Революция Синей Крови

Винсент и Жозеф остановились у высокой, красивой и ветвистой ограды. Вокруг большого, светящегося изнутри Казино росли деревья, среди которых мелькали пёстрые птички и белки. По бордовой коре ползали крупные жуки с зелёными панцирями, отливавшими золотистым блеском, мимо них молниеносно проскальзывали ящерицы с жёлтыми хвостиками. Фасад Казино был тёплого лимонного цвета, а лепнина на нём выстраивалась в фигуры причудливых зверей, рыб, цветов и птиц. Крылья здания поблёскивали между листвой горящими окнами. Винсент и Жозеф вошли в сад, скрипнув воротами. Днём он открывался для посетителей, но большинство людей боялось заходить. Страх перед одним из самых богатых бизнесменов города перебарывал желание прогуливаться по тенистым прохладным дорожкам и любоваться заморскими цветами, которые как нельзя хорошо прижились в жирной плодородной земле. Жозеф с подозрением оглядел сад. Он поднял руку и попытался пустить вверх слабую искру. Защитное поле не дало ему это сделать. —Небось, после вчерашнего усилил, — заметил Винсент. Они встали у входных дверей. Помявшись, Жозеф дёрнул ручку, однако двери оказались слишком тяжёлыми. Он схватился за неё покрепче и начал тянуть на себя, пока Винсент не прервал его: —Вот же кнопка. Жозеф недовольно буркнул: —Я просто проверял свои силы. Он нажал на кнопку, и по ту сторону раздался звонок. Вскоре зацокали шаги, дверь приоткрылась, и наружу высунулось... Поросячье рыло. Невысокий, толстый и пушистый демонёнок недоверчиво уставился на Винсента и Жозефа снизу вверх. —Билеты? — пискнул он. Винсент и Жозеф переглянулись и достали удостоверения. —Мы следователи. Впусти, пожалуйста. Есть дело к твоему хозяину, — проговорил Винсент. Демонёнок мгновения сомневался, потом хрюкнул и впустил их. Жозеф рассматривал его, когда их вели по приятно пахнущим, тёплым и светлым коридорам с дорогими тканевыми обоями. Впервые этих странных вычурных существ по ошибке призвали лет двести назад, и с тех пор их стали использовать как рабочую силу. Демонята служили за плату, составляли договоры и ничего не рассказывали о себе. Никто не знал, кто они, откуда они, почему они являются разумными, но из-за их умопомрачительного трудолюбия эти вопросы быстро отошли на задний план. Изначально демонята имели непривлекательную и пугающую внешность, однако по просьбе они изменили облик и сегодня работали на складах и заводах, в библиотеках и казино. Демонёнок замедлился у входа в главный зал и обернулся на Винсента и Жозефа. В маленьких глазках-бусинках всё ещё отражались сомнения. —В зале идите строго за мной. Мы не должны мешать гостям, — пропищал он и деловито потёр рыльце трехпалой лапкой. Он надавил на двери, и коридор залил яркий свет. Главный зал был по-настоящему гигантским. В потолок уходили колонны из чёрного мрамора, у стен теснились автоматы, круглые столы и резные стулья. Пол был рассечён шахматной плиткой, и на него капало вино и шампанское из бокалов громко говорящих и смеющихся гостей. Со всех сторон слышался цокот копытц. Разодетые, причёсанные, несущие по три-четыре подноса, сновали демонята. Они шустро подбегали к тем, у кого заканчивались напитки, маленькими зубастыми ртами цепляли купюры ценой в тысячу "душ" и подавали искрящиеся в свете огромных люстр бокалы. Браслеты и бусы звенели на их длинных рожках и хвостах, а униформа лоснилась шёлковым блеском. Винсент, Жозеф и проводник направились к двум разветвлённым лестницам, под которыми прятался первый этаж, и, поднявшись, увидели ещё более роскошное зрелище. Жозеф съёжился, облизал губы и стал рассеянно скользить взглядом по узорам на дорогих коврах. Он чувствовал себя маленьким жучком, над которым нависает ботинок: так сильно давила пышность, несвойственная гетто. К стеклянной крыше, за которой виднелись большие, как хлопья пены, облака, окрашенные в сизые цвета, тянулись инсулийские и ньюдовские пальмы, росшие в крупных расписных горшках. У колонн, идущих стройными рядами, стояли игральные столы. На них высились стопки фишек, а посередине зала лились чистой магией три фонтана. Вокруг них сидели десять демонят, по билетам пропускавших богато и безвкусно одетых гостей и выдававших им золотые бокалы. Проводник жестом приказал Винсенту и Жозефу остановиться и подошёл к другому демонёнку. Тот был толще и выше, короткое, но мощное тельце обтягивала красная униформа, рукава которой вились золотой вышивкой, и на копытах его сияли начищенные подковы. Рыльце с толстыми, как булки, щеками выражало крайнюю степень самодовольства и гордости. На груди блестел бейдж с именем «Рори». —Эти, кхм, господа желают видеть хозяина, — первый демонёнок с заметным неудовольствием указал на Винсента и Жозефа. Рори закатил глаза. —И ты их впустил? — менее пискляво процедил он. Когда Винсент помахал удостоверением, Рори пожал пушистыми плечами с каштановым мехом и повернулся в сторону