Революция Синей Крови

Жозеф, поглощённый болотом, шёл ко дну. К тёмному, как кровоточащие глазницы. Из толщи вырывались руки, хватали его за ноги, рёбра, волосы, пытались разорвать, но что-то заставляло их ослаблять хватку и давать ему опускаться всё ниже и ниже. Забрезжил свет. Он переливался перламутровыми волнами, стыдливо дрожал, затухая и вновь разгораясь. Наконец, он вспыхнул белым солнцем, и Жозеф упал в кристально чистую воду святого источника. Грязь разошлась в нём и исчезла, будто боясь осквернять прозрачную, тёплую, нежную гладь. Жозеф сделал несколько глубоких вдохов и на трясущихся ногах дошёл до белого мраморного поддона, на углах которого стояли колонны, поддерживавшие болото вверху. Пахло влагой и всепроникающей чистотой. Она была так пронзительна, так ясна Жозефу, что по его щекам потекли слезы. Они падали в источник и растворялись в нём, делая его ещё полнее, ещё светлее. Щемило в груди от желающей выплеснуться ласки и от бесконечной, неизбывной любви. Жозеф никогда не испытывал таких глубоких, возвышенных чувств, он стал плакать и об этом. И о том, что жизнь не позволяет ему раскрыться как любящему, заботливому человеку, а делает из него кого-то, кем он никогда не был и не хотел быть. Сны же — его спасение, промежуток между адом и адом, последнее пристанище. Из глубины дворца, который возвышался над водой и балконы которого цвели набухшими от нектара цветами, доносилась тихая, мягкая музыка. Струны души Жозефа задрожали в такт ей, и он направился в сторону звука, не чувствуя ни страха, ни раздражения, ни усталости. Быть может, это ангелы играли для него? Желавшему прекрасного взору открылся круглый зал со множеством зеркал, которые отражали друг друга и словно приглашали войти в них, углубиться в иллюзорные анфилады комнат. Посередине стоял грамофон, тянувший печальную мелодию. Жозеф подошёл к нему и аккуратно, любовно огладил по медной трубе. Такой же был и у его отца. Старый, с причудливой резьбой, проигрывающий пластинки с лёгким хриплым придыханием. Из глубины коридоров в зеркалах послышались шаги. Жозеф не испугался: испуг был невозможен в этом месте. Он повернулся к ближайшему зеркалу, и скоро из него вышел Человечек. —С возвращением, Жозеф. Его голос был лишён привычной грубой дрожи, какая прорывалась в реальной жизни. Раскосые глаза Человечка смотрели на Жозефа устало, грустно, почти ласково. Он остановил грамофон и покрутил в руках пластинку. —Инструментальная версия имперского гимна. Славная, трогательная песня. Не имеет ничего общего с современным гимном. Человечек раскрыл плащ и спрятал её в жадно сглотнувшей пустоте. Она пахла конечностью, временем и старостью. Жозефу стало больно. —Верните, пожалуйста, — он протянул руку, как бы желая силой магии вытянуть пластинку из небытия. —Я не могу, мальчик, — Человечек покачал головой, — что было то прошло. Гимн не возродить, как и Империю. Всё пыль, всё временно. Даже время. Он повёл Жозефа из зала. Зеркала перекидывались их отражениями, как дети — мячом, и всё норовили исказить их, поменять местами. Они поднялись на второй этаж. В нём струился запах цветов и молодости — красивой, обольстительной и одинокой. В изумрудной чаще пели птицы, кутаясь в гнезда из шелков, алмазов и пальмовых листьев. —Я ненавижу цветы, — прошептал Человечек как бы про себя, убирая нежно-сизую скорлупку, из которой совсем недавно вырвалась младая, желающая жить сойка. —Почему? Они, то есть молодость — дар, который нельзя получить второй раз. Я бездумно её потратил в нервах и лишениях. И теперь тоскую по ней. Как, — голос Жозефа дрогнул, — как по Доре. Какая она была чистая, добрая... —И как она теперь грязна. Какие у неё пошлые изгибы бёдер и некрасивые рваные шрамы у влагалища, — проговорил Человечек угрожающе. Жозеф вздрогнул и замотал головой. —Тише, я прошу! Не говорите так про неё! Это моя вина, моя. Я не сберёг её, я трус... Он подошёл к корзинке с маленькими голубыми цветами, на лепестках которых блестела душистая роса, и поцеловал их, собирая живительную влагу и согревая соцветия тёплым лёгким дыханием. —Не мучьте меня и тут. Я Вас не знаю. У Вас нет причин изводить меня, — сказал он Человечку, когда изласкал тоскующие по нему цветы. Человечек