Участь женщины

      42. Давайте немного передохнём и сами пофантазируем. Давайте представим себе молодую девушку, которая ещё будучи девочкой была продана своими родителями в публичный дом; здесь она в течение долгих лет, длящихся бесконечность, вынуждена терпеть бесправие, грубость, ругань, унизительные медицинские осмотры, а каждую ночь она, отыгрывая участие, принимает у себя мужчин, которым бог послал на это дело два рубля; такой вот жизнью она живёт и будет жить до тех пор, пока один из клиентов не заразит её сифилисом, пока её не выгонят из борделя, пока она не умрёт на улице, как бездомная собака.       43. Почему мы представляем себе такой кошмар? Почему бы нам не представить себе лучше домик у ручья, полянку, лесок, в поле каждый колосок? Как бы нам ни хотелось, игнорировать статистику невозможно: в 1893 г. проституток по России числилось 15 103 в домах терпимости, и 19 542 одиночек; задержанных по подозрению в тайной проституции - 14 258, всего 48 903. Считалось, что на самом деле промышляло развратом 100 000, может даже более 200 000 женщин. В конце ХIХ - начале ХХ в. в Санкт Петербурге насчитывалось примерно 5 000 поднадзорных, не менее 35 000 тайных и минимум 10 000 содержанок, т.е. не менее 50 000 проституток. В 1900 г. население города определялось в 1 400 000 человек, следовательно, проститутки составляли 3,6 % всех жителей, примерно 11% всех взрослых женщин*... Закрыть глаза, свернуться клубочком и притвориться, что этого нет, не получится; отмахнуться, что весь этот процент состоит исключительно из утративших всякие моральные ориентиры женщин, достойных только презрения или безразличия, мы тоже, допустим, не способны.       44. Но представим ещё себе вот что: мы, сами, каким-то образом узнали про эту девушку и про её бедственное положение, и значит, что мы можем ей помочь. Разве у нас не возникло бы такой мысли, такого желания? Вспомните, как приятно помогать хорошим людям, хоть в чём-либо... Эволюционисты XIX века, взять того же Кропоткина, писали, что в этом приятном чувстве проявляется в человеке инстинкт общения, который вообще в той или иной степени свойственен высшим животным; я уверен, хоть и не обладаю в этом вопросе достаточной фактологической базой, что и с точки зрения современного физикализма это очень хорошо объясняется. Итак, если оказывать самую пустяковую помощь бывает так приятно, то каков же должен быть восторг от той помощи, которую мы могли бы оказать этой бедной девушке, вытащив её из этой ямы!       45. И совершенно прав Лопухов: ну конечно, нам самим было бы приятно это делать; нам самим было бы хорошо от того, что мы делаем хорошее дело, что, значит, не напрасно родились на белый свет. Потому и совершенно не нужно быть перед нами в вечной благодарности: мы этого не просим, мы не для этого совершаем такие дела, и нам это, в конце концов, не нужно.       46. С этого я мог бы начать. Каждому мальчику приходилось хотя бы раз фантазировать, как он героически спасёт свою какую-нибудь там одноклассницу во время вооружённого нападения на школу, или совсем незнакомую девушку убережёт от беды в тёмной подворотне — это универсальный мужской опыт; конечно, и такой вот спасительный сценарий нет-нет да и посещал многих молодых людей в пору их нежной романтической юности. Если бы я предложил такую фантазию в самом начале, то мог бы особенно расположить читателя (читательница тоже, пожалуй, была бы тогда расположена иначе, но не поручусь); но я поместил её после сказания о подпольном человеке с очевидной целью: теперь эта фантазия отталкивает. Зная, что в таком же ключе фантазировал подпольный человек, мы испытываем какое-то неясное неприятное чувство; при таком раскладе значительно труднее признать свою принадлежность к этому опыту, его наоборот начинаешь стыдиться и желаешь от него отречься.       