лестницы. Вдруг внизу раздался хлопок дверей. Последовала тишина, а затем радостный рёв. —Вспомнишь солнце — вот и лучик, — хмыкнул Винсент. —Боже упаси от такого солнца, — мрачно ответил Жозеф. На первом этаже люди отрывались от прежних занятий и стекались к высокой широкоплечей фигуре, с почтительным видом останавливаясь в нескольких шагах от неё. В общем радостном гаме вспыхивал искрами высокий, слегка хрипловатый голос. Фигура начала медленно, с усилием подниматься по лестнице. К ней подбежал мальчик, и она усадила его на плечи. —Докинешь? — лукаво спросила она, вкладывая в пухлую руку мальчика золотую монетку — душонку — и указывая на собственную статую, скрытую тенью балкона. Статуя оттягивала карман панталон толстым мраморным пальцем и прятала лицо за птичьей маской с длинным, как у колибри, носом. Мальчик задыхался от волнения и восторга. Он быстро, не прицелившись, кинул монетку, и она упала бы вниз, если бы не Рори, который стоял рядом с хозяином. Он сделал едва заметное движение лапкой, и монета с металлическим звоном попала точно в карман. —Сегодня твой день! — фигура сняла с плеч мальчика и, улыбаясь во все тридцать два зуба, протянула ему большую шоколадную конфету в блестящей обёртке. —И откуда здесь дети, — пробормотал Жозеф, смотря на то, как мальчик с радостным визгом пропадает в толпе людей. —Внизу есть игровые автоматы. Казиношник, как я слышал, облизывается и на другие развлечения, помимо казино, — пояснил Винсент. Последние пять гулких шагов прозвучали для Жозефа, как отсчёт до взрыва. Фигура поднялась, и они увидели её, а вернее его, во всей красе. Перед ними стоял двухметровый, чрезвычайно жирный мужчина тридцати девяти лет. Его круглое, краснощёкое лицо с короткой аккуратной бородкой обрамляло треугольное отросшее каре медного цвета. На сантиметров пятьдесят вперёд выступал длинный нос, подобный клюву птицы. Это странное и редкое уродство стало частью образа, визитной карточкой «казиношника» и нашло отражение в эмблеме бизнеса — зелёном колибри. Он тяжело дышал, вздымая мощную, широкую, толстую грудь. Во второй подбородок, спускавшийся к шее ступенькой, впивалась лента жабо с блестящим камнем синего цвета. Его огромное жирное брюхо свисало вниз и растягивало ткань тёмно-зелёного, как банкноты, фрака с пуговицами ручной работы. Многочисленные кольца и печатка с буквой "К" сдавливали пальцы-сосиски, и розоватая плоть выступала между металлом колец сочными бугорками. Когда он двигался, шуршала ткань панталон нежного салатового цвета и белых гольф и стучали каблуки коричневых кожаных туфель и кончик трости с увесистым набалдашником в виде красного шестиугольного камня. Жозеф обратил внимание на конец трости: за специальным колпачком скрывался острый вытянутый шип. Рори, ужасно похожий на хозяина и чопорным видом, и комплекцией тела, подскочил к нему и, поднявшись в воздух (у демонят была собственная магия, которую не могло заблокировать и самое сильное поле), что-то шепнул ему на ухо. Вновь раздались шаги, и донёсся запах дорогих духов, вскоре ставший невыносимо резким. Мидран, сверля Винсента и Жозефа зелёными мутноватыми глазами, склонился над ними, отбрасывая тень, как скала, и широко оскалился. —Вашему вниманию, — высоким, не сочетающимся с громадной фигурой голосом проговорил он, — Мидрáн Колибри́чево! Своё имя Мидран произнёс с нескрываемым удовольствием, растягивая ударные гласные. Он резко развернул Винсента и Жозефа к себе спиной и повёл их по коридору за колоннами. Жозеф ощутил, как ткань пальто начала мокнуть от чужого пота. Он брезгливо поморщился и захотел что-то сказать, но Мидран его перебил: —Уж простите, что вам пришлось меня ждать, — более тихим, однако таким же елейным и противным голосом протянул он, — слава и деньги требуют времени. Впрочем, — Винсент и Жозеф почувствовали, как их смерили взглядом, — вам это вряд ли знакомо. Жозеф скрипнул зубами и пошёл быстрее, чтобы Мидран убрал руку. Сердце болезненно билось, кровь шумела в ушах. Неизменным оставался запах духов: тошнотворный, всепроникающий и душащий. Жозеф покосился на Винсента. Тот шагал со спокойным выражением лица и едва заметной полуулыбкой. Так он выглядел на заданиях и при разговорах с незнакомыми или малоприятными людьми. Жозеф завидовал его невозмутимости, особенно сейчас. Они оказались в небольшой комнате. Рори, который тихо следовал за ними, закрыл дверь и встал у неё. Желтоватый полумрак делал Мидрана выше и больше. Он жестом пригласил Винсента и Жозефа сесть на диван, но те остались стоять. В мыслях мелькали многочисленные новостные заголовки. Двадцать лет назад Мидран только начал вести бизнес, и тогда вызвавший много возмущений и споров. Казино легализовали во времена империи и не спешили запрещать. Возможно, дело было в крупных налогах, которыми облагали такие заведения и которые составляли приличную часть государственной казны. Мидран быстро