было королевского величия, была лишь простая, человеческая, отчаянная любовь, исковерканная страхом: — Этот парень… Тацуя, — продолжал Лионес, и имя землянина далось ему с трудом. — Он, должно быть, прекрасный человек, раз ты сама его выбрала. И чем больше ты его любишь… тем глубже, тем невыносимее будет боль от его возможной потери. Эта боль… она способна не только сломать тебя. Она способна отравить всё, разорвать любые, даже самые прочные, союзы. Она может вновь разжечь ненависть между Землей и Луной, сделав нашу личную трагедию трагедией миров. - Он говорил с непреклонной, выстраданной убежденностью человека, познавшего цену каждой слезы: — Я бы не был так категоричен, — снова вступил Наруто. Его голос звучал как трезвый контрапункт этой отчаянию. — Ты не хочешь, чтобы Фина страдала. Это понятно. Но выдавая ее замуж за Юргена, ты не избавишь ее от страданий. Ты лишь загонишь их внутрь, превратишь ее жизнь в долгую, медленную пытку, в ту самую «боль», которой ты так боишься. Ты сделаешь только хуже. — Что же ты предлагаешь? — с вызовом, но и с тенью надежды в голосе спросил Лионес. — Говори. - Наруто выпрямился. Его фигура, казалось, заполнила собой все пространство кабинета: — Ваше королевство, ваше величество, больно. Больно той раковой опухолью, что носит фамилию Клюгель. Она разъедает его изнутри, отравляет разум, парализует волю. Пока эта опухоль жива, ни о каком мире, ни о каком счастье для вашей дочери не может быть и речи. — Что ты предлагаешь? — повторил король, и в его глазах зажегся слабый, испуганный огонек. — Позвольте мне провести чистку в вашем королевстве. — Что еще за чистку? — не поняла Фина, с тревогой глядя на Наруто. — Я говорю о полном и безоговорочном уничтожении клана Клюгель, — ответил Наруто с леденящей простотой. — Корень зла должен быть вырван с кровью. Если устранить его полностью, вместе с щупальцами влияния и ядом идеологии, тогда, и только тогда, станет возможным настоящий союз. Союз не из-под палки, не по расчету, а союз, построенный на искреннем желании мира, который хотела видеть королева Сефилия и которого хочет ваша дочь. - Лионес откинулся в кресле. Он выглядел внезапно постаревшим на десятки лет. Весь груз лет, интриг, страха и ответственности обрушился на него разом: — Вы… вы, наверное, устали после долгого перелета, — произнес он наконец, и голос его был безжизнен, лишен всякой интонации. — Идите, отдохните. А мне… мне нужно подумать. Одному. В этих словах не было отказа. В них была страшная, мучительная необходимость выбора — между удобной, смертоносной тенью прошлого и ослепительным, кровавым лучом возможного будущего, который предлагал этот странный, беспощадный иностранец. Наруто, совершив едва заметное движение пальцами, снял невидимую печать безмолвного барьера. Воздух в кабинете, казалось, дрогнул, вновь наполнившись обычными, земными звуками — тихим гулом систем жизнеобеспечения и собственным тяжелым дыханием короля. Сделав легкий кивок в сторону Фины, он уже приготовился последовать за ней, но в последний миг, движением, столь быстрым и естественным, что оно слилось с простым поворотом головы, создал своего двойника. Тень у стены чуть сгустилась, приняв в себя бесшумную сущность клона, задача которого была проста и страшна: стать невидимым щитом для человека на троне. Лишь затем Наруто вышел, тихо закрыв за собой дверь. Лионес остался в одиночестве, которое теперь, после откровенного разговора, казалось ему не успокоительным, а гнетущим. Он не сразу двинулся с места. Потом медленно, будто поднимая непосильную тяжесть, протянул руку к потаенному ящику стола. Там, под слоем официальных бумаг, лежало его истинное сокровище — старая, потертая на углах папка с голографическими снимками и кристаллами памяти. Он извлек ее, и пальцы его, обычно твердые и уверенные, дрожали, когда он активировал первый проектор. На столе, в мерцающем синеватом свете, ожила молодая Сефилия. Она смеялась, говорила что-то, до чего ему теперь