Участь женщины

      23. Давайте обратимся к идеологическому оппоненту Чернышевского. Стоит сказать, что Достоевский пусть, конечно, и имел весьма контроверсивные взгляды, тем не менее над женским вопросом и судьбой женщины задумывался в весьма комплиментарном, как сейчас модно говорить, ключе. Впрочем, сам он себя называл писателем-реалистом, открещивался от регалий психолога — что ж, давайте посмотрим на реализм положения женщин с точки зрения ФМ.       24. В школе, в рамках разбора романа «Преступление и наказание», затем ещё много раз в интернете я слышал упрёк в адрес Сони Мармеладовой в духе «ну, тк, а чего ж она пошла в проститутки? можно было бы ещё куда-нибудь устроиться»... Я думаю, совершенно излишне было бы комментировать, насколько это замечание справедливо. Однако многие другие героини Достоевского, конечно, знали, что вообще-то деньги можно зарабатывать как-то иначе — например, давать уроки. Вот, девушка Оля из «Подростка», окончившая гимназию с серебряной медалью, живущая в бедности с матерью-вдовой в комнате, опубликовала в журнале объявление, чтобы давать уроки арифметики; пришла некая женщина, сказала, что там-то живут её племянницы, и им как раз нужны уроки; пошла Оля в назначенный день к назначенному месту, а там обнаружился бордель. Она пыталась вырваться, сбежать, но её держали, двери заблокировали, уговаривали; наконец, побили и выгнали: «не стоишь ты, шкура, в благородном доме быть... Ты сама к нам приходила проситься, благо есть нечего, а мы на такую харю и глядеть-то не стали!»... Через четыре дня она повесилась. Главная героиня повести «Кроткая», шестнадцатилетняя девушка-сирота, живущая с мерзкими тётками, которые намерены её продать, закладывает самые последние драгоценности, чтобы публиковать на эти деньги объявления в журнале: «Согласна на всё, и учить, и в компаньонки, и за хозяйством смотреть, и за больной ходить, и шить умею... без жалованья, из хлеба». К сожалению, всё безуспешно. От участи быть проданной грубому купцу её спасает сорокалетний ростовщик, которому она и закладывала вещи; он берёт её в жёны. Измучавшись в браке, она прыгает из окна...       25. Можно сказать, что реализм Достоевского не оставляет девушке, оказавшейся в затруднительном положении, шанса не быть оскорблённой: Дуня много терпит от Свидригайлова, Грушенька и её соперница Катерина тоже в прошлом натерпелись немало. Нельзя, впрочем, сказать, что у женщин из высшего общества жизнь безупречна; однако «высшее общество» — это если не частный случай, то по крайней мере совершенно другой вопрос.       26. Нельзя забывать о проституции, которая часто представляет собой достойное следствие нищеты. Соня Мармеладова в минуту тяжелейшего отчаяния и под жутким давлением пошла, почему-то, не на ПВЗ работать, не на какую-нибудь ещё должность, где она могла бы в 16 лет, без образования, обеспечить средствами шестерых человек, а на панель — отсюда путь ей был заказан: Амалия Ивановна, у которой квартировали Мармеладовы, быстро узнала об этом заработке и с предприимчивой энергичностью позаботилась о том, чтобы устроить Соню проституткой, передав её хозяйке публичного дома Дарье Францевне, которая уже давно положила в этом смысле на Соню глаз.              27. Достоевский замечает, что девушки могут быть втянуты в проституцию не только из-за безнадёжной нищеты. В четвёртой главе первой части «Преступления и наказания» Раскольников натыкается на девочку лет пятнадцати, пьяную, полуодетую: «вернее же всего где-нибудь напоили и обманули... в первый раз... понимаете? да так и пустили на улицу». Затем он заметил одного франта, который аккуратно высматривал и как бы ждал; заподозрив его в том, что он непременно хочет тоже её изнасиловать, Раскольников привлёк городового, дал ему двадцать копеек, чтобы он помог доставить девочку домой без происшествий. «Бедная девочка!.. — сказал Раскольников, посмотрев в опустевший угол скамьи. — Очнется, поплачет, потом мать узнает... Сначала прибьет, а потом высечет, больно и с позором, пожалуй, и сгонит... А не сгонит, так все-таки пронюхают Дарьи Францевны, и начнет шмыгать моя девочка, туда да сюда... Потом тотчас больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень честных и тихонько от них пошаливают), ну а там... а там опять больница... вино... кабаки... и еще больница... года через два-три — калека, итого житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с... Разве я таких не видал? А как они делались? Да вот всё так и делались... Тьфу! А пусть! Это, говорят, так и следует. Такой процент, говорят, должен уходить каждый год... куда-то... к черту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не мешать».       