богател и со временем построил роскошный дворец на месте старого Казино и ещё два филиала, расположившихся вокруг здания Правительства. Его не любили в гетто и городе. Даже краснокровки с не совсем чистым бизнесом неприязненно наблюдали, как его богатство только преумножалось. Жозеф вспомнил газетную статью: "Прошлое Мидрана Колибричево: тайна раскрыта?" Каждый месяц он читал что-то подобное, и всегда давались самые разные версии происхождения Мидрана. То он рассказывал, что родился в богатой семье и особых усилий для создания Казино не прикладывал, то утверждал, что он родом из Торментума, и ему пришлось кровью и потом пролагать путь из тоталитарной, жестокой страны в желанный и светлый Экзитиум, то клялся, что жил в окраинном южном городке Аэстасе и был нелюбим родителями, а потом сбежал от них в столицу. Мидран, несмотря на внешнюю жизнерадостность и открытость, никогда не говорил о себе чего-то определённого, и его личность обросла фантастическими и невозможными домыслами. Это был человек-миф, который приковывал взгляды и пугал до глубины души. Наконец, Жозеф отвлёкся от размышлений и посмотрел на Мидрана перед собой. Тот поигрывал тростью и продолжал широко, неприятно скалиться. Его глаза были холоднее льда. —Таки мы вот зачем пришли, — прервал молчание Винсент. Жозеф почувствовал облегчение, — вчера произошел теракт, и мы занимаемся его расследованием. Вы, как мы знаем, находились в доме, который больше всего пострадал от взрыва и в котором оказались две бомбы. —Слишком в лоб, детектив! — Мидран сладко сощурился и еле удержался от того, чтобы ущипнуть Винсента за щетинистую щёку. У того едва заметно дрогнула нижняя челюсть. —Мы хотели спросить у Вас, не видели ли Вы чего-нибудь подозрительного. Возможно, людей в... —Людей там было хоть отбавляй. Не я же один выступал в качестве спонсора и почётного гостя, правильно? Хотя не удивительно, что других не представили. Я сияю ярче многих в этом городе, — голос Мидрана стал мечтательным и отвлечённым. Жозеф прикрыл рот рукой, чтобы не прыснуть. Мидран продолжал: —Я не замечал ничего странного и, более того, скажу, что занят был совсем другим. После парада обещали такой обед... —Теракт — правда тревожное событие, — чтобы сделать обстановку более спокойной, Винсент присел на диван, усаживая и Жозефа, — мы думаем, что имеем дело не с террористической группировкой, но с целым революционным движением. Если мы раскроем его, то сможем предотвратить человеческие жертвы, а также волнения внутри страны, которые скажутся и на Вас в том числе. Как только Вы поможете нам, мы покинем Вас, — Винсент улыбнулся. Мидран пожал плечами и сел в кресло. Он как бы невзначай стукнул концом трости голень Жозефа, заставив того вздрогнуть. —Вспомните ещё раз, пожалуйста, не было ли чего-нибудь в тот день? Может, с самого утра что-то пошло не так? К Вам кто-нибудь подходил? Или что-то происходило до этого дня, и Вы видели что-то подозрительное в казино? — Винсент говорил тихо и медленно, его голос действовал расслабляюще. Жозеф прислонился к спинке дивана. Взгляд блуждал по тёмной комнате, стараясь выцепить что-то выделяющееся, неестественное. В углу стояла ваза, и рядом лежали смятые бумажки. Полки были уставлены безвкусными статуэтками и фотографиями, а единственное окно закрывали толстые мягкие шторы. Жозеф невольно подумал, что ими можно с лёгкостью кого-нибудь задушить. Мидран перебирал шёлковый ободок трости. Морщины на его лбу немного разгладились, и глаза поддернулись дымкой, будто Мидран вспоминал старые или неприятные моменты. —В последнее время участились случаи, когда кто-то оставлял карточки около и в Казино. На них были разного рода оскорбительные надписи и призывы, —Мидран качнулся вперёд, и его одежда заскрипела, — Я бы не сказал, что это имеет отношение к движению, потому что меня в принципе не очень любят. —Что было на этих карточках? —Нечто в духе «Долой краснорожих монополистов!», «Власть благородной крови» и «Список покупок: буханка хлеба, бутылка молока..» — на последних словах уголки губ Мидрана поползли вверх, а Рори хрюкнул от смеха. Винсент оставался невозмутимым. Жозеф поджал губы и продолжил осматривать комнату, с каждой секундой становясь всё более напряженным. Что-то было не так. —У Вас остались эти карточки? —Буду я такую мерзость хранить! Нет конечно! — Мидран скривился, — мне таких за всю жизнь мильон штук пришло. —Но Вы могли предоставить эти карточки как улики, чтобы получить защиту от государства, — подметил Винсент. Мидран фыркнул: —Моя лучшая защита — Казино и деньги. Уж с провокациями на бумажках я сам справлюсь. —Я могу осмотреть комнату? — громко вклинился Жозеф. Мидран зыркнул на него и, думая меньше, чем нужно, махнул рукой. Жозеф встал с дивана, осторожно приблизился к вазе и подобрал бумажки. —Синие настолько обнищали, что уже использованную бумагу подбирают? —Какого происхождения