Революция Синей Крови

Утро. Такое же душное, как и предыдущее. Облаков не было, и солнце дрожало на небе, как яичный желток на сковороде. Жозеф смотрел в потолок и чувствовал до боли горячие лучи; он скинул одеяло и прижался к стенке кровати. Воздух с каждой секундой становился все более влажным и удушающим. На подушке сияло яркое пятно света, оно жгло глаза и блестело, будто золото на блеклом, старом, ржавом подносе. Оно не принадлежало миру с тусклыми, серыми цветами, а пришло откуда-то извне, где царствовал день и кипела насыщенная, искренняя, но чужеродная жизнь. Жозеф осторожно погладил пятно, почти сразу отдернув руку. Ему подумалось, что оно — капля истины, которую он искал на протяжении многих лет. Но, узрев её вчера в мозаике, он с ужасом понял, что как кожа отторгает солнечный жар, так и он не принимает правду. Человеческая природа мешала ему. Его природа. Вздрогнули плечи. Жозеф встал и, когда лучи мазнули по лицу, зажмурился. Он стал ходить по спальне. Чем больше кругов он оканчивал, тем хуже ему становилось и тем больше роилось вопросов. Кто этот Человечек? Почему от сна осталось приятное печальное чувство, но не его содержание? Что открыли в недоступной больше грёзе? В мысли вплыло воспоминание о чулане приюта, где Жозефа запирали старшие дети. Во мраке клубилась пыль, пахло деревом и теплом. Переплетались неровные силуэты швабр и полок, а Жозеф жался к двери и закрывал лицо руками. С той поры он боялся темноты и замкнутых пространств до дрожи, до тошноты. Он покинул спальню и оглядел гостиную. Миниатюрность и ухоженность квартиры, которые раньше были предметом гордости, теперь вызывали отвращение. Всё казалось узким, неудобным. Даже баночкам со специями, ютившимся на полке, было тесно. Ровные, аккуратные ряды досок пола, обычно неподвижные и совсем покойные, будто плясали и дыбились: жара влияла и на них. Жозеф со страхом заметил блин солнца, который постепенно скрывался за линией потолка, и осознал, что все вокруг принадлежит законам его жизни: стены, вещи, мебель были ветхими, дешёвыми; они показывали изнанку души, которую нельзя было игнорировать. Её неприглядность подсвечивали агрессивные, насмешливые лучи. Жозеф, спотыкаясь, вошёл в ванную, умылся и увидел стаканчики с щётками, бритвами и зубной пастой. Секунда — и они разбились с невыносимо громким звуком. Поднявшись в воздух и скрестив ноги, Жозеф уперся в колени локтями. Каштановая, местами седая грива волос разметалась по спине и лицу. Тревога и ярость ослабляли, накатывали волнами, топили. Смывали разум, оставляя звенящую пустоту и ненависть. Жозеф схватил бутылки с шампунями и кинул их в ванну. Подлетев к выходу, он дёрнул шторки душа, и они обвисли, удерживаясь на тонком лоскуте. Ноги коснулись пола. Изнутри распирало желание что-нибудь сломать, но вместе с этим хотелось закрыть глаза и уснуть. Раствориться в темноте, свободе, отсутствии смысла и коридорах цветочного дворца. Подумав о спальне, Жозеф все же направился на кухню. Он достал две тарелки из шкафа и, занеся их над головой, замер. Гладкая поверхность стекла пробудила мысли об облаках, о небе, лёгком дожде. О барахолке и лавочнике, который рассказывал, как нашёл тарелки в графском особняке, чудом сохранившемся после репрессий. Всколыхнулась необъяснимо сильная злоба, и тарелки полетели в стену. Жозеф не должен был испытывать жалости, и потому разбивалась всё новая посуда, едва не задевая его острыми осколками. На глаза попался стол с цветочной вазой. Дрожащие, как ветки, пальцы, вцепились в края скатерти и сорвали её. Снова раздались треск и звон, но они уже не так резали слух. Судороги мучительной волной прошлись по телу, Жозеф упал. Сквозь закрытые веки просачивался свет, визгом стояло пение птиц, шелест листвы казался хрустом костей. Кусок стекла блеснул в ненавистных тёплых лучах; ладонь сжала его, и по голубой коже потекли синие струйки. Жозеф поднёс его к губам. Прозрачные грани переливались жёлтыми цветами и сверкали, как драгоценный камень. Открылся рот, слюна смешалась