не было дела, просто сияла той внутренней энергией жизни и добра, которая, казалось, могла растопить даже лунный лед. Лионес смотрел, не отрываясь, и в груди его что-то ноюще сжималось. — Дорогая Сефилия, — прошептал он в тишину, и голос его был хрипл и чужд ему самому. — Фина… она выросла вся в тебя. Та же решимость, тот же огонь в глазах. «Неважно, какие трудности придется преодолеть, я не сдамся». Она сказала это сегодня. И я помню… кто-то в прошлом говорил мне те же слова. Кто же это был? Он откинулся в кресле, закрыв глаза, пытаясь прорваться сквозь туман лет. В памяти всплывали образы академии, молодых лиц, жарких споров о будущем. Среди них — один юноша, неяркий, не из знати, но с необычайно ясным, проницательным взглядом. Именно он как-то, после особенно тяжелой дискуссии, сказал Лионесу что-то очень простое и очень важное. Совет, который тогда запал в душу, но имя сказавшего стерлось, растворилось в водовороте карьеры, интриг и власти. — Я помню лицо, но не имя, — пробормотал он. — Где он теперь? Чем занят? Жив ли вообще? Он снова открыл глаза и уставился на большой портрет Сефилии, висевший напротив. Художник запечатлел ее в момент задумчивости, взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, за пределы дворцовых стен. — Сефилия, — сказал он уже вслух, и слова эти были полны горечи и самоосуждения. — Ты, наверное, презираешь меня. Не только за то, что я стал камнем на пути твоих мечтаний… Но и теперь, когда я готов, дрожа от страха, разрушить и счастье нашей дочери. Я, король, оказался слабее собственного ребенка. Слабее тебя. В этот момент в дверь постучали — три четких, почти механических удара, нарушивших поток его мучительных размышлений. — Это Юрген, ваше высочество, — прозвучал за дверью ровный, учтивый голос. - Лионес мгновенно стряхнул с себя оцепенение. Маска короля, холодная и непроницаемая, вновь наделась на его лицо: — Войди, — отозвался он, и голос его вновь обрел привычную властную твердость. Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошел Юрген. Он был безупречен, как всегда — от лакированных ботинок до безукоризненного пробора в седеющих волосах. Он склонился в почтительном, но неглубоком поклоне. — Что привело тебя в такой поздний час, лорд Юрген? — спросил Лионес, делая вид, что просматривает голограммы, хотя палец его уже дрожал на кнопке выключения. — Я пришел сообщить тревожную новость, ваше величество, — начал Юрген, и в его интонации была та особенная, сладковатая серьезность, которую Лионес научился распознавать как предвестник беды. — Леди Карен Клавиус… сбежала из-под стражи. - Слова эти ударили по Лионесу, как обухом. Он резко вскинул голову: — Что?! Карен… сбежала из королевства? Немыслимо! — К сожалению, это так, — подтвердил Юрген, слегка склонив голову, будто разделяя горе монарха. — Она каким-то образом оглушила моих подчиненных, которые пытались остановить ее на выходе из тюремного блока. Затем угнала истребитель из ангара повышенной готовности. По последним данным, она взяла курс в сторону Земли. — Невозможно… — прошептал Лионес, и в его голосе звучало неподдельное изумление, смешанное с растущей тревогой. — Карен? Она… она всегда была образцом лояльности и рассудительности. В этот момент он уловил на губах Юргена едва заметную, быструю, как змеиный язык, усмешку. Усмешку человека, который не только знает больше, чем говорит, но и получает от этого знания мрачное, сокровенное удовольствие. И в душе Лионеса, еще не остывшей от воспоминаний и разговора с дочерью, зародилось леденящее подозрение — первое за многие годы слепого доверия. В это же самое время, в ледяной, беззвучной пустоте космоса, небольшой истребитель, подобно серебристой стреле, рассекал черноту, несясь по курсу к далекой, голубой точке — Земле. За штурвалом, с лицом, озаренным мерцанием приборов, сидела Карен Клавиус. Ее цель была проста и величественна в своей простоте, как все великие цели: достичь Земли, найти Асагири Тацую и доставить