эти пятна? — Жозеф проигнорировал его вопрос и указал на тёмные разводы на бумажках. —Синие чернила. Пролил на днях. От бумажек шёл непонятный запах, как от магии, но искаженной, смешанной; Жозеф чувствовал это, в отличие от красных. Он возможные улики в пакетик, затем в карман пальто. Дыхание участилось. —Возможно, Вы или Ваши работники замечали в Казино подозрительных посетителей, которые могли оставить эти карточки? Если нет, то мы бы хотели просмотреть записи с камер наблюдения, чтобы лично это проверить, — Винсент вновь привлёк внимание Мидрана. —Я не плачу работникам за слежку. Записи сохраняются только на неделю, — Мидран украдкой следил за Жозефом, который пробирался к шторам. —Вы как раз сказали, что возникновение карточек участилось в последнее время. —«Последнее время» — понятие растяжимое, — Мидран закатил глаза, —карточки появлялись в начале этого месяца. Сейчас затишье. —Не трогайте шторы! — вдруг возник Рори, подходя к Жозефу. —Тогда отодвиньте сами. Рори посмотрел на хозяина. Мидран кивнул. За шторами ничего не оказалось, Жозеф оглядел подоконник, вид на двор и отошёл, а Рори вытер лапки о штаны, стирая вместе с пылью их разговор. —Вернёмся к теракту, — Винсент кашлянул, — можете ли Вы вспомнить что-нибудь из этого дня? Что-то неуловимо противное отразилось на лице Мидрана. Он улыбнулся, потягиваясь, будто зверь, который готовился к любимому и смертоносному прыжку. —В тот день я помню как.. Как по пути на площадь водитель не очень аккуратно рулил и чуть не врезался в соседнюю машину, клерк белого дома с опозданием открыл дверь и другие приглашённые о чём-то шушукались за моей спиной. Причем клерк был синекровым, кто-то из приглашённых его пихнул, а у водителя по маминой линии у троюродного дядюшки двоюродной прабабушки был синекровый ветеринар, который лечил золотых рыбок его племянников от сводного брата... Рори разразился хрюкающим хохотом, ему завторил Мидран. Винсент тяжело вздохнул. Жозефа передернуло, как змею, на которую наступили тяжёлым грязным сапогом, и он вдруг заметил что-то под ногой Мидрана. Пыль? Он пригляделся внимательнее и различил вытянутые очертания в тени кресла. —Мистер Колибричево, — в ровном голосе Винсента Жозеф на долю секунды уловил раздражение, — Вы были в доме на момент взрыва. Когда это произошло, где Вы находились и что Вы слышали? —«Бабах» такой я слышал и звуки обрушения дома. А ещё крики, топот и хруст стекла. Что это ты там ползаешь? — Мидран посмотрел на Жозефа, который тянулся под кресло. —Достаю кое-что, — пробормотал Жозеф. Его пальцы почувствовали холодную стеклянную поверхность, ещё чуть-чуть, и он бы вытянул это... Но резкая боль пронзила руку. Жозеф взвизгнул и тут же подавился криком. Мидран ударил его под дых, отшвырнув к Винсенту. —Я не давал разрешения на столь детальный обыск, — тихо проговорил Мидран, медленно поднимаясь с кресла. Жозеф хватал ртом воздух, задыхаясь и корчась. Винсент поднял его и прикрыл собой. —Еб.... мр... — вырвалось у Жозефа со слезами. —Что-что? — Мидран начал бледнеть от злобы. Рори по-кошачьи бесшумно подкрался к Винсенту. —Нападение на следователя карается законом, — голос Винсента звенел, как сталь, от сдерживаемых эмоций, — здесь Вам не поможет Ваш статус. Единственное, чем Вы можете исправить положение — это рассказать всё, что знаете. —Ты вздумал мне угрожать? — костяшки пальцев Мидрана побелели от усилия, с которым он сдавил трость, — вон отсюда! Чтоб духа вашего здесь не было! Иначе я размажу тебя, твоего синерожего дружка и всю вашу конторку! Пшли вон! Завершающим аккордом раздался удар подноса о затылок Винсента. Рори попытался толкнуть его вперёд, однако он устоял, одним движением плеч сбросив демонёнка на пол. Мидран выдохнул, как раненое животное, и почти обрушил трость на Винсента, но тот увернулся и утянул Жозефа за собой. Жозеф неловко отпихнул Рори, вцепившегося в полы пальто, и он и Винсент выбежали в коридор, тревожа его топотом, тяжелым дыханием и всхлипами, которые не раздавались в нём двадцать лет. Мидран хотел побежать за ними, но вдруг он изогнулся, поник, как кукла, у которой обрезали нити. Трость выскользнула из пальцев с глухим стуком. Пошатываясь, он закрыл дверь и рухнул на диван. Его лицо потеряло цвет, стало серым и недвижным. Мидран положил ладони на колени и медленно развернул их на себя. Рори подскочил к хозяину, потирая ушибленный бок, и мягко обратился к нему: —Они уже ушли, шеф, расслабься. Подумаешь, следователи. Ты и не таких переигрывал. —Занеси их в чёрный список... Убери, — отозвался Мидран слабым голосом, — Я ничтожество.. дегенерация... Почему именно сюда? Как я вообще до этого додумался? Почему не убрал?... Рори! Рори, что вчера было? Что было вечером? Я ничего не помню... Я не хочу... Снова.. Опять это со мной происходит... Он всхлипнул. *** Винсент и Жозеф быстро спускались по главной лестнице, не замечая удивлённых