с кровью, когда осколок вонзился в десну. После он вышел из влажной плоти, и скользнул к точкам от шприцов на другой руке, и стал соединять их линиями в созвездия. Жозеф вспомнил вчерашний день и боль в животе и пальцах от пережитого унижения в Казино. Животный страх после встречи с Человечком и желание понять его, слиться воедино с возвышенной древней правдой, прийти к ответам на вопросы, которые мучили всю жизнь: имеет ли смысл бессилие Жозефа, его ли страдания ценнее всего, центр ли он мира? Главный ли он герой? Вдруг раздался звонок телефона. Осколок выпал из ладони, а Жозеф испуганно метнулся в спальню. Это был Винсент. —Ты там спишь, что ли? — раздался по ту сторону трубки мягкий, немного сонный голос, так не похожий на шипящий, щёлкающий, вечно упрекающий внутренний шёпот. Жозеф облизал губы. —Д-да нет, встал недавно. Собираюсь выходить, вот... —Ты иди не на перекрёсток, а в здание Правительства. Дело есть: поймали двоих. —Понял. Скоро приду. Положив трубку, Жозеф стал одеваться и искать чемодан. Он перевязал руку бинтом и поморщился. Чувствовался сладковатый вкус магии и крови, смутно напоминавший нежный национальный десерт Ньюда — тисьлим. *** Горизонт за серыми домами неровно размывался, как пастель, по которой водил пальцами неодаренный художник. Солнце, поигрывая лучами-лезвиями, катилось по крышам гетто, будто вскрывая их и наблюдая через дыры за насекомыми-людьми. Пекло невыносимо. Жозеф оставил дома пальто. Голубую водолазку пришлось надеть, ведь он не хотел, чтобы Винсент видел порезы. Залечить их он не решался. Спрятавшись в тени здания, Жозеф закрыл глаза. Чувствуя прохладные дуновения ветра, он представлял иссиня-чёрное море с белыми хлопьями пены и такими же белыми чайками на поверхности. Ему чудилось, что, протянув руку, можно ощутить морской холод, но впереди был только горячий воздух. Плыли двоящиеся очертания улицы. Жозеф понимал, что упадёт в обморок. Еле передвигая ноги, он свернул с проспекта на небольшую улицу и открыл первую попавшуюся дверь. Прохлада и полумрак библиотеки успокоили кожу и облегчили напряжение глаз. Затхлый запах книг и пыли окутывал, как прозрачная шаль. Поднял голову библиотекарь. Худое старое лицо выражало равнодушие и пресность, но во взгляде что-то блеснуло. Библиотекарь встал и скрылся среди рядов шкафов, а через несколько минут вернулся и продолжил заполнять бумаги. Жозеф не обратил на него внимание. Он опустился на стул, удачно отдалённый от пятен солнца, и обхватил плечи, слыша, как беспокойное сердце замедляется. Ему становилось лучше. Винсент не звонил, а значит, можно было немного посидеть здесь. Он оглядел библиотеку. В низкие потолки почти упирались верхушки шкафов, пол скрипел потемневшими от времени досками, когда библиотекарь выстукивал каблуками понятный себе одному мотив. Растения, расставленные по углам, отбрасывали извилистые тени, похожие на кляксы тёмно-синих чернил. Помещение казалось маленьким, почти тесным, но Жозеф заметил множество дверей, ведущих в другие части библиотеки. «Странно, никогда её здесь не видел.» Он начал прохаживаться вдоль шкафов. Взгляд скользил по серым, незамысловатым корешкам книг, пока не остановился на одном. «История Империи? Разве у нас не запрещены вольные издания подобного?» Рука потянулась к книге. Прямо у уха раздался громкий голос: —Заинтересовало, правда? В наше время даже в учебниках вскользь упоминают Империю. Жозеф обернулся и выставил указательные пальцы, готовый выстрелить, но перед ним никого не оказалось. Голос донёсся с другой стороны: —Ты не там ищешь. Тон исказила мягкая насмешка. Жозеф обошёл шкаф, однако и там было пусто. —Тебе и не нужно пока искать. Жозеф Делузьë, да? Я наслышан о тебе. —Что вам надо? — напряжённо спросил Жозеф. Теперь голос исходил из того места, откуда он ушёл. Жозеф подлетел к верху шкафа и перегнулся на другую сторону, упершись головой в потолок. Обладателя голоса по-прежнему не было видно. «Может, он где-то за стенами?...» —Молодой человек, немедленно слезьте! — недовольно