28. Проституция в Российской империи была легальна; проститутки были обязаны обменивать в полиции свои паспорта на специальные бланки, которые из-за своего цвета часто назывались жёлтыми билетами. Жёлтые билеты были нужны для того, чтобы осуществлять строгий санитарный надзор: каждая женщина, занятая в проституции, обязана была еженедельно осматриваться у специалиста на предмет венерических заболеваний. В остальном жёлтый билет имел те же функции, что и паспорт; по нему также можно было снимать жильё, однако хозяева могли по своему усмотрению отказать в квартире при виде билета, опасаясь за репутацию своего дома. К этим бюрократическим подробностям мы ещё вернёмся в третьей части.       29. Неравный брак, как альтернатива такому вот исходу, кажется всё-таки более предпочтительным. По крайней мере такой вариант менее травматичный, более стабильный. Конечно, он означает полную зависимость и нравственное самоубийство: даже если состоятельный жених не заявляет открыто, как Лужин, что его в браке с бедной девушкой привлекает именно вечная благодарность облагодетельствованной, это всё равно именно так. В экономическом смысле положение проститутки и женщины в таком браке ничем не отличается: «между теми, которые торгуют собой посредством проституции, и теми, которые продаются способом замужества, есть единственная разница — она в цене и длительности соглашения», — говорит лев и тигр Марро в «Половой зрелости»; Раскольников бы с ним согласился: «Сонечкин жребий ничем не сквернее жребия с господином Лужиным», только вот он имел в виду, опять же, нравственную сторону вопроса. Можно было бы заявить: ну, конечно, это неприятно, да только вот при безальтернативном выборе между нравственной свободой, которую нельзя ни потрогать, ни понюхать, ни измерить, и буквально жизнью, здоровьем, второе кажется намного важнее. Это справедливо; однако если так выходит, что из-за отсутствия нравственной свободы прыгают из окон или смертельно заболевают — мы вынуждены признать её значимость.       30. Как мы видим, материал, касающийся положения женщин, обширен; оно и понятно, тема невероятно плодотворная, благодатная. Где мы будем пытаться найти ошибку в модели, предложенной Чернышевским? Прямым ответом на роман «Что делать?» была повесть «Записки из подполья», написанная Достоевским в 1864 году; в ней автор тоже ставит цель изобразить портрет «человека современного». Подробно о том, что из себя представляет такой человек по мнению Достоевского, я написал в своём эссе «Подпольный герой»: в отличие от «порядочного человека» Чернышевского, подпольный человек патологически завистлив, самолюбив, пассивен, мстителен, ничтожен, уязвим. Он не способен вести полноценную жизнь, и потому вынужден в порядке компенсации предаваться постоянным фантазиям; если в реальности он незаметный, забитый серый сотрудник, то в своих мечтах он не меньше чем Чезаре Борджиа, Александр Македонский; если в реальности он целые месяцы и годы не может забыть нанесённого ему оскорбления, то в своих мечтах он способен организовать военный переворот, осадить город, завоевать мир. Конечно, если ему случится пофантазировать о женщине, то это будет не иначе как трогательная история спасения самой благородной, самой чуткой и, конечно же, очень красивой девушки от самой чудовищной катастрофы; история, в которой он в самый последний момент, как за секунду до взрыва, спасёт её и даст ей всё, о чём она только могла когда-то мечтать, ничего для себя, конечно, не требуя, и ничего не получая; история, прочитав которую даже Чернышевский, смахнув слезу, сказал бы: это невозможно!       31. Имени главного героя «Записок из подполья» ни разу не называется, поэтому при обсуждении этой повести его называют просто «подпольный человек»; мне это не совсем удобно, поэтому с позволения читателя я дам ему имя Андрей Якимов. Итак, судьба дала Якимову шанс реализовать описанную последней фантазию: спасти несчастную женщину. Вот что было: школьные приятели Якимова решили собраться по случаю назначения одного из них на высокую должность; Якимов на эту встречу приглашён не был, но про неё прознал и напросился. На самой встрече атмосфера была напряжённая, как и на любой встрече с нежеланным гостем; конечно, с ним обходились не слишком почтительно и, оскорбив его напоследок, уехали без него в публичный дом. Якимов очень тяжело переживал оскорбления, и в этот раз терзался ужасно; он придумал, как стоило бы ему остроумно ответить, и спустя какой-нибудь час он принял решение — поехал вслед за своими обидчиками.       