людей вокруг. Они молча выбежали в коридор, по которому их вёл демонёнок, продолжили бежать в саду и, находясь в метрах ста от казино, позволили себе остановится и перевести дух. —Честно, — проговорил Винсент, — всё прошло бы чуть лучше, если бы ты сдержался. —Он чуть пальцы мне не сломал, — пробормотал Жозеф, — если бы тебе на них такая туша опустилась, то ты бы тоже не стал молчать. В его голосе сквозил стыд. —Да это понятно, просто ты его обматерил на радостях... — Винсент прикрыл глаза. Он злился тихо и осторожно, не желая разжигать спор, — ты же забрал те бумажки? Жозеф кивнул и скользнул ладонью в карман, но бумажек там не оказалось. Он стал судорожно осматривать другие карманы и чемодан. —Я же брал их! Я точно помню! — его голос дрожал, как языки затухающего пламени, — их, наверное, выхватил тот прислужник!... Винсент отвернулся. У него вздрогнули плечи. —Прости! Прости... Давай вернемся? — выдохнул Жозеф, сдерживаясь. —Мы уже никуда не вернёмся, — глухо отозвался тот, — он нас не впустит. Руки Жозефа ещё пытались найти бумажки, но с каждой секундой движения становились слабее. —Я... Извини.. Я должен был... — он умолк. Спустя мгновения тишины Винсент протяжно вздохнул, будто сбрасывая с плеч непомерную тяжесть, и обнял Жозефа. Его взгляд был задумчивым и тяжёлым. —Всё в порядке, не вини себя. Мы придумаем обходные пути. И, по крайней мере, мы знаем, что Мидран что-то скрывает. Не зря же зубы заговаривал, пропади он пропадом. Жозеф видел, что Винсент ещё расстроен, но обнял его в ответ. Через минуту они разъединили объятия. Винсент достал термос из сумки, отхлебнул из него и стал смотреть вдаль. —Завтра проанализируем то, что у нас уже есть. И совместим полученную информацию с информацией от коллег, если они что-нибудь своё найдут. А пока по домам. Я опять зайду в лабораторию, думаю. Винсент улыбнулся. Выражение его лица стало мягким и добрым, как всегда. Печаль и усталость легли на него бледной печатью. Жозеф кивнул. Вслушиваясь в начавшие удаляться шаги друга, он смотрел на распухшие, немного кровоточащие от удара пальцы и вспоминал события дня. Он повернулся в сторону гетто, вытер глаза и услышал разговор: —Ага. Так я стою рядом, и как рванёт! —синий резко взмахнул руками. —А криков-то со стороны наших было. Можно подумать, что это их убивали, — отозвался второй. —Пылищи ещё вокруг! Метров на десять застлало, ничего не поймешь, — продолжал первый. Их голоса казались восторженными. Жозеф подумал: «Да, как рванёт... Народное терпение.» Он посмотрел на Казино. Его круглые пухлые крыши ярко блестели в свете садящегося солнца. «Почему люди решили, что замена насилия на такое же насилие что-то исправит. Нет.. Красные как были рабами, так ими и остались. Им только кажется, что перевес сил в их пользу. Всё одно. Всё ложь. И из насилия рождается... Вот это.» Жозеф пошёл в сторону гетто. Он ощущал тоску и боль, одиночество пожирало его. Он снова вспомнил, что некому его защитить и никто и никогда не считался с ним. Всё ложь. Но Жозеф не хотел, чтобы всё было ложью. Он хотел безопасности, власти, мощи. Быть причастным к грубой и деградирующей силе красных и низкому, омерзительному торжеству синих, которые только что прошли мимо, радуясь чужим смертям. Хотел всего того, чего был лишён и чего так легко достиг Мидран. Не помня себя, Жозеф вошёл в гетто. Его продолжало трясти, он всхлипывал. Ненависть к Мидрану, стыд перед Винсентом, отвращение от разговора синих — всё смешалось. Он остановился на перекрёстке, на котором стоял утром, и схватился за голову. —Что я делаю! Что я делаю! — зашептал он, — я идиот! Я совершеннейший идиот! Что я делаю! —Тише, деточка, не плачь. Мне грустно смотреть на твои слёзы. Жозеф отшатнулся. Сердце вздыбилось в груди, как испуганная птица, и больно ударилось о рёбра. В переулке слева стоял синекровка, лицо которого скрывала тень. Он сложил на груди пухлые руки, как бы защищаясь и показывая, что не опасен. —Не плачь, слышишь? Ты о дурном и гнусном плачешь. Всё пройдёт. —Какое вам дело? — Жозеф с недоверием посмотрел на незнакомца. Он сделал несколько шагов вперёд, чтобы показать, что его не нужно успокаивать и разговор окончен. Незнакомец последовал за ним. Тень соскользнула с лица, как траурная вуаль, и открыла его Жозефу. Его кожа была белой, как молоко, но щеки, уши и стыки суставов заполнял густой ультрамариновый цвет, напоминающий глубину холодного и опасного моря. Такой цвет был у истинных экзитиумцев, и даже у Жозефа кожа уходила больше в голубизну, чем в эту благородную синеву. Однако по комплекции тела, а незнакомец был низким и полным, он больше напоминал странного метиса. Волосы его вились чёрными спиралями, подобными щупальцам глубоководного спрута, и спускались ниже плеч, обрамляя широкое лицо с кривым носом, толстыми губами, похожими на спелые сливы, узковатыми глазами и тонкими ухоженными усами. Жозеф