его туда, где он был нужен, — к Фине. В этом полете была не просто служебная обязанность; в нем была исполнена клятва, данная ею молча, в сердце своем, после того страшного и прекрасного боя, где воля и чувства двух молодых людей столкнулись с такой силой, что преобразили и ее собственную душу. Она поклялась быть их щитом в мире, где щитов не хватало. - «Не волнуйтесь, Фина-сама, — повторяла она про себя, и мысли ее были ясны и тверды, как алмаз. — Я не допущу, чтобы все свершилось по воле Юргена. Не допущу». Немного ранее, в холодной, аскетичной камере лунной тюрьмы, куда ее бросили по ложному обвинению, Карен принимала неожиданную гостью — Мию. Встреча эта, разрешенная тайным распоряжением Фины, была подобна лучу света, проникшему в подземелье, и осветила для Карени многие темные уголки заговора. — Я так рада, что с вами все в порядке, Карен-сама! — воскликнула Мия, и в ее глазах светилась искренняя преданность. — Если ко мне допускают посетителей по личному приказу Фины-сама, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорила Карен, — а не по указу короля… это означает многое. Это означает, что его величество не имеет отношения к моему аресту. Значит, это действительно несанкционированная выходка Юргена и его клана. Он пытался спровоцировать меня, вынудить на отчаянный шаг, чтобы окончательно опорочить в глазах короля и всех. Но я не ожидала… — тут голос ее смягчился, в нем послышалась тень тепла, — я не ожидала, что Фина-сама вернется лично. И хорошо, что с ней Наруто-сама. Теперь у нас остался последний, единственный шанс получить одобрение короля. — О чем вы? — не поняла Мия, ее простодушное лицо отразило полное смятение. — Какой шанс? - Карен посмотрела на нее с той жалостливой строгостью, с какой опытный воин смотрит на юного пажа: — Зря они оставили Тацую-сама на Земле. Зря. Одними только словами, одним только желанием убедить короля, Фина-сама ничего не добьется. Так она даже Юргену проиграет. А Наруто-сама, как бы ни был силен, не сможет защищать ее вечно, не может сражаться с призраками интриг и придворного этикета. Как бы там ни было… — Она сжала кулаки, и в ее глазах вспыхнул знакомый Мии огонь непоколебимой решимости. — Я не позволю, чтобы все пошло по воле Юргена. Не позволю. На последних словах губы Карен неожиданно тронула легкая, почти неуловимая улыбка. Улыбка странная — не радостная, но полная глубокого, почти фанатичного удовлетворения. — Карен-сама, почему вы улыбаетесь? — тихо спросила Мия, озадаченная этим выражением. - Карен повернула к ней лицо, и в ее глазах светилось то особенное чувство, которое доступно лишь тем, кто нашел в жизни высший смысл служения: — А потому, Мия, — сказала она тихо и очень ясно, — что совершать безумные, отчаянные поступки ради своего любимого повелителя… это больше всего на свете нравится верным подданным. В этом — наша честь, наш долг и… наше счастье. Мия задумалась на мгновение, потом медленно, серьезно кивнула. Она поняла. Не разумом, а всем своим преданным сердцем, воспитанием и кровью. В мире, где все было зыбко и лживо, такая ясная, безумная верность казалась единственной незыблемой истиной. И теперь, ведя свой корабль сквозь бездну, Карен чувствовала это счастье служения, эту горькую и сладкую радость самопожертвования. Она летела не как узница, сбежавшая из-под стражи, а как посланница самой судьбы, чтобы скрепить разорванные нити и дать любви — этому хрупкому, земному чувству — шанс победить холодный расчет лунной политики. Нынешнее время. Король Лионес оторвал взгляд от голограммы жены и уставился на человека, стоявшего перед его столом. Взгляд его, прежде полный тоски и нерешительности, внезапно закалился, в нем вспыхнули остатки былой воли, разбуженные холодным анализом Наруто и отчаянной решимостью дочери. — Юрген, — начал он сурово, и в этом одном слове прозвучало не столько обращение, сколько обвинение. — Значит, ты признаёшь тот факт, что арестовал Карен, не поставив меня в