не ответил. Он наблюдал за нежностью Жозефа и цветов, и ему стало так завидно, так грустно. —Причины есть. Но я дурно с тобой поступаю, да. Прости за то, что тебя напугал, и за то, что буду делать. Я рок, бездумный, эгоистичный, пустой. Мне жаль, что я тебя обижаю. Он отошёл в холодную тень и опустил голову. Чёрные локоны слегка завивались от влажности и гладили его по пухлым щекам, как игривые знакомые пальцы, физически давно истлевшие. —Я люблю эти цветы, — прошептал он наконец. Жозеф видел слабый, покорённый изгиб согбенной спины Человечка, и ему стало жаль его. Он обнял своё сердце ладонями и согрелся о него. Никогда бы он не ощутил так сильно желание любить и прощать, как здесь. Он был глубоко в своей душе, неиспорченной, но забитой. И потому хотел напитаться этим желанием, чтобы хотя бы крупицу его пронести в реальность. Человечек вышел из тени. —Не жалей меня, — его голос звучал странно, глухо, как будто он шёл из-под толщи океанических вод, — это вредно. Я буду питаться твоей жалостью, и высосу из тебя все жизненные соки. Потом буду сокрушаться и ненавидеть себя. Ещё позже найду другого Жозефа. И всё повторится, как и встарь. Он сел на балкон и устремил взгляд в далекие жёлтые туманы источника. —Я был рождён жадным и пустым. Я рос, желая поглотить всех, кто меня окружал. Я достиг высот, но рухнул, подавившись слишком большим для себя куском. Я попытался украсть его с чужого блюда. Был наказан, — он посмотрел на Жозефа, — ты ведь тоже хочешь вкусить чужих яств. Но ты подавишься раньше меня. Потому что тебе отведен срок жизни красных. А мне — синих. Жозеф опустился рядом. Туманы играли друг с другом, ласкались, беззвучно смеялись, толкали напуганное и сердитое небо-болото, которое поднималось всё выше и выше, не желая падать на великолепный, гордый храм души. —Я не могу противостоять себе, как и Вы. Вы пьёте мою жизнь. Я тоже хочу испить чужой. Человечек горько усмехнулся. —Синий народ малодушный и ненасытный. Во мне его кровь, но как бы я хотел выпустить её, вылить всю... —Вы не правы. Это Правительство опустило нас до такого уровня. Раньше мы были независимыми, высокодухновыми, возвышенными! — воскликнул Жозеф, но вдруг затрясся. Плоские, грубые, жестокие слова сорвались с его губ чёрными болотными каплями и замарали мраморную гладь. Жозеф почувствовал, что просыпается. —Пока рано, мальчик, — Человечек взял его за руку, и по телу разлились спокойствие и сонливость. Грëза воспрянула, отшвырнула низость настоящих дней. Жозеф благодарно взглянул на него. Человечек улыбнулся, и его улыбка была такой ласковой, что захотелось вновь заплакать. —Возвращаясь к яствам. Зачем тебе пища Мидрана? Ты не знаешь, сколько в ней яда и гнили. Он сам давится ей, но из-за упрямства продолжает есть. Я знаю его породу. Наивная она, но живучая. Как и ты, — Человечек щекотал лепестки колокольчиков, пробивающихся сквозь гладкий камень, и они едва слышно смеялись, подрагивая тычинками и сыпля жёлтую пыльцу в воду. Пыльца сразу же прорастала, и молодые ростки уносило куда-то вдаль, чтобы они создали вечно-зелëный остров в душе Жозефа, — я не могу говорить с тобой достаточно откровенно сейчас, потому что мне нечего сказать. Я зол и пуст. А ты пока слишком мало по пути своему прошёл, чтобы понять всё то, что я говорю. Я хочу, чтобы ты знал, Жозеф: ты глупец, ты жалок. Но я болею за тебя. Я буду тебя мучить, но поддерживать там, где будет необходимо. Ведь ты часть моей тени — вечной спутницы. Ты часть моих амбиций — ровесницы-боли. Ты часть меня — попранного, изруганного, забытого. Человечек взял Жозефа за руку и повёл его по душистой тьме листьев, ласкавшей их шеи, лица, губы. Дворец перестраивался, создавал и разбирал комнаты, выращивал в полах инсулийские пальмы, на вершинах которых спали изумрудные попугаи, подсовывал под ноги ступеньки, заставляя спотыкаться, и по-детски, счастливо хохотал всем своим фундаментом, стенами, лестницаии. Жозеф чувствовал, как истончается ладонь Человечка, сжимающая его ладонь, как он теряет его и путается в обступившей со всех сторон темноте. Но Человечек появился за его спиной, встал на цыпочки и прошептал, осторожно обнимая, желая успокоить: —Просыпайся, Жозеф. Тебе пора в путь.