47. Вспомните стихотворение Пушкина «Демон»; в нём молодого лирического героя, искренне влюблённого в жизнь и испытывающего самые трепетные наслаждения от слияния с прекрасным и вечным, в один момент начинает тайно посещать «какой-то злобный гений» и разбивает его сердце презрительными разоблачениями любви, свободы и вообще всего «прекрасного и вечного», что только есть. Если бы был такой новый Лопухов, вдохновлённый и окрылённый, решившийся положить часть своей жизни на спасение упомянутой нами несчастной девушки, тогда какой-то злобный гений стал бы ему говорить: «оглянись, что ты делаешь? Ты желаешь тиранствовать и нравственно доминировать; ты извлекаешь человека из бедственного положения, чтобы он всю жизнь тебя боготворил и в рот тебе заглядывал. Предприятие, которое ты задумал, потребует от тебя больших жертв — неужели ты действительно не потребуешь компенсации? готов поклясться Статуей Свободы? Я тебе помогу: попробуй сделать какой-нибудь дорогой подарок человеку, пусть тебе очень приятному, совершенно тайно, так, чтобы он никак не мог догадаться, что подарок от тебя. Проверь, надолго ли тебя хватит... Сможешь ли ты ничего не требовать, не ожидать от человека, которому спас жизнь?», — или что-то в таком духе, а потом бы пошёл пить чай в своё подполье.       48. Но мы обозначили в предыдущей части: развитость и прогрессивные идеи — это очень много, это важно. Сомнение, страхи, волнение — всё это, конечно, может присутствовать, тем более в таком деле; но ведь убеждения сильнее. Идея имеет настолько несокрушимую силу, что даже последнего ипохондрика и тревожника заставила убить двух женщин топором и ограбить; неужели не найдётся тот, кому идея поможет одну женщину спасти? Такой нашёлся; но прежде чем повести разговор о нём, надо обстоятельно поговорить о Яме.       49. Яма — это городок, вымышленный Куприным в его одноимённой повести, законченной в 1916 году. «К концу XIX столетия обе улицы Ямы — Большая Ямская и Малая Ямская — оказались занятыми сплошь, и по ту и по другую сторону, исключительно домами терпимости. Частных домов осталось не больше пяти-шести, но и в них помещаются трактиры, портерные и мелочные лавки, обслуживающие надобности ямской проституции». Публичные дома тут разные: в одном, Треппеля, всё роскошнее некуда: и интерьер, и буфет, и женщины; час в нём стоит три рубля; в двухрублёвых заведениях — Софьи Васильевны и Анны Марковны — обстановка беднее; остальные дома — рублёвые, а также есть заведения, где берут пятьдесят копеек и меньше — там уже совсем грязно, скверно и «женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин».       50. Контингент, то есть потребитель — самый разнообразный: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие искусственных возбуждений, и мальчики — кадеты и гимназисты — почти дети; бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и молодожены, и влюбленные женихи, и почтенные профессоры с громкими именами, и воры, и убийцы, и либеральные адвокаты, и строгие блюстители нравственности — педагоги, и передовые писатели — авторы горячих, страстных статей о женском равноправии, и сыщики, и шпионы, и беглые каторжники, и офицеры, и студенты, и социал-демократы, и анархисты, и наемные патриоты... Приходят свободно и просто, как в ресторан или на вокзал, сидят, курят, пьют, судорожно притворяются веселыми. Иногда внимательно и долго, иногда с грубой поспешностью выбирают любую женщину и знают наперед, что никогда не встретят отказа.       51. Сюжет повести связан с двухрублёвым заведением Анны Марковны, сухой старухи, готовящейся передать свои полномочия жестокой экономке Эмме Эдуардовне, регулярно бьющей девушек. Здесь можно обратить внимание на уже знакомую, казалось бы, странность: женщины эксплуатируют женщин. На самом деле, это было действительно явлением распространённым; часто так случалось, что места экономок, а в последствии и хозяек публичных домов занимали особенно предприимчивые из самих проституток.       52. Девушки, работающие в этом доме, каждая в отдельности представляет интерес; вообще, честно говоря, в пересказе этой повести очень трудно быть сдержанным, хочется поделиться всем, чем поделился с нами Куприн. Тем не менее, понимая масштаб, который я не должен преодолевать, я упомяну лишь о двух девушках — о Жене и Любе.       53. Женя — умная, циничная, насмешливая девушка, много читает. Она ненавидит то, в каком качестве живёт: «меня из человека, равного всем, не глупее всех, кого я встречала, сделали половую тряпку, какую-то сточную трубу для их пакостных удовольствий». Она ненавидит посетителей борделя:       54. «Ах он, хам этакий, хамло несчастное! Да я бы взяла его, поганца старого, за ухо, да подвела бы к зеркалу и показала бы ему его гнусную морду. Что? Хорош? А как ты еще будешь лучше, когда у тебя слюни изо рта потекут, и глаза перекосишь, и начнешь ты захлебываться и хрипеть, и сопеть прямо женщине в лицо. И ты хочешь за свой проклятый рубль, чтобы я перед тобой в лепешку растрепалась и чтобы от твоей мерзкой любви у меня глаза на лоб полезли? Да по морде бы его, подлеца, по морде! До крови!»       