известность. Верно? - Юрген, нимало не смутившись, склонил голову в поклоне, исполненном показного смирения: — Если это действие сочтут превышением моих полномочий, я готов понести любое наказание, ваше величество. Я лишь руководствовался высшими интересами королевства. - Он выпрямился, и в его глазах зажегся знакомый Лионесу огонек убежденного фанатика: — Но я надеюсь, вы уже смогли убедиться, ваше величество, в том, что давно было для меня очевидно. Леди Карен… продалась Земле. Если рассуждать здраво и логически, — он произнес слово «логически» с особым, язвительным ударением, — то нет иных причин, почему она могла бы рекомендовать в партнеры для принцессы какого-то землянина, да еще и простолюдина. Никаких, кроме как личной корысти или предательства. Лионес сжал кулаки под столом. Образ верной, преданной Карен, которую так любила и ценила Сефилия, встал у него перед глазами, вступая в мучительный конфликт с ядовитыми наветами Юргена. — Карен… — прошептал он, больше себе, чем советнику. — Ты, которую так лелеяла Сефилия… Почему? Зачем? - Но Юрген, приняв этот шепот за риторический вопрос, уже продолжал, и в его голосе звучала почти неуместная радость: — В связи с побегом изменницы, ваше величество, я полагаю, нам стоит направить Земле жесткий, недвусмысленный протест по поводу этого вопиющего инцидента. Это покажет нашу силу и решимость. Лионес почувствовал, как привычная усталость, та самая, что годами грызла его изнутри, вновь навалилась на плечи всей своей тяжестью. Мысль о новой стычке, о дипломатическом скандале, казалась ему сейчас невыносимой. Воля к сопротивлению, едва было вспыхнувшая, снова угасла, затопленная волной отчаяния и желания просто… отступить. — Предоставляю это тебе, — глухо проговорил он, опуская взгляд на стол. В этих словах была не делегация полномочий, а капитуляция. - Радость в глазах Юргена вспыхнула ярче: — Как пожелаете, ваше величество. Все будет исполнено в наилучшем виде. В этот момент из глубины тени у стены, где незримо присутствовал клон Наруто, донеслось едва слышное, но отчетливое цоканье языком. Звук разочарования и презрения, уловить который мог лишь сверхчувствительный слух. — Что касается принцессы Фины, — продолжил Юрген, возвращаясь к своей излюбленной теме. — Нет, я не верю, что она замешана в предательстве сознательно. Я считаю, Фина-сама просто… слепо верит леди Карен. Доверчивость молодости, не более того. — Даже если это так, — устало ответил Лионес, — это не меняет факта, что она, пусть и по наивности, подвергла риску собственную страну и ее интересы. Ее энтузиазм должен быть… ограничен. Поместить ее под домашний арест. В ее покоях. До выяснения всех обстоятельств. - Радость на лице Юргена стала почти неприличной. Это было именно то, чего он добивался: — Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество. Ради ее же безопасности и спокойствия в королевстве. В покоях Фины, Наруто, стоявший у окна и созерцавший безжизненный лунный пейзаж, вдруг слегка вздрогнул. В его сознании, подобно вспышке, возникла и тут же растворилась информация, переданная в момент исчезновения второстепенного клона. Лицо его осталось бесстрастным, но в глазах промелькнула тень. — Что такое, Наруто-сама? — тут же спросила Фина, уловив эту почти неуловимую перемену. - Наруто обернулся к ней. Говорил он прямо, без обиняков, как и всегда: — Твой отец только что отдал Юргену приказ. Посадить тебя под домашний арест. — Чего?! — Фина вскочила с места, лицо ее вспыхнуло от возмущения и боли. — Нет, я должна поговорить с ним! Сейчас же! Он не может… — Не гони лошадей, — остановил ее Наруто спокойным, но не допускающим возражений тоном. — Если сейчас пойдешь, это будет выглядеть как бунт. И дай мне прояснить одно. — Он сделал небольшую паузу, и в его голосе впервые зазвучала сталь, холодная и отточенная. — Если сюда ворвутся солдаты Юргена, чтобы исполнить этот приказ… или если они просто встанут за этой дверью с намерением не выпускать тебя… я омою