ВЛПВ

Он засел в кустах ровно под окном палаты и ждал когда погасят свет. Товарищ генерал конечно в своем праве, но закон что дышло, даже если это егоровские скрижали, сказанные с жуткой рожей. И, откровенно говоря, сейчас ему было плевать на благоглупости и приказы вроде «всем спать!». Темная, жутковатая взвесь внутри гасила любые сторонние сигналы. Кроме одного: «мне надо». Обычно Таманцев умел седлать этого беса и превосходно им управлял в целях успешности дела или просто чтоб поразвлечься. Пугал девчонок, вдруг становясь безумным, как весенняя лисица. Мог любую за полминуты уломать на отчаянные глупости. Впрочем, без особого результата. Всегда держал себя в руках, потому что он не абы кто, а человек воспитанный. Этот «человек воспитанный» был его талисманом от внутренних чертей. И работало. Он вдруг менялся в лице, становился из чумного беса, лелейным, даже слегка приторным кавалером. «Миль пардон, был не прав, вспылил, исправлюсь». Этот мгновенный переход из хаоса в идеальный порядок и был настоящим наслаждением. Его, Таманцева, личным спортом высоких достижений. Быстрее, выше, сильнее. В момент головокружительного трюка он как бы чувствовал себя невесомым и свободным, словно вовсе без тяжелого, неуклюжего туловища, от которого много не ждешь. Он становился на миг бестелесным духом, стихией и все такое… В общем, именно эта его манера все испортила. Обрушила разом весь его, хоть и шальной, но все же крепкий и стройный, мир. А он ведь заслужил эту победу, он заслужил головокружение и откровенно физическое удовольствие от самого себя и всех остальных! От того, что они все прокачали, что все как два и два… Как в пазы встало. И мразь эту фашистскую удалось до соплей напугать, и Паша… Паша — гений! Паша — лучший человек на земле… …сидел ведь, живой, и даже улыбался! На все отвечал, и, когда Таманцев его за плечи цапнул, тряхнул и полез целоваться, радовался, говорил что-то даже. Про «бабушку» повторял. А потом вдруг обмяк и безвольно, как-то мешковато завалился на бок пачкая траву кровью, за считанные минуты пропитавшей насквозь повязку. А дурак психованый Женя Таманцев все продолжил трясти за плечи. «Паша, Паша…» Идиот! Ведь был же в Москве на лекции по медпомощи, там же ему русским по белому профессор Звягинцев объяснял, что при травме головы должен быть полный покой. В первую очередь. Никаких резких движений. А он своими же погаными лапами… Таманцев приподнялся, заметив, что свет в палате погас, и бесшумно скользнул к окну, Поддел старую расшатанную фрамугу, она откинулась внутрь, сунул руку чуть не по плечо и открыл окно. «Мне надо» — Паша? — глухим шепотом с глупой надеждой, — Паша, ты как? Живой? Тонкая полоска света от фонаря расчертила белую гладь простыни. Ни движения. Таманцев слышал вообще только грохот собственного сердца, который отдавался в висках. «А если он умер?» От этой мысли пришла четкая уверенность, что завтра же — прошение на передовую. И никаких «но». «Не смогу я как раньше. Не потяну больше. А там хоть польза будет». Он подумал о собственной смерти, как о чем-то закономерном. Разумном и естественном. Не от слабости, а от полного отчаяния черного омута, в который потянуло его мертвое, бледное лицо Алехина. Еще один лик боли в его снах. И если другие были просто потерей, хоть и невыносимой, то Паша был еще и виной. Приговорив самого себя к расстрелу, Таманцев бесшумно опустился на колени рядом с койкой. Алехин, впрочем, был жив. Рука, какая-то слишком худая, едва не полупрозрачная, все же была теплой и мягкой. Таманцев подался вперед и ткнулся в нее разгоряченным лбом. — Прости меня, Паша. Звучало это ужасно жалко, глупо и никогда до сих пор он н чувствовал себя большим дураком. И большей развалиной. Но острая вина и ужасная, съедающая его изнутри тоска, все делали бессмысленным. Гордость, приличия, гонор этот вечный… Какая разница кем он там себя чувствует, в какой позе и каким образом? Все труха. «Смысла просто нет без тебя… Просыпаться и двигаться. Вот так, Паша, вот как оно все обернулось…» Он бы что угодно сделал, все бы отдал, последнее дыхание, жизнь даже, лишь бы прямо сейчас Алехин приоткрыл глаза, посмотрел удивленно и сонно, и спросил бы серьезно, тихо, но так вкрадчиво, что хочешь, не хочешь, а локаторы настроишь: «И что это вы устроили здесь, Евгений Александрович? Позируете для картины «Онегин у постели умирающего дяди?» И мир бы вернулся, и вселенная встала бы в пазы и заскрипела бы дальше, волоча за собой мириады звезд. «Я люблю тебя!» — сказал бы тогда Таманцев. Прямо, бессовестно, честно, как и стоило бы. Потому что, когда жизнь торжествует, никакие выкрутасы не работают, ничего нельзя выдумывать и врать. — Т-товарищ лейтенант, — внезапно раздалось откуда-то из темноты, — т-там обход, надо бы… Почему-то лицо Блинова проступившее из ночных теней показалось ему старым и суровым. — Давай через окно, только аккуратно, там внизу бочка для воды. — Видел. — Пошли тихонько, — Таманцев еще разок оглянулся на Пашу: а вдруг прямо сейчас очнется. Но худое, почти уже цвета простыни, лицо не меняло своего бесстрастного выражения, ни одна жилка не дрогнула. Глаза закрыты. Ни движения. Ничего. Сердце больно ухнуло куда-то вниз, соскочило со своего законного места. «Прости меня, ты только прости меня, Паша…»