55. Обличает она и «спасителей»: «Знаю я вас! Чулки тебе штопать? На керосинке стряпать? Ночей из-за тебя не спать, когда ты со своими коротковолосыми будешь болты болтать? А как ты заделаешься доктором, или адвокатом, или чиновником, так меня же в спину коленом: пошла, мол, на улицу, публичная шкура, жизнь ты мою молодую заела. Хочу на порядочной жениться, на чистой, на невинной...» Вообще, все эти вещи про увезу, спасу, будешь вести полноценную жизнь проституткам говорили через раз всякие клиенты, и они привыкли игнорировать таких вот Якимовых.       56. Однако спаситель всё же явился. Нам уже нетрудно будет представить компанию студентов, имеющих самые передовые взгляды: марксисты, анархисты, революционеры. Насчёт проституции, разумеется, у них особенное мнение; его выражает один из них, профессор Ярченко: посещение публичного дома, по его выражению, — это тройная подлость: «перед несчастной глупой женщиной, которую я подвергаю за свой поганый рубль самой унизительной форме рабства; перед человечеством, потому что, нанимая на час или на два публичную женщину для своей скверной похоти, я этим оправдываю и поддерживаю проституцию; и, наконец, это подлость перед своей собственной совестью и мыслью. И перед логикой». Тем не менее, приятели решили-таки посетить один из домов в Яме — необязательно ведь пользоваться его услугами? Они решили приехать и увидеть своими глазами самое, как говорится, дно — как исследователи. В качестве объекта исследований был выбран дом Анны Марковны; профессор Ярченко негодовал, почему бы, мол, не выбрать трёхрублёвый дом Треппеля? «там хоть девушки покрасивее»... Впрочем, через самое короткое время Ярченко поехал именно туда.       57. А вот Лихонин, один из студентов, остался. Выяснилось, что он приехал в это место с прямой целью: «Может быть, — почем знать? Может быть, мне удастся спасти хоть одну живую душу...» Лихонин, конечно, боялся насмешек, непонимания, и всё это получил сполна — и тем не менее был настроен решительно. Он сделал предложение Жене: её ответ я привёл чуть выше; затем он с тем же предложением обратился к Любе. «Не на содержание, Люба... Просто хочу помочь тебе...» Люба тоже поглумилась над такой наивностью, и посмотрела на Женю, которую безмерно уважала и которой доверяла, за подтверждением; однако Женя, в конце концов, видимо, поверила, или по крайней мере допустила, что Лихонин говорит это всё искренне — и что спасёт, и что будет к ней относиться как к сестре, что пальцем не тронет и так далее. И Люба поехала.       58. Первые... часа два — Лихонин очень гордился своим таким поступком. «Хорошо им говорить об ужасах проституции, говорить, сидя за чаем с булками и колбасой, в присутствии чистых и развитых девушек. А сделал ли кто-нибудь из коллег какой-нибудь действительный шаг к освобождению женщины от гибели? Ну-ка? А то есть еще и такие, что придет к этой самой Сонечке Мармеладовой, наговорит ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не доведет до слез, и сейчас же сам расплачется и начнет утешать, обнимать, по голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы, ну, и известно что! Тьфу! А вот у него, у Лихонина, слово с делом никогда не расходится», — так он рассуждал. Пока он вёз Любу до своего дома на извозчике, он всё расписывал, как они будут жить, натурально как брат с сестрой, и будет у них всё происходить в атмосфере некой коммуны, и поставит он её на ноги, научит жизни...       59. — Ну, вот мы и дома, — сказал студент. — Стой, извозчик!       А когда расплатился, то не удержался, чтобы не произнести патетически, с рукой, театрально протянутой вперед, прямо перед собой:

И в дом мой смело и спокойно

Хозяйкой полною войди!