свой меч их кровью. Каждого. Без колебаний и без сожалений. Ты понимаешь? Он смотрел на нее, и в его взгляде не было угрозы — была лишь простая, ужасающая в своей простоте констатация факта. Он был не телохранителем, соблюдающим протокол, а живым барьером, и переступить через него означало — переступить в царство смерти. И этот выбор он оставлял не Фине, и не королю, а тем, кто посмеет приблизиться. Земля. Резиденция Мицурагасаки. В просторном, строгом кабинете президента Бриджит Эмбер царила напряженная тишина, нарушаемая лишь ровным гулом систем вентиляции. Помимо самой президента, за тяжелым полированным столом сидели первый секретарь Саяка Ходзуми и трое советников — люди с замкнутыми, озабоченными лицами, на которых лежала печать тревоги и неудовольствия. Воздух был густ от невысказанных опасений и тягостного осознания тупика. Бриджит Эмбер, женщина с усталыми, но не угасшими глазами, медленно подняла с стола тонкий, но невесомо-тяжелый лист официальной бумаги. — С Луны, — начала она ровным, лишенным эмоций голосом, под которым, однако, каждый присутствующий слышал глухой гул приближающейся бури, — поступил официальный протест. Объемный. Четырнадцать пунктов. Они обвиняют нас в недостаточном внимании и обеспечении безопасности во время пребывания на Земле принцессы Фины Фам Эртлайт. В нарушении их суверенитета и границ космического пространства. В сговоре с их военным атташе, леди Карен Клавиус. И многом другом. За каждое из этих обвинений они требуют формальных извинений и… значительной материальной компенсации. - Первый советник, мужчина с острым, сухим лицом, резко мотнул головой: — Это все — от начала до конца — лживые, надуманные обвинения! У них нет и не может быть ни единого доказательства по любому из этих пунктов. Это провокация в чистом виде. - Второй, более полный и медлительный, поддержал его, тяжело вздохнув: — По-видимому, определенные круги на Луне сознательно и целенаправленно пытаются ухудшить наши отношения до точки невозврата. Они ищут повод для войны — повод для разрыва, а может, и для чего-то большего. - Третий советник, самый молодой и проницательный, долго молчал, перебирая пальцами край папки. Наконец он поднял голову и посмотрел прямо на Саяку: — Но правда, господа, в том, что у нас есть сомнения… по одному, весьма деликатному поводу. Принцесса Фина проживала в вашем доме, секретарь Ходзуми. Так? Не могли бы вы, как глава семьи, сказать что-нибудь по этому поводу? Не создала ли… сама эта близость почву для будущих обвинений? Все взгляды устремились на Саяку. Она сидела прямо, руки сложены на коленях. Лицо ее было спокойно, но в глубине глаз светился твердый, несгибаемый огонек. — Если целью пребывания принцессы на Земле, — начала она медленно, выверяя каждое слово, — как это и было заявлено, являлось улучшение взаимопонимания и отношений между нашими мирами, то я, как представитель дома Асагири-Ходзуми, твердо уверена: действия моей семьи не могли создать никаких проблем. Мы обеспечили ей максимально возможные безопасность, комфорт и уважение, подобающие ее статусу и цели визита. — И вы считаете, — не отступал третий советник, слегка наклонившись вперед, — что близкие, личные отношения, сложившиеся между вашим кузеном, Асагири Тацуей, и принцессой Финой… что они не имеют здесь никакого значения? Не являются тем самым «недостатком внимания» или даже… злоупотреблением доверием? - Саяка встретила его взгляд без колебаний: — Сейчас, когда нам грозит дипломатический кризис, едва ли уместно обсуждать личные чувства двух молодых людей, которые, на мой взгляд, являются их сугубо частным делом. Чего нам следует бояться по-настоящему, — она обвела взглядом всех присутствующих, — так это возможности полностью и безвозвратно потерять все связи с Луной. Не стоит повторять роковые ошибки наших предшественников, которые предпочли гордыню и подозрительность диалогу. — Но что нам ответить Луне?! — почти вскрикнул второй советник, не выдержав напряжения. — Мы