воскликнул библиотекарь и топнул ногой. Жозеф посинел и спустился. Бестелесный голос продолжил: —Я не собираюсь вредить тебе и, наоборот, хочу познакомиться поближе. Конечно, знакомство с человеком, которого ты даже не видишь, может выглядеть крайне подозрительно, но я прошу дать мне шанс. Жозеф молчал. —Я знаю, что ты работаешь в Правительстве. Выражаю свою благодарность: ты чуть ли не единственный в машине государства, кто беспокоится о Синекровках. Помню, месяца два назад ты нашел очередное людоедское общество, — голос дрогнул, — ты совершил большой подвиг. Жозеф поёжился. Первое время после Революции мясо синих считалось деликатесом, и, хотя его продажа быстро стала уголовно наказуемой, по сей день оставались общества, которые похищали, убивали и ели синекровых. —Твоя деятельность не бесполезна. Она находит отклик не только в правительственных премиях, но и в глубинах гетто. В твоём сердце, в сердцах всех Синекровок. Ты не пустое место, Жозеф, знай это и продолжай бороться за нашу кровь. Всё кричало о подвохе, об опасности, но эти слова... Нежные, правильнее, нужные. Те, что Жозеф ждал всю жизнь. Он сглотнул, прислонился ухом к книгам, будто они были источником звука, и застыл. —Я предлагаю помощь. В одиночку сложно исправить целый мир, а если ты обретёшь опору, то сможешь сделать свою жизнь и жизни тысяч Синекровок лучше. Ты видишь, что наше терпение на исходе. На параде «ударила молния», гром и ливень ещё впереди. Я хочу уберечь тебя и дать защиту. Отступив на шаг, Жозеф вспомнил сон, мечты об империи, о потерянных культуре и магии, однако не мог забыть о контракте, который подписывал при поступлении на работу, и о Человечке, говорившем, что начало у синих и красных одно и их плоть отличается лишь концентрацией страдания. Теракт был жестокостью? Да. Оправдывал ли её Жозеф в глубине души? Отчасти. Мог ли он пойти против системы, которая и взрастила его, и сломала хребет? —У тебя есть желания, грезы, но были ли родители, Жозеф? — голос стал тише, осторожнее, — думаю, что нет. И это не редкость. Но ты заполнишь эту пустоту, если изменишь жизнь. Примешь своё положение и поднимешься выше него, осознав значимость силы, таящейся где-то внутри, в твоём прошлом, которое связывает нас всех. От упоминания родителей сдавило горло. Жозеф сжал руки в кулаки и твёрдо проговорил: —Я представляю интересы Правительства. Он пошёл прочь. Зазвонил телефон. Жозеф знал, что это Винсент, и потому ускорился. —Ты всегда можешь прийти сюда, — голос звал ласково, печально, — мощь в единстве. Я приму тебя, даже когда ты совершишь много опрометчивого. Жозеф ответил что-то невнятное и выскочил на улицу. Вновь обдало дрожащим, душащим теплом. Сердце билось часто-часто от осознания того, что нечто важное и таинственное коснулось Жозефа. Нечто такое же большое, как павлин из сна, и такое же хрупкое, неотвратимо падающее, разбивающееся. Он ощутил вину за слабость, малодушие, покоренность системе и чужой воле и подумал о том, что все это слишком подозрительно, искусственно... Но не все ли равно, как и кто даёт голодающему пищу — нагую, желанную надежду, возникшую из прохлады, книги про Империю и голоса? Она начала прорастать в душе, как семя в сухой земле, которую наполнили живительной водой. *** Парадный зал здания Правительства показался Жозефу пустым и хрупким, как яичная скорлупа. Он редко видел его наполненным, потому что засиживался на работе допоздна, и, когда уходил, все коридоры, этажи, офисы и залы были безлюдны. Витражи пропускали лучи внутрь, придавая им бледный зеленоватый оттенок. Эхо от шагов разносилось в пространстве, потолок-купол был бездонным, будто океан в бурю, на его изнанке проступали очертания тигра и солнца. Жозеф стукнул каблуками штиблет друг о друга и пролетел лестницу, вспоминая, как зависал под потолком офиса и заполнял там бумаги, пока внизу за ним скучающе наблюдали коллеги. Приблизившись к коридору с камерами, он остановился, пытаясь вспомнить нужный номер. Из-за угла вышел Винсент. —Жозеф! Ну ты и копуша, — он