      60. Лихонин жил в этаком студенческом общежитии. Первым он представил Любу своему другу Нижерадзе; тот, выслушав рассказ Лихонина, спросил, понятно на что намекая, про швейную машинку. «Всегда, душа мой, так в романах. Как только герой спас бедное, но погибшее создание, сейчас же он ей заводит швейную машинку». Лихонин положил Любу на свою кровать, а сам пошёл прогуляться; на улице, ранним утром, было какое-то гуляние, песни, пляски — студент развеялся, проветрился, и вернулся домой. А там — Люба... Он её разбудил, и между ними произошло то, чего, как он всем подряд пообещал, между ними никогда быть не должно.       61. «С душевной болью, со злостью и с отвращением к себе, и к Любке и, кажется, ко всему миру, бросился Лихонин, не раздеваясь, на деревянный кособокий пролежанный диван и от жгучего стыда даже заскрежетал зубами». Он, впрочем, нашёл в себе некоторые силы себя успокоить: «Все равно, — упрямо твердил он сам тебе, — раз я обещался, я доведу дело до конца. И, конечно, то, что было сейчас, никогда-никогда не повторится! Боже мой, кто же не падал, поддаваясь минутной расхлябанности нервов?» Но самая страшная и роковая мысль посетила его голову: «Но все-таки черт бы побрал весь сегодняшний идиотский день, и мой собственный нелепый рыцарский порыв! Точно, в самом деле, все это было не из действительной жизни, а из романа „Что делать?“ писателя Чернышевского»...       62. Можем представить, какая жизнь теперь началась у бедняги Лихонина. С одной стороны, до него медленно но верно доходит, тяжкий груз подвига, на который он решился, ему не по силам. С другой стороны, он уже преодолел точку невозврата, и теперь во что бы то ни стало должен довести дело до конца. А дело было не из лёгких. Как мы помним, у проституток, а стало быть и у Любы, жёлтый билет — его первым делом нужно поменять в полиции обратно на паспорт. Этот бланк, жёлтый билет, находился в рабстве у Эммы Эдуардовны, экономки; Лихонину предстояло его выкупить. Ехал он в дом Анны Марковны в непрерывных терзаниях: «Боже! зачем я это сделал?», но «раз сделал, раз сказал, то доведу до конца»; а потом опять: «да не хочу ведь, и всё, перед кем я тут ответ держу? ну, отправлю Любку обратно, и кто мне что сделает? не я ли господин своей жизни?»...       63. Экономка говорила: «от души желаю вам на любовь и дружбу, но только вы потрудитесь сказать этой мерзавке, этой Любке, чтобы она не смела сюда и носа показывать, когда вы ее, как собачонку, выбросите на улицу. Пусть подыхает с голоду под забором или идет в полтинничное заведение для солдат!» Лихонин злился, требовал билет; чтобы получить его, он должен был отдать все долги Любы, которых было больше пятисот рублей... кроме того, Лихонин посмотрел в её расчётной книжке, сколько она зарабатывала. «Боже мой! — с омерзением, с ужасом подумал Лихонин, — двенадцать человек! В одну ночь!» В конце концов, он дал половину наличными деньгами, половину векселем, и-таки получил жёлтый билет Любы, а вместе с ним благословение: «Теперь я должна вам сказать, что ваша Любка дрянь, воровка и больна сифилисом! У нас никто из хороших гостей не хотел ее брать, и все равно, если бы вы не взяли ее, то завтра мы ее выбросили бы вон! Еще скажу, что она путалась со швейцаром, с городовыми, с дворниками и с воришками. Поздравляю вас с законным браком!»       64. В полицейском участке Лихонин выменял билет Любы на её паспорт за взятку в двадцать пять рублей.       65. Я не буду подробно описывать, что из себя представляла их дальнейшая совместная жизнь. Конечно, Люба искренне полюбила Лихонина; Лихонин же утвердился в своей ненависти. Его тяготило присутствие девушки, она ни на что не годилась, была глупа, неудобна и ему мешалась — он хотел от неё избавиться. В просвещении Любы активное участие проявляли друзья Лихонина, в особенности один Симановский. Этот Симановский прикипел к Любе, всячески пытался её совратить, но она резко ему отказывала, ссылаясь на свою искреннюю верность Лихонину. Последний узнал, что она нравится Симановскому, и решил это использовать. В один момент, когда Симановский особенно настырно лез к Любе, Лихонин как бы случайно появился в комнате и разыграл как бы ревность: «Да! Я всего ожидал, только не этого. Тебе я извиняю, Люба, — ты пещерный человек, но вы, Симановский...» Он оставил Любе 50 рублей, демонстративно передал её судьбу в руки Симановскому и скрылся, малодушно покинул город в этот же день.       66. Люба оставалась в гостиницах, на частных гостиницах, и везде находились вербовщицы, совращавшие её вернуться в профессию. Несмотря на паспорт, все в ней каким-то образом угадывали бывшую проститутку, и не давали комнат; наконец, когда её окончательно выгнали с вещами на улицу, она вернулась в дом Анны Марковны, просить прощения и проситься обратно.       67. Вот, перед нами итоговый вариант, со всеми оговорками: просвещённый студент, носитель прогрессивных идей, способный к высоким порывам; и бедная девушка, ставшая жертвой совершенно бесплодного, беспощадного эксперимента одного малодушного, подпольного человека. Можем ли мы приступить к оформлению вывода? А вывод, по-моему, невозможен, и вывести тут нечего. Мы только рассмотрели три случая, три примера реализации патерналистской стратегии. Из казуистики общее правило вывести невозможно, или первый самолёт не пролетел всего несколько метров? Как по мне, нет в романе Чернышевского чего-то исключительно запредельного, как и нет в повестях Достоевского и Куприна чего-то исключительно неизбежного. Всё это невероятно важно и приятно читать, исследовать, давать ту или иную оценку — и вновь и вновь искать ответы на волнующие вопросы.