не можем просто проигнорировать этот ультиматум! — Наследник клана Клюгель, этот Юрген, — мрачно добавил первый, — обладает достаточным влиянием, чтобы разорвать отношения, основываясь на нашем ответе. Любая наша уступка будет воспринята как слабость, любое сопротивление — как враждебность. В наступившей тягостной паузе Бриджит Эмбер перевела взгляд на Саяку. В ее усталых глазах читался немой вопрос. — Пожалуйста, — тихо, но очень четко проговорила Саяка, — дайте мне немного времени. Несколько дней. Не для того чтобы придумать отговорки, а чтобы найти… иной выход. — Ты считаешь, что у тебя получится? — спросила президент. В ее голосе не было недоверия, лишь тяжелая, почти безнадежная надежда. - Саяка в ответ позволила себе легкую, едва заметную улыбку. Улыбку не веселья, а той странной, горькой решимости, которая рождается на краю пропасти: — Даже если и нет, госпожа президент… то умрем, по крайней мере, смеясь. Стоя за наш дом, за нашу Землю. Ведь именно этому вы нас всегда и учили. Слова эти, простые и лишенные пафоса, прозвучали в тишине кабинета с силой древней клятвы. Они не решали проблем, но на мгновение рассеяли удушливую атмосферу страха, напомнив присутствующим, что за сухими строками протоколов и дипломатических нот стоят живые люди, дома и честь, которую иногда стоит защищать даже ценой, которая кажется безумием. Дом Асагири. Комната Тацуи была погружена в глубокий, почти осязаемый мрак. Шторы были наглухо задернуты, не пропуская ни лучика дневного света, и эта искусственная ночь казалась внешним выражением той тьмы, что воцарилась в его душе после отъезда Фины. Тацуя сидел на краю кровати, сгорбившись, уставившись в одну точку на полу, ничего не видя и не слыша. Он не пошел в школу, не явился на работу в соседнюю «Тратторию», не отвечал на звонки. Мир для него сузился до размеров этой комнаты и до мучительной, гнетущей мысли о собственном бессилии. Дверь скрипнула, впустив узкую полоску света из коридора, и в комнату осторожно вошли две фигуры — его младшая сестра Маи и соседка Нацуки. Воздух спертости и отчаяния ударил им в лицо. — Братик… — тихо позвала Маи, ее голосок дрогнул. Ответа не последовало. Она, сделав над собой усилие, щелкнула выключателем. Резкий свет люстры залил комнату, выхватив из темноты бледное, осунувшееся лицо Тацуи. Он даже не моргнул. — Тацуя! — вскрикнула Нацуки, не выдержав этого зрелища. Она подошла ближе и опустилась перед ним на колени, пытаясь поймать его взгляд. — Мы за тебя ужасно волнуемся! И… и Фина, наверняка, тоже волнуется. Ты же не хочешь, чтобы она переживала за тебя там, на Луне? Имя Фины, словно электрический разряд, пронзило его оцепенение. Он медленно поднял голову. В его глазах, тусклых и запавших, загорелся не свет, а горькое, ядовитое пламя. — Я знаю, — прошипел он, и голос его был хрипл от долгого молчания и сдавленных эмоций. — Вот именно поэтому она и вернулась на Луну одна! Одна, Нацуки! Да, с ней Наруто-сама и Мия, но в самом главном — в своем решении, в своей борьбе — она одна! Я так зол… я всегда, с самого детства, твердил ей! Мы — семья! Мы — одно целое! Поэтому она не должна все брать на себя, не должна нести свой крест в одиночестве! Она должна полагаться на окружающих, на тех, кто любит ее! Мы должны сражаться вместе, плечом к плечу! - Он вскочил с кровати и зашагал по комнате, сжимая кулаки так, что кости хрустели: — И что в итоге? Мои слова до нее не дошли! Они разбились о ее гордость, о ее чувство долга, я не знаю о чем еще! Да, Наруто-сама силен, он может ее защитить от любой явной угрозы. Но как долго? Он чужой в этом мире, он пришелец! Рано или поздно он уйет, вернется в свой мир, и тогда… тогда ее некому будет защитить от придворных интриг, от коварства, от одиночества на троне! А я… — голос его надломился, полный ненависти к самому себе. — А я слаб. У меня нет сил спасти ее, нет сил быть рядом, когда это по-настоящему нужно. Да, Наруто-сама чему-то меня научил, но что толку? Я