ласково улыбнулся и протянул другу руку. Жозеф пожал её и спросил: —Что там? —Да двое синих не ходили в этот месяц на сдачу крови, и сегодня их сцапали. Первого — около белого дома, второго — во время вывески агитационных плакатов. На теракте их не было, зато у одного уровень магии отличается от зарегистрированного, — Винсент нахмурился, — они имеют причастность к делу, плакатчик уж точно. Но коллеги принялись за другого, пойманного полчаса назад. У него странная внешность: жирный, синий, как василек, усатый, низкий. Чёрт знает, откуда этот гибрид. Он что-то молол про Империю и сейчас травит анекдоты о Первой Красной Революции. И свеженькую карточку у него нашли. Жозеф побелел, и это не скрылось от Винсента. —Что не так? —Я, — Жозеф запнулся, — вчера видел похожего человека. Я поговорил с ним, и потом мы разошлись. —Вот как! — Винсент потёр подбородок, — о чем говорили? —Гм... — Жозеф замялся. В беседе будто не было ничего необычного, но мозаика могла вызвать подозрения. Их не хотелось, — о погоде, о жизни немного... Он показал мне старый дом. Ни агрессии, ни подтекстов. Наверное... —Хм. Сейчас мы и проверим, могут ли быть подтексты, — хмыкнул Винсент и пошел к камерам. Жозеф последовал за ним. Оказавшись в небольшом тёмном помещении с бордовыми стенами и окошком у потолка, Винсент и Жозеф увидели Человечка, сидевшего на стуле, и двух коллег, которые старались выглядеть безразлично. У Человечка на руках блестели кандалы-перчатки из железа. Если бы он начал колдовать, то они бы расплавились и обожгли ладони. —Какие люди в Ньюде, — тихо и мягко проговорил Человечек, завидев Жозефа. Он казался странно покорным и при этом гордым, почти надменным. Жозеф поджал губы. Смешались противоречивые чувства: раздражение из-за коллег, удивление и досада от осознания, что вчерашний попутчик мог быть обыкновенным преступником, а не проводником в мир правды. —Ничего ценного он не говорил, — поделился один из следователей. Каин или Авель?... Жозеф столько лет проработал здесь, но не запомнил ни одного имени, кроме имён Винсента и Правителя. Да ему и незачем было. Все эти красные на одно лицо, — мы вас дожидались. —Логично было предположить, что я с большим удовольствием откроюсь брату по крови. Хотя я не вижу особой разницы между нами и вами, — подал голос Человечек, — и мое относительное молчание можно счесть за ваше профессиональное поражение. Каин-Авель закатил глаза. —Перейдем к допросу, — начал Винсент прямо, как он любил это делать, — Вы подошли к нашим коллегам на улице и начали разговор об "имперских ценностях". Первый вопрос: почему Вы это сделали? Не кажется ли Вам, что в наше время это крайне опрометчиво? Вы могли привлечь нежелательное внимание, что и произошло. —В этой стране демократия и свобода слова, — Человечек склонил голову набок. Красиво, нежно примялись его черные локоны и усы, — я не призывал ни к чему, а лишь рассуждал о природе власти и о цикличности политических конфликтов. Ведь Первая Красная Революция так и началась: сначала отдельные возгласы, затем единый душераздирающий крик... —Вы опять говорите больше, чем нужно, — заметил Жозеф, подойдя ближе. Человечек коротко рассмеялся и неловко двинул руками. Цепи с силой натянулись и безнадежно, тяжело загрохотали. —И вправду! Но я уже схвачен и закован, потому это небольшая проблема. —Думаете? — Винсент улыбнулся, —Пусть будет так... —У Вас была найдена карточка с революционными призывами, — обогнал его Жозеф, — объясните: откуда она? —Вчера на улочке подобрал да сегодня доблестным следователям отдал, как только понял, что они следователи. —Чернила свежие, — возник Винсент. —И карточку Вы не отдавали, а её у Вас конфисковали, — закончил Жозеф. Человечек поморщился. Было видно, что создавшееся положение затрудняет его. —Хорошо, согласен, я не хотел, чтобы нашли карточку. Но я сохранил ее не чтобы распространить среди честного люда, а чтобы изучить самому. Не одно Правительство заинтересовано теми, кто устроил теракт. И сразу скажу: анекдотами я пытался разрядить