невольно восхитился старомодной, неидеальной, изысканной красотой незнакомца. Он был одет в бордовые штаны, подпоясанные веревкой с кистями, и рубашку с закатанными рукавами, фиолетовую жилетку и туфли с кручеными носами, популярные до Революции в Радикс-Веджетабилисе. Он нёс трость и только иногда опирался на неё, чтобы не раздражать Жозефа мерным стучанием. Вся его фигура, низкорослая, пухлая, изнеженная и, верно, совсем слабая, весь его образ, устаревший, но привлекательный, казался невыносимо знакомым, будто отпечатанным на сетчатке глаза, в фундаменте сознания. Жозеф смотрел на него, и изначальное раздражение и желание уйти поскорее сменилось на тоскливое, тянущее желание остановиться и поговорить. Незнакомец словно почувствовал это и замедлил шаг, как бы призывая идти вровень с собой. —Мне так скучно было идти одному, а тут ты появился. Поделись словами со мной, и я поделюсь собственными. Зачем ты плачешь? Жозефу стало неловко от фамильярного, но все же ласкового обращения незнакомца, и он замялся. Вскоре он спросил: —Как Ваше имя? Незнакомец улыбнулся, и зубы забелели часто-часто среди припухлой плоти губ. —Моё имя? Оно не так важно. Можешь называть меня "Человечком". Всё равно я недостаточно силён, чтобы быть гордым Человеком. —Я не могу так, — отказал Жозеф, — Вы смутили меня своей манерой общения, так ещё вздумали лишить себя имени. —Первая стадия принятия — отрицание, — Человечек усмехнулся и вдруг выдернул Жозефа с улицы в переулок. Тот сначала испугался и заново вспомнил, что не знает попутчика и ему надо домой, но потом успокоился, когда Человечек отпустил его и отвернулся, давая возможность уйти. —Гляди, какая красота, — он указал на поврежденную мозаику, фигурами, цветами и узорами растущую на стекле старого дома, — я нашел её, когда гулял здесь. Сейчас такого не сделают: красные не любят подчёркивать родство между собой и синими. Жозеф поморщился. Родство между лебедями и свиньями? Глупость! Но он пригляделся к мозаике. В конце концов, именно старые вещи способны поведать о той эпохе, в которой он никогда не был и по которой тосковал всю жизнь. *** Мозаика изображала пять матерей. Матерей Экзитиума, Торментума, Фонса, Ларвы и Радикс-Веджетабилиса, Ньюда и Инсулы. У последних трёх, как говорили неточные древние свитки, была одна мать, и долгое время три страны развивались вместе. Старший ребенок, Радикс-Веджетабилис, был выносливым, сильным, в нём кипела синяя, но горячая кровь. Его дети имели волосы цвета огня, крови, песка и меха лисиц, они были мускулистыми и крепкими, в отличие от других синекровок. На их сизой коже алели пигментные пятна, появившиеся от крови матери. Их страна располагалась под животом коня Экзитиума, в своё время стала центром работорговли, золотодобычи и пышных праздников. Её населяли восточные львы — огромные коты с мордами лисиц — насекомые, размером с человека, плотоядные ящерицы, шестибивневые слоны, птицы, плевавшиеся огнём и рождавшиеся из пепла и слёз. Границы страны очертились вечным замкнутым путем колоссальных животных-машин, которые остались, быть может, от давно мёртвых царств и держались на колдовстве истлевшего плотью и мыслями мага. Они не реагировали на попытки изменить их курс, на нападения и боль, на яростную и ласковую одновременно природу. Их невозмутимость, даже неодушевленность пугала сынов Радикс-Веджетабилиса, но они вышли за пределы очерченной титанами территории и позволили появиться Ньюду и Инсуле — маленькому южному княжеству и разрозненной племенной стране. Инсула была средним ребёнком и потому забытым, забитым, обиженным. Она росла, как сор, и вела жизнь сора. Её дети имели иссиня-чёрную кожу, дарованную поцелуем ночи, скудный ум и большое, доброе, жалостливое сердце. Они не угнетали красных, а жили в мире, они боролись вместе с ними против тех же гигантских насекомых, что пришли из Веджетабилиса, делали из них шляпы и броню, которые вскоре стали национальным нарядом. Инсулиты творили добро и надеялись на добро, но их пользовали другие страны, угоняли в рабство и истребляли, их плодородные щедрые земли делали колониями. Старшие братья Веджетабилисцы первые столетия поддерживали их, но потом стали насиловать и пользовать так же, как и чужие дети. Инсула была рождена для страдания и жертвования. А её и Веджетабилиса младший брат, Ньюд? Он одаривал нежной, мягкой красотой мир, светился, как солнце, которое родилось из пен тёплого моря, ласкавшего княжество. Дети Ньюда были самыми высокими и бледными из синих, и у них не было белого зрачка, только красный, окружённый жёлтым, голубым и синим кольцом. Когда-то давно русалка вынула из очей Ньюда белый зрачок, и сделала из него жемчужины, и Ньюду дала гордыню, самолюбование и слепоту. Ньюдовцы боялись жизни, её изъянов, и потому украшали свои дома застывшими облаками, лимонами и пальмовой чешуей, а себя терзали, в попытках достигнуть