все равно никчемный, бесполезный… — Именно так, — раздался в дверях новый, спокойный и твердый голос. Все трое вздрогнули и обернулись. На пороге, в свете из коридора, стояла Карен Клавиус. Она выглядела усталой, на ее форме виднелись следы спешки и, возможно, борьбы, но осанка ее была по-прежнему безупречна, а взгляд — ясен и решителен. — Для начала я должна извиниться, — сказала она, сделав легкий, но глубокий поклон в сторону Тацуи. — Я не смогла убедить короля. Мои усилия оказались тщетны. — Карен… — выдохнул Тацуя, и в его глазах вспыхнула надежда, смешанная со страхом. — Что… что сейчас с Финой? Она в безопасности? — На данный момент — да. Наруто-сама охраняет ее. Он — стена, которую пока никто не решился штурмовать. Но стены, какими бы прочными они ни были, не могут заменить живое сердце и верную руку. — Почему… почему вы согласны, что братец слаб? — робко спросила Маи, защищая своего кумира. - Карен повернулась к ней, и на ее губах мелькнула печальная, понимающая улыбка: — Простите, что говорю напрямик, но это необходимо. Тацуя-сан, хоть Наруто-сама и обучил тебя некоторым умениям, в дипломатии, в искусстве придворной борьбы, в понимании всей сложности лунной политики — ты действительно слаб. Неопытен. Но, — она сделала паузу, глядя прямо на Тацую, — я могу сказать то же самое и о Фине. Она сильна духом, но одинока в своих принципах. Она видит цель, но не всегда видит подвох под ногами. Тацуя слушал, затаив дыхание. — Вам необходимо быть не двумя отдельными людьми, а одним целым, — продолжала Карен. — Двумя половинами одного щита. Поддерживать друг друга, дополнять слабости одного сильными сторонами другого. Только так вы оба станете по-настоящему сильны и непобедимы. Я убедилась в этом во время того испытания, что устроила вам ранее. Вместе вы были несокрушимы. По отдельности — уязвимы. - «Двое, как один…» — пронеслось в голове у Тацуи, и эта мысль, словно ключ, начала поворачивать что-то внутри него, открывая потайную дверь из тюрьмы собственного отчаяния. — К тому же, — голос Карен стал еще серьезнее, — я совершила большую ошибку. Не было никакого смысла отправляться к королю, не взяв с собой вас обоих. Теперь ситуация усугубилась. Меня объявили изменницей, и я сбежала. Я не могу гарантировать тебе безопасности на Луне. Более того, путь туда будет полон опасностей. Даже если так… — Она выпрямилась, и в ее глазах горел вызов. — Отправишься ли ты со мной, Тацуя-сан? Готов ли ты рискнуть всем, чтобы лететь туда, где тебя, возможно, ждут как врага, ради одного лишь шанса увидеть ее и встать рядом с ней? Тацуя медленно поднялся на ноги. Тень уныния и злости словно спала с его плеч. В его глазах, впервые за многие дни, зажегся не отраженный, а собственный, внутренний свет — свет того самого обещания, что он дал много лет назад маленькой девочке с луны. — Я пообещал Фине еще в детстве… — произнес он тихо, но так, что каждое слово было слышно отчетливо. — Обещал, что буду рядом, что защищу ее. А теперь… теперь я наконец могу выполнить это обещание не на словах, а на деле. В этот раз… — Он сделал шаг навстречу Карен, и в его позе появилась решимость, которой так недоставало минуту назад. — В этот раз я полечу на Луну. Не для того чтобы ждать, а чтобы самому увидеть Фину. Чтобы встать рядом с ней. Чтобы мы, наконец, стали тем «одним целым», о котором ты говоришь. И в эти слова, простые и лишенные пафоса, он вложил всю силу возрожденной воли, всю мощь любви, которая, пройдя через горнило отчаяния, закалилась, как сталь, и стала острее любого меча. На пороге дома, под холодным, безразличным светом уличного фонаря, Тацуя столкнулся с Саякой, только что вернувшейся со службы. Вид ее, обычно безупречный и собранный, в этот миг отразил целую гамму быстро сменяющихся чувств: усталость, смятение от полученных на совещании новостей, и — самое сильное — ошеломление. Ибо рядом с Тацуей стояла Карен Клавиус, человек, который по всем официальным сводкам должен был в этот момент