обстановку. Однако господа за вашими спинами в детстве отшибли чувство юмора... Последовала череда похожих, скучных вопросов. Человечек, видимо, настолько не умел разговаривать с людьми, что постоянно путался в ответах, терялся, начал стесняться, и, наконец, посинел, как голубика, и нахохлился, как испуганный и обиженный голубь. Жозеф смотрел на круглый изгиб его плеч, на переливающиеся синим и фиолетовым волосы, на короткие толстые руки и ноги, на припухлую шею со вторым подбородком, чуть блестящую от пота, и не понимал, как тот возвышенный, светлый, готичный образ смог деградировать до неловкого, подавленного, переживающего образочка, шаржа. Неужели то, что Человечек говорил вчера, — ложь? Или Жозеф придумал его величие и изначально попутчик был пустым, не знающим, о чем говорит? Или же Человечек настолько был оторван от этого мира, что не понимал, как опуститься на его мягкую, сырую, влажную землю, чтобы не оказаться затянутым в болото обыденности, приземлённости, грязи? Кто же это? Революционер? Или всего-навсего дурак? Винсент ходил по комнате, сыпал вопросами, колкими издевками, звучащими мягко, как и все слова, что выпрыгивали, соскакивали, слезали с его серо-красных кровоточащих губ. Человечек же обессилел, замолк. Минуты он неподвижно сидел, не реагируя на попытки его разговорить, а после скривился и поднял голову, устремив взор на Жозефа. —Единственная истина заключается в том, — произнес он негромко, — что Империя мертва и мои, ваши и их деяния — это изнасилование ее трупа. Раздался звон, словно кто-то ударил по церковному колоколу. Кандалы зашипели и серо-голубыми каплями прожгли пол, Человечек начал растворяться в воздухе. Он встал с неудобного стула, потянулся и направился в сторону двери. Его пытались хватать, но руки проходили сквозь тело, и он лишь хмурился, будто толкаемый в огромной толпе спешащих людей. Он остановился в дверном проёме и, прежде чем стать ветвистыми потоками магии, заявил: —Я дурак, а вы — ещё большие дураки! —В погоню! — неожиданно воинственно воскликнул Жозеф. Он побежал за голубыми, пропадающими бликами, скользя по ним ладонями и силясь ухватить один из них, выдернуть Человечка наружу. За ним неслись следом, Винсент говорил в рацию о преследовании, о том, что допрашиваемый сбежал, однако блики уходили все дальше, становились все бледнее. Жозеф слышал шепот со знакомым, хриплым дрожанием в основании, и Винсент тоже, ведь оборачивался, старался дышать тише, чтобы не перебивать неровные, еле выстраивающиеся в слова буквы. Когда они примчались в зал, уже полный встревоженных следователей, чужое присутствие разнеслось по нему, ударило купол с тигром так, что витражи треснули, а после исчезло, будто его и не было. Винсент и Жозеф переглянулись, вышли из здания Правительства и ещё долго, по крупицам выискивали намеки на Человечка, но крупицы рассыпались в пыль и оставили их ни с чем. Через два часа они вернулись и направились на допрос второго задержанного, подавленные неудачей. Задержанный мямлил и трясся, говоря, что оказался у белого дома из-за любопытства. Жозефу было тошно смотреть на то, как заискивающе, по-животному он смотрел на него, словно вымаливая освобождение, и вскоре его действительно отпустили, ведь улик, доказывавших причастность к теракту, не нашли. —Какая мерзость, — негромко проговорил Жозеф в перерыве, глядя на некрасивые пейзажи грязно-пышного города. —Такая работа, — Винсент протянул ему термос, — ты б видел, как передо мной в гетто ползают, когда я еду из магазинов красных покупаю. Будто я сама Мать-прародительница. Жозеф отхлебнул. Иногда он заставал такие сцены, и да, они были отвратительными, воистину жалкими. Остаток дня они провели за анализом списков типов магии, за чтением донесений, часто ложных и сделанных ради вознаграждения, за проверкой старых дел, где говорилось, что мелкие беспорядки вспыхивали в стране то тут, то там, что на тюрьмы совершались нападения, что плакаты-провокации вывешивали и год назад, и два, и об этом знали, однако никто не воспринимал