идеала. Они вскрывали кожу на руках и ногах, формируя из неё кровоточащие лепестки, вставляли в кости драгоценные камни и золото, оголяли рёбра и тоже одевали их в золото. Лица они прятали за золотыми маскарадными масками, белоснежные волосы украшали пёстрыми перьями, носили зефиры заместо одежды и так любили себя, так любили, что унижали старых и смеялись над их морщинами и мудростью, что насиловали друг друга и породили множество извращённых, больных, несчастных людей. Ломкий и хрупкий богомол стал символом их страны — последним поклоном брату Веджетабилиссцу и сестре Инсуле. Два сына и дочь извернулись в танце истории, поцеловались в губы и на исходе одного из многих тысячелетий разошлись на совсем. Современные синие отрицали их общую мать, и потому древние религии искривились, с кровью изрыгнули новый канон о трёх разных матерях, и их стало семь, как и стран. Вместе с братьями и сестрой развивались и крепли чужие дети. Ларват родился от союза женщины и тысячелетней глубоководной рыбы, которая вышла на поверхность и подумала: «Вот продолжательница моего рода, вечно голодного, злого, гордого..» Ларватам было тесно на узкой шпаге родной страны, и потому они, как скверна, растеклись по океанам, морям и материкам всего мира, подчиняя себе детей Веджетабилиса, Инсулы и Торментума. Их большие зубастые корабли глотали вражеские лодочки, копья протыкали неповоротливых высоких воинов, им подчинялись алчущие мяса морские гады, челюсти которых были пробиты поводьями. Сыны Ларвы растили длинные волосы, окутывавшие щиколотки и пол, будто жившие собственной жизнью, такой же неприкаянной и желающей насилия, как и жизнь хозяев. Ларваты не могли терпеть позора в миру и в бою, и потому вешались на своих волосах, отдавая им кровь из сломанной шеи и забирая отобранный почёт, заслуживая его последней и самой главной жертвой. Ларва, как и Ньюд, боялась собственного лица и носила маску, убивая один глаз. Он слеп, но обретал возможность видеть потусторонние тени, которые вились вокруг каждого синего и, обхватывая худосочный, мощный или жирный торс, тянули его вниз, к грехам, к смерти. Ларваты положили начало демонологии, и именно они в первый раз призвали бесов-прислужников, но их наука зашла в тупик, поражённая молчанием нечисти. Ненасытность, колонизаторство ларватов не остались без сопротивления. Торментум, изначально отдалённый от других стран, окружённый зоной королевской ярости — треугольником тьмы и пустоты, из которого рождались чудовища и которого создал всеми забытый, убитый горем синекровый король — был слабой, попранной всеми землей, но один из его сынов однажды устал от векового забвения и он, дабы усовершенствовать немощную плоть, вырвал ноги и заменил их на грубые деревянные протезы. Его жертва воодушевила братьев и сестер, и торментумцы из металла, крови и слёз создали протезы, машины, животных, деревья, заменив изменчивые природу и плоть на железо, которое никогда не подводило и не обретало собственный разум. Последний император Торментума, воздевая глаза к небесам, возжелал поглотить солнце — источник ненавистной хаотичной жизни — и одел родные реки, горы и леса в латы, осквернил облака дымом тысяч заводов, и повёл за собой легионы, лишь бы сожрать Ларву — ближайшую соседку, из века в век поднимавшую против него оружие — Экзитиум, Веджетабилис, Инсулу, Ньюд и Фонс, землю, океаны, магму, ядро, планету, спутник и солнце. Но голод сдавил его изнутри, заставил споткнуться победную поступь и уронил императора во тьму веков, во тьму явления гораздо более древнего и злого — смерти. За его падением следил Фонс. Он с привычной грустью смотрел с заснеженных высот, как ломаются гиганты, как вьётся в борьбе возлюбленная — Ларва. Мать фонсян не знала, от кого родила их, но помнила, что отломала золотой рог насильника, отбросила его в сторону и из него появилась цепь золотых гор, твёрдых, недобываемых и вечных. Насильник проклял её род, пожелав детям части себя и своего одиночества. Женщины Фонса выросли такими же недосягаемыми и неприступными, как золотые горы, и их сила, оставлявшая в единении с собой, не мешала им, а открывала путь вперёд, вела ровно и уверенно по дорогам чужих стран. Именно женщины создавали культуру Фонса, получая насмешки чужестранцев и отдавая им вдумчивые, медленные, кровопролитные и победные войны. Трупный мороз — магическая буря, которая поднимала из мёртвых животных и людей — стал для детей Фонса тёплым морским бризом, а северное сияние — палантином неба, согревавшим тело и душу. Дочери Фонса ходили осторожно по крупу лошади Экзитиума. А та?... Та дремала. Сыновья и дочери Экзитиума были... Вялыми. Они уродились в крови измучившейся и ненавидевшей их матери. Они росли сами, думая о смерти и призывая ее. За ними тихой поступью шёл огромный павлин, осыпая их перьями и тоской, их существование казалось им таким же бессмысленным и пустым, как и