32. Вся эта экспозиция нужна здесь для того, чтобы знать, в каком состоянии Якимов прибыл в дом терпимости. Обидчиков своих, конечно, он не застал; зато, чтобы, видимо, не объявляться здесь просто так, решил воспользоваться этим заведением по его прямому назначению. Он выбрал Лизу.       33. Проститутка, конечно, обязана слушать; в случае с Якимовым это идеальный собеседник. Сначала он, чтобы установить над ней (видимо, в порядке компенсации нанесённого ему ранее оскорбления) нравственное доминирование, рассказал ей, как тем же утром хоронили проститутку, совершенно небрежно, в водянистой могиле; затем он стал ей описывать идиллическую картину семейной жизни, в которой все счастливы и радуются каждому новому дню, и даже ссоры бывают в радость и так далее. «Картинками, вот этими-то картинками тебя надо!». Лиза, конечно, была этими рассказами тронута, но в качестве защиты решила уколоть Якимова, что он разговаривает, как будто читает по книжке. Самолюбие Якимова не позволило ему рассмотреть в этой насмешке защиту, и он решил Лизу нравственно уничтожить.       34. Он начал объяснять ей, что из себя представляет её будущее. Во-первых, из проституции она не выйдет никогда — конечно, она уже и теперь должна хозяйке. Да и что значит, в нравственном смысле, быть проституткой? Возможно, где-то на свете есть один молодой человек, тонко чувствующий, благородный, верный; встреть он Лизу где-нибудь ещё, он бы влюбился, он бы навеки пошёл за ней, хоть в свои хоть в чужие дали, он бы всё отдал, чтобы добиться её расположения... Быть проституткой — значит это самое расположение, которое стоит настолько дорого, предоставлять каждому первому, который будет с ней обращаться, как с вещью, хотя сам, может быть, двух грошей дырявых не стоит. Во-вторых, через несколько лет её красота, её востребованность упадёт, и её прогонят из борделя; она пойдёт в место похуже, но через время будет вынуждена уйти и оттуда, и окажется в конце концов на Сенной. Там её будут бить; конечно, ей это будет тяжело, она расплачется, и её выставят на улицу, раздетую, избитую, из носа будет литься кровь; она будет сидеть на ступеньках, плакать, а прохожие будут над ней смеяться. «Нет, Лиза, счастье, счастье тебе, если где-нибудь там, в углу, в подвале, в чахотке поскорее помрешь». Умрёт она, конечно, в любом случае, и, мёртвая, станет лишним грузом. Будут её небрежно, ворча, нести до мокрой ямы, бросят там её кое-как, закопают, и всё: никто не всплакнёт, не вздохнёт, никто не станет её вспоминать, как будто и не жила никогда; и станет она потом, когда мёртвые встают, колотиться в крышку: «Пустите, добрые люди, на свет пожить! Я жила — жизни не видала, моя жизнь на обтирку пошла; ее в кабаке на Сенной пропили; пустите, добрые люди, еще раз на свете пожить!..»       35. «Нравственно уничтожить» Лизу, конечно, этим некрологом ему удалось. «Она лежала ничком, крепко уткнув лицо в подушку и обхватив её обеими руками. Ей разрывало грудь. Все молодое тело ее вздрагивало, как в судорогах. Спершиеся в груди рыдания теснили, рвали ее и вдруг воплями, криками вырывались наружу». Якимов спешно собрался, дал ей свой адрес и ушёл.       36. Наутро, протрезвев, хорошенько всё вспомнив, он испытал сильнейшее отчаяние. Конечно, больше его занимало собственное поведение среди школьных приятелей, но и потенциальный визит Лизы его сильно измучил. «Что, если она придет? — думал я беспрерывно. — Ну что ж, ничего, пусть и придет. Гм. Скверно уж одно то, что она увидит, например, как я живу. Вчера я таким перед ней показался... героем... а теперь, гм!». Однако прошло ещё три дня, а она так и не приходила, и Якимов стал успокаиваться. Ему примечталось следующее.       37. «Я, например, спасаю Лизу, именно тем, что она ко мне ходит, а я ей говорю... Я ее развиваю, образовываю. Я, наконец, замечаю, что она меня любит, страстно любит. Я прикидываюсь, что не понимаю (не знаю, впрочем, для чего прикидываюсь; так, для красы, вероятно). Наконец она, вся смущенная, прекрасная, дрожа и рыдая, бросается к ногам моим и говорит, что я ее спаситель и что она меня любит больше всего на свете. Я изумляюсь, но... „Лиза, — говорю я, — неужели ж ты думаешь, что я не заметил твоей любви? Я видел все, я угадал, но я не смел посягать на твое сердце первый, потому что имел на тебя влияние и боялся, что ты, из благодарности, нарочно заставишь себя отвечать на любовь мою, сама насильно вызовешь в себе чувство, которого, может быть, нет, а я этого не хотел, потому что это... деспотизм... Это неделикатно. Но теперь, теперь — ты моя, ты мое созданье, ты чиста, прекрасна, ты — прекрасная жена моя.