синих всерьез, ведь они могут только злиться, жаловаться, клянчить, унижаться, угрожать... К вечеру бесплодная и напряжённая работа начала раздражать. Жозеф несколько раз огрызался на Винсента, и тот, не вытерпев, уронил: —Я, по-твоему, виноват в том, что тот черт убёг? Ты мог вчера рассказать о вашей встрече, но этого не сделал. Теперь вдвоем расхлёбывать, и радуйся, что мы напарники, иначе тебе с твоей невнимательностью пришлось бы сложно. Жозефа ранили эти слова, потому что они были правдивы, и он ушел из офиса на четвертый этаж, чтобы ещё раз просмотреть результаты анализов крови. «Если бы я был совсем дураком, то я бы не держался на этой работе так долго. Я же полезен! Я полезен, да? Ведь так?» — успокаивал и одновременно мучил он себя. Глаза щипало и тянуло, прозрачные ленты и пятна плыли перед ними. Жозеф устало тер их и смахивал редкие слёзы. Через тридцать минут он махнул рукой и вышел из кабинета. Солнцу наскучило силовать мягкую тонкую кожу синих, и оно светило едва-едва, прячась за облаками и медленно, но неумолимо сползая к горизонту. Жозеф встал на винтовой лестнице и попытался проследить путь солнца, уловить его микроскопические шажки в сторону противоположного оборота планеты, и вдруг он почувствовал страх, иглами пронзивший грудь, как и вчера. На трёх ступеньках выше вырисовывался контур Человечка. —Снова здра... Он не успел договорить: Жозеф повалил его на пол. —Если Вы сейчас же не объясните, как сбежали и как сюда попали, то можете не надеяться на освобождение! — прошипел он, сжимая его запястья одной рукой, а другой шаря в карманах, ища кандалы. —Магия. Странно, что ты этому удивляешься. Я же чистокровный синий, как никак, а современные ограничители для меня, как воробьиные силки для павлина, — заметил Человечек, — поставлю и свои условия: ежели меня не отпустишь, я не скажу что-то очень важное. —Тоже мне, условия он свои ставит! — буркнул Жозеф, но всё-таки слез. Чемодан он держал наготове, чтобы, в случае чего, огреть им Человечка. Тот понял планируемый маневр и лишь миролюбиво поднял руки, не вставая. —Я не драться пришел, а говорить. На допросе мои попытки откровенничать с тобой провалились, потому что там был твой плоский дружок. Я так говорю не из-за крови. Он просто неприятен мне. Склад ума у него не тот, цели, моральные ориентиры... —Ближе к делу. —Хам! В общем, — Человечек вдруг замялся, будто ему стало стыдно, — я не планировал попадаться твоим коллегам. Я хоть и силен, но не во всем. Банально не понял, что передо мной следователи, проще говоря, и подвела меня моя болтливость. Я мог убежать, но как только узнал, что ты будешь на допросе, решил остаться. Разъясняю две вещи: первая, я не революционер и не причастен к теракту. Вторая, не рассказывай Винсенту обо мне, потому что проблем тогда не оберешься. Земные люди, они... Ограниченные. —Вы преступник, — Жозеф ощутил, как горечь не даёт говорить ровно, — Вы специально просите меня никому не рассказывать о Вас. Вам выгодно привязать меня к себе, обхитрить. —Мальчик, — теперь уже в голосе Человечка слышалась досада, — я выше преступлений и благодеяний. Если ты попытаешься вдавить меня в рамки законов, я выскользну из них, как желе, и направлюсь дальше. Коли ты отмахнешься от меня, я не стану тебе врагом. Просто тебе будет сложнее идти по строчкам, страницам, главам... Брызнул ультрамарин: угол чемодана с глухим звуком впился в висок Человечка, и тот ударился о стену, сдавленно охнув. Жозеф заковал его и повел вниз, следя за тем, чтобы он не упал. «Если убежите раньше того, как я отведу Вас к Винсенту, я обещаю, что не встану на пути,» — думать было тяжело, почти стыдно. У Жозефа дрожали руки, сквозь ткань кофты Человечка он чувствовал его холодную и мокрую, как у жабы, кожу. «Убегу,» — кротко ответил Человечек в мыслях. И, действительно, спустясь с лестницы, он испарился. Кандалы упали на пол, и Жозеф закрыл лицо, понимая, что проиграл не столько Человечку, сколько фундаменту букв, на котором зиждилась вся его написанная жизнь. *** Почти