томиться в лунной тюрьме. Ум Саяки, отточенный годами государственной службы, мгновенно проанализировал ситуацию: если Карен здесь, на Земле, и если она забирает Тацую, значит, на Луне случилось нечто, переворачивающее все расчеты, нечто, требующее отчаянных и немыслимых шагов. Тацуя, встретив ее взгляд, опустил глаза. В его позе читалась тяжелая, знакомая Саяке вина старшего брата, который вечно причиняет близким беспокойство. — Сестра… — начал он, и голос его был тих и неуверен. — Я всегда приносил тебе одни неприятности. С самого детства. И сейчас… не знаю, что еще сказать в свое оправдание. Саяка не дала ему договорить. Она сделала два быстрых шага вперед и, забыв о сдержанности, положенной главе семьи на людях, крепко, по-матерински обняла его. В этом объятии была не просто родственная любовь; в нем был безмолвный приговор всей той несправедливой ситуации, в которую он попал, и молчаливое благословение на его выбор. — Счастливого пути, мой младший брат, — проговорила она прямо ему в ухо, и голос ее дрогнул. — Тот брат, которым я всегда… всегда так гордилась. Из-за ее плеча появились лица Дзина и Самона, привлеченные шумом. Дзин, вечно ироничный, на этот раз был серьезен. Он хлопнул Тацую по плечу, и в его жесте была вся мужская солидарность. — Ты там, на той их Луне, задай жару, Тацуя-кун. По всем правилам. - Самон, более сдержанный, лишь кивнул, и в его обычно насмешливых глазах читалась неподдельная забота: — Как бы там ни было… береги себя. Возвращайся целым. И… не сомневайся. - Карен, наблюдая эту немую, но красноречивую сцену прощания, дала им несколько мгновений, а затем мягко, но настойчиво произнесла: — Тацуя-сан, нам пора. Каждая минута на счету. Тацуя еще раз взглянул на сестру, на друзей, на родной порог, впитав этот образ, как губка, — быть может, в последний раз. Затем решительно кивнул и последовал за Карен к темному, невзрачному автомобилю, который ждал их в тени. Дорога до космодрома прошла в молчании, но это было молчание не неловкости, а сосредоточенности, подобное тишине перед боем. На космодроме, среди громадных ангаров и суетящихся техников, Тацю отвели в подготовительный блок. Там его ждал облегающий, функциональный костюм для космических полетов — не парадный мундир, а рабочая, почти аскетичная одежда воина или исследователя. Переодеваясь, он чувствовал, как тяжелая, чужая ткань ложится на его тело, словно символизируя сбрасывание старой, земной кожи и принятие новой, неведомой судьбы. Затем он ступил в узкий, похожий на брюхо стальной рыбы, люк военного звездолета Карен. Внутри пахло озоном, металлом и строгой дисциплиной. Карен уже сидела в кресле пилота, ее пальцы бегло пробегали по панели управления, совершая последние проверки. Тацуя занял место рядом, пристегнулся. Через иллюминатор он видел, как огромные ворота ангара медленно раздвигаются, открывая черное, усыпанное звездами небо. Раздался нарастающий, всепоглощающий гул двигателей — звук, в котором была и мощь, и неизбежность. Тацю прижало к креслу невидимой, чудовищной силой. Звездолет, дрожа всеми своими стальными мускулами, оторвался от бетонной плиты, на мгновение завис, будто прощаясь, а затем рванул вверх, пронзая слои атмосферы. Давление, вибрация, огненное свечение за стеклом — и вот уже все стихло. На смену гулу пришла абсолютная, леденящая тишина невесомости. В иллюминаторе вместо голубого неба Земли раскинулась бездна космоса, а вдалеке, холодная и недостижимо близкая, висела Луна — не романтический месяц, а суровая, испещренная шрамами-кратерами планета-цель. Они летели. Не на прогулку, не с дипломатической миссией. Они летели навстречу неизвестности, навстречу опасности, навстречу женщине, которую он любил, и навстречу самому себе — тому, кем ему предстояло стать в этой титанической борьбе за право быть вместе. И в этой мчащейся сквозь пустоту стальной капсуле не было места сомнениям — лишь тихая, железная решимость и хрупкая, как хрусталь, но нерушимая надежда.