И в дом мой смело и свободно

Хозяйкой полною войди!“

      Затем мы начинаем жить-поживать, едем за границу и т. д., и т. д.»       38. Но Лиза всё-таки приходит. «Я стоял перед ней убитый, ошельмованный, омерзительно сконфуженный и, кажется, улыбался, всеми силами стараясь запахнуться полами моего лохматого, ватного халатишки». Ненависть к себе он проецирует на Лизу. Он ненавидит её за то, что она пришла, что она застаёт его в таком прозаическом виде. Впрочем, как вы уже видите, мой пересказ наполовину состоит из цитатных фрагментов, и это не потому, что я вдруг настолько обленился; просто Достоевский пишет предельно чётко, как про самого себя, и этой чёткости не хочется растерять. Вот монолог, которым подпольный человек одаряет Лизу — вместо утопического социализма, вместо ревнивой невесты, вместо хрустального дворца:       39. «Спасать! от чего спасать! Да я, может, сам тебя хуже. Что ты мне тогда же не кинула в рожу, когда я тебе рацеи-то читал: «А ты, мол, сам зачем к нам зашел? Мораль, что ли, читать?» Власти, власти мне надо было тогда, игры было надо, слез твоих надо было добиться, унижения, истерики твоей — вот чего надо мне было тогда! Я ведь и сам тогда не вынес, потому что я дрянь, перепугался и черт знает для чего дал тебе сдуру адрес. Так я потом, еще домой не дойдя, уж тебя ругал на чем свет стоит за этот адрес. Я уж ненавидел тебя, потому что я тебе тогда лгал. Потому что я только на словах поиграть, в голове помечтать, а на деле мне надо, знаешь чего: чтоб вы провалились, вот чего! Мне надо спокойствия. Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить. Знала ль ты это, или нет? Ну, а я вот знаю, что я мерзавец, подлец, себялюбец, лентяй. Я вот дрожал эти три дня от страха, что ты придешь. А знаешь, что все эти три дня меня особенно беспокоило? А то, что вот я тогда героем таким перед тобой представился, а тут вот ты вдруг увидишь меня в этом рваном халатишке, нищего, гадкого. Я тебе сказал давеча, что я не стыжусь своей бедности; так знай же, что стыжусь, больше всего стыжусь, пуще всего боюсь, пуще того, если б я воровал, потому что я тщеславен так, как будто с меня кожу содрали, и мне уж от одного воздуха больно. Да неужели ж ты даже и теперь еще не догадалась, что я тебе никогда не прощу того, что ты застала меня в этом халатишке. Ты, одна ты за все ответить должна, потому что ты так подвернулась, потому что я мерзавец, потому что я самый гадкий, самый смешной, самый мелочной, самый глупый, самый завистливый из всех на земле червяков, которые вовсе не лучше меня, но которые, черт знает отчего, никогда не конфузятся; а вот я так всю жизнь от всякой гниды буду щелчки получать — и это моя черта! Да какое мне дело до того, что ты этого ничего не поймешь! И какое, ну какое, какое дело мне до тебя и до того, погибаешь ты там или нет? Да понимаешь ли ты, как я теперь, высказав тебе это, тебя ненавидеть буду за то, что ты тут была и слушала?»       40. Конечно, это очень глубокий, неисчерпаемый монолог, бесконечный монолог; из одного этого монолога можно вывести не только, в общем-то, всю психологию Достоевского, а целое философское направление... Но мы занимаемся конкретным вопросом, и по существу этого вопроса мы видим в этом фрагменте вот что: провал спасительной акции обусловлен не какой-то ошибкой в идее Чернышевского — она безупречна; — а в самой сути человека, который на самом-то деле слабее и ниже, чем Лопуховы. В «Подпольном герое» я исходил из допущения, что многие люди, если не большинство, нашли бы весьма жизненными те или иные ситуации, состояния из истории подпольного человека; я не был бы так смел в своём допущении, если бы не слышал это от буквально каждого, кто прочитал эту повесть. В целом, конечно, подпольный человек вызывает к себе отвращение, ассоциироваться с ним нет никакого желания, но он говорит: «Что же собственно до меня касается, то ведь я только доводил в моей жизни до крайности то, что вы не осмеливались доводить и до половины, да еще трусость свою принимали за благоразумие, и тем утешались, обманывая сами себя».       41. Достоевский в своей повести спорит с «разумным эгоизмом» Чернышевского, и превращает его торжественную эмансипацию в трагедию и фарс. Однако делает ли он вердикт? Как будто из одной казуистики, из записок «одного лица», сколь бы тысячелико оно ни было, не следует, что описанный в предыдущей главе проект совершенно нереален. Характеры действительно бывают разные, и среда влияет по-разному, она сама по себе неоднородна. Тут важнее вот что: Лопухов был просвещён и был носителем прогрессивных идей, а подпольный человек — нет. Фантазии — фантазиями, а характер — характером, но самое главное — это методология и идейное содержание. Нужна более исчерпывающая иллюстрация.