высохшие лужи лизали подошвы штиблет. Жозеф плелся по знакомым, серым, осточертевшим улицам, его голова раскалывалась от боли. Уж вечерело. Некоторые следователи остались в здании Правительства, некоторые ушли. Жозеф не захотел прощаться с Винсентом, хотя тот искал его. Неважно. Завтра поговорят. Жозеф остановился и раскрыл чемодан: совесть мучила его. Рассказать Винсенту о том, что к нему приходил Человечек? Или сохранить тайну? Жозеф не видел угрозы в Человечке, несмотря на то, что тот противился допросу, Правительству. Конечно, он мог лишь втираться в доверие. В этом случае и Жозефу выгодно получать информацию от Человечка, чтобы в критический момент все раскрыть. Жозеф закрыл чемодан. Есть и домашние дела. Нужно было прибрать квартиру... Постукивание трамвая и гулкие звуки магии, которая струилась по проводам, протянутым на теле неба, отвлекли Жозефа. Он обернулся и опешил. Лениво, как огромная гусеница, тянулся мимо этот трамвай, и из его открытых дверей, лихо держась за поручень, высовывался Человечек. —Скучаешь, молодой? — беззлобно рассмеялся он и сорвал с головы Жозефа котелок. —Опять! Стойте! Жозеф побежал за трамваем и стал пытаться выхватить котелок из рук Человечка. Тот продолжал хихикать, и смех его словно прорастал в пространстве гроздями винограда: яркими, сочными, наполненными природной силой. —Беги-беги! Беги так, будто от этого зависит твоя жизнь! Будто в конце пути ты получишь не только котелок, но и смысл жизни! Думай, Жозеф, — все не напрасно, все имеет последствия! Ты что-то забыл! —Хватит! Замолчите, Матери ради! Я устал от Ваших загадок, мне нужна проза жизни! — закричал Жозеф, безрезультатно лапая воздух, — я на Вас в суд подам даже не из-за того, что Вы сбежали сегодня, а потому что Вы нарушаете мой покой! Разогнавшись, он влетел в вагон трамвая, уронив Человечка. —Ого! В суд! Это что-то новенькое! — тот отдал котелок, рассыпая остатки блестящего смеха. Жозеф водрузил головной убор на законное место и поднялся. —Я не шучу. Вы испытываете мое терпение. Я не знаю Вас и Ваших мотивов, а все, что Вы делаете, выглядит сомнительным, — он понурился, — Вам повезло, что я такой сентиментальный, глупый и самонадеянный. Будь я мудрее, наше знакомство бы оборвалось. Человечек усмехнулся. —Потому я и выбрал тебя среди тысяч других. Ты умеешь слушать и вбирать то, что говорят другие. Внушаемый ты, если проще. Но мне ты нужен не для злых деяний. Человечек облокотился о поручень. Трамвай мерно и тихо урчал, как железный кот, наворачивая круги по кварталу библиотеки. Дома подозрительно косились на него слепыми окнами и сыпали ему под ноги-колеса песок улиц. —Очередная загадка, которую я разгадаю, только когда умру, — пробормотал Жозеф. —Может и не разгадаешь, — пожал плечами Человечек, — я прожил пятьдесят лет и так и не нашел на нее ответ. Точнее, нашел, но он мне совсем не нравится. А ты моложе, деятельнее, может, у тебя что-то выйдет. Я надеюсь на непосредственность синих. Мы нация инфантилов, и потому задумываемся о вещах нематериальных, вечных, давящих. Жозеф покачал головой. Взгляд его скользил по домам и старался выцепить что-то знакомое. —Мне не до этого, правда. Вы озадачили меня на работе, пытаетесь и теперь. А мне нужно идти туда, — он указал пальцем на гетто, — нужно разобраться со своей жизнью, с чем-то настоящим... —Хм! Пусть будет так, как ты решил. Однако я выпущу тебя, только если скажешь, что будешь делать, — Человечек похлопал его по плечу, — "Туда" — вещь непостоянная. Ты можешь пойти домой, убраться и уснуть. Ты можешь весь вечер проходить по грязным улицам в надежде вновь найти меня и нагрузиться пустыми словами с ускользающим смыслом. Или ты можешь вернуться к месту, которое, кажется, жаждет твоего сюжетного присутствия. Жозеф с тревогой заметил, что Человечек снова истончается, блекнет. Он снова взглянул на очереди седых от пыли домов, и что-то неестественно решительное, отважное поднялось в душе. —Мне нужно в сюжет, — сказал он, чувствуя, как под ногами тает трамвай. —И