плоские, безтравные равнины, однообразные серые горы, узкие и тихие реки, чёрные озера, бескрайние седые леса. Часто к экзитиумской лошади подкрадывались беспокойные соседи, кололи ее копьями, иглами, резали топорами, но она стряхивала их, вставала, мялась на месте, будто не решаясь ступать на чужие земли, а когда в нее особенно глубоко впивались лезвия, она вдруг скалила зубы, топала копытом, и чужеземцев отбрасывало в стороны. Они боязливо пятились, бежали и плыли прочь, оглядываясь на всадников лошади, что смотрели с высот серой гривы и презрительно, равнодушно отворачивались. Всадники успокаивали лошадь, складывали оружие и шли строить большие города с высокими стенами, красивыми дворцами из тёмного стекла, колючие пики которых тянулись в небо, желая проткнуть его и окропить землю кровью. Дети Экзитиума скрывали тела бесформенными плащами-куполами, сдавливали пояс кистями и забывались в тягучих мыслях, редко вспоминая о чужеземцах и не видя протестовавшую красную кровь, реками лизавшую подножия замков. Экзитиум думал, много думал о странах братьях и сестрах на вершине своей башни. Все из них были по-своему одиноки. Радикс-Веджетабилис ослепился силой и глупостью. Инсула отдала себя в жертву. Ньюд закрылся в соцветии самолюбования. Ларва билась в пучине вод, мечтая поработить всех и видя себя на пьедестале мира. Торментум отрицал жизнь, презирая низкие стремления Ларвы и желая обратить всё в небытие. Фонс с горькой усмешкой точил копьё и пускал его в небо, надеясь уцепиться за облака и улететь с ними от боли. Экзитиум был задавлен просторами плоти, земель. Он думал бездвижно. Впитывал взглядом дали, руками — траву под собой. И поднимал оружие, лишь бы перестать быть одиноким. Лишь бы влиться в мировое насилие и забыть о том, что его жизнь и жизнь братьев и сестёр — пустота, поглощаемая высшей пустотой, имеющей личность, скуку и непомерную, космических масштабов жестокость. *** Жозеф чувствовал пульсацию крови внутри. Она была не синей, но голубой, благородной, несмотря на примеси чужих наций и рас. Он повернул голову к Человечку, который, кажется, пережил то же самое, что и Жозеф, когда смотрел на мозаику. Она подняла пласт забытой, священной истории, задавленной временем, и оставила ощущение покинутости, слабости. Хотелось говорить, но слова казались неидеальными, низкими инструментами в сравнении с высоким и вечным, что тянулось из глубин души. Человечек коснулся пальцами изображения павлина, который властно реял над матерью Экзитиума, и негромко, почти шепча произнёс: —Я ненавижу эту птицу. Но она дала нам жизнь. Как ты думаешь, им было больно, когда они рожали? Выносить порочный плод и не умереть — тяжкая ноша. Некоторые с этим не справились. Жозефу стало неуютно, грустно. Он обратил лицо к лучам заходящего солнца и поймал их, поцеловал тонкими серыми губами. —Им было больно, но я не смогу оценить эту боль по... физиологическим причинам. Да и она слишком необъятна рядом с моей жизнью. —По физиологическим причинам, — повторил Человечек, и его улыбка погрустнела, — я всегда хотел завести ребёнка. К сожалению, я лишён этой возможности. Так хочется.. Давать жизнь чему-то, а не только забирать её. Человечек подтолкнул Жозефа из переулка. Они продолжили идти по улице, и свет окон зажигался в такт их шагам. Жозеф смотрел на Человечка и ждал, когда он скажет ещё что-нибудь, а тот молчал. В неровном свете фонарей чудились слёзы на его длинных ресницах, но наваждение пропадало и глаза оказывались сухими, как пустыня. Было видно, что Человечек хочет заговорить, однако буквы рассыпались в пыль и не хотели выстраиваться в мысль. Он вздохнул и остановился, не доходя пары улиц до дома Жозефа. —Прости, что навязался, птенчик. Нужно было поделиться находкой, — он махнул в сторону здания с мозаикой, — доброй ночи. Плавным и изящным движением он скользнул к только-только подъехавшему трамваю и скрылся в его бессветном зеве. —До свидания! — досадуя, крикнул Жозеф, когда понял, что попутчик покинул его на совсем. Ему что-то недорассказали, не посвятили в какую-то тайну. Ведь не мог появиться этот Человечек просто так, именно в тот вечер, когда все пошло не по плану? Приближаясь к дому, Жозеф прокручивал воспоминания о мозаике и о сильнейших чувствах, что она пробудила. Он ступил на лестницу. И вдруг ему стало страшно. Глубокий, иррациональный страх подкатил к животу, сдавив его, а после волнами заполнил грудь, горло, рот и голову. Жозеф споткнулся, налетел на стену, вцепился в перила. Где сладкое спокойствие и кисловатая, ненавязчивая меланхолия? Где эти лёгкие ощущения? Почему на смену им пришли горькое разочарование и тошнотворный, гнилой до основания ужас? Солнце разорвало облака, пролив их кровь на крыши гетто. Жозеф взлетел на свой этаж и заперся в квартире, чувствуя, как на него давит фундамент рукотворного мира, который раскрыл объятия, обещавшие конечность.