мне, — согласился Человечек. Трамвай вздрогнул, вздыбился и выбросил Жозефа аккурат перед дверями библиотеки. —Не скучай, молодой! Молодей! Жозеф улыбнулся на эту глупость, помахал рукой и, развернувшись, подавился реальным миром. «Закрыто,» — гласила вывеска библиотеки. «Но как же это. Он сказал мне прийти, а тут... » Возникла идея. Жозеф огляделся и достал маленький локатор. Нажав на кнопку, он с тоской проводил взором импульсы, которые очертили контуры домов, улиц и далёких фигурок людей, представляя, что это не прибор сделал, а он сам. Жозеф воткнул в замок отмычку и стал аккуратно поддевать детали. Если от него хотят, чтобы он проник в тайну сегодняшнего дня, то он это сделает, несмотря на незаконность собственных деяний. В конце концов, Жозеф ведь работник Правительства. А какой работник не злоупотребляет властью? От дела его отвлекли шаги. Жозеф, уверенный, что рядом никого нет, дрогнул и уставился на библиотекаря, который подошел с крайне недовольным видом. —В следующий раз, когда захотите срочно получить книгу, — процедил он, — просто позвоните по этому телефону. Он всунул Жозефу карточку, открыл библиотеку и затерялся в её пыльном чреве. Жозеф медленно, боясь увидеть, что перед ним, посмотрел на карточку. «Красная улица, дом 9, квартира 7, 20:00» «Сюжет!» — победоносно подумал Жозеф, мысленно отмечая, что стоит обследовать с Винсентом библиотеку. Путь к назначенному месту был быстрым. Мимо неслись, как дикие звери, улицы, солнце досадливо клацало зубами-светом, и Жозеф совсем не ощущал его. На мгновение показалось, что он покинул город и прибыл в особенное, безвоздушное пространство, где не было никого, кроме него самого и концентрированного чувства осмысленности, нужности. Появилась цель, и впервые за много лет подумалось, что она истинная. Жозеф не заметил, как прибежал к дому, открыл незапертый подъезд, нашел квартиру и постучал. Его окружал щит непоколебимой уверенности: с ним ничего не случится, ведь на то есть воля автора — его самого. Глаза со знакомой расцветкой радужки блеснули в темноте. Жозефа обхватили и затянули вглубь руки, отрезая от серого мира, расчерченного разозленным солнцем. Коридоры вились лабиринтом, как в дореволюционной квартире — где-то просторной, а где-то узкой, обрекающей на одиночество и неспешность. Жозеф слышал шуршание ткани и, благодаря свету, струящемуся из своих глаз, различал купола и кисти на незнакомцах. Их лица хранили отпечаток напряжения и будто пустоты. Приятной пустоты, которая возникает, когда что-то бесконечное более важное вытесняет мысли об обыденности. Жозефа ввели в зал с возвышением посередине. Тяжёлые шторы закрывали окна, паркет был узорчатым и потёртым, сделанным из разных сортов дерева. В нем поблескивали голубые вены ларватской секвойи, темнели пятна экзитиумского дуба. Жозеф мог бы с головой погрузиться в созерцание, но его отвлек громкий шорох, будто птица взмахнула огромными сильными крыльями. Он поднял голову и застыл. Мир сузился от зала до Человека на возвышении, который широко раскинул руки, словно для объятий, и стал спускаться. Синекровки за спиной Жозефа ахнули и брызнули к стенам. Тот крепче сжал ручку чемодана. Глаза с мучительной внимательностью, почти со страстностью следили за каждым движением Человека, тело до самого основания пронзила дрожь и слабость. Лёгкие впустили воздух, и Жозеф понял, что он пропитался магией, исходившей от Человека импульсами, потоками, волнами. На жёлтом свету показалось лицо. Синие, голубые, небесные, вдруг пурпурные цвета заливали щеки, нос, высокий лоб, уши и шею. Фиолетовые с вишнёвым переливом волосы спадали на плечи и чудилось, что они продолжение купола, который кружевным полем заполнял пространство вокруг Человека. У него были бакенбарды — точь-в-точь, как у Жозефа, но гуще, насыщеннее. Острый грубоватый нос, сухие губы, глаза особенного цвета, мягкий овал головы — словом, все черты походили на Жозефа, но они были чище, благороднее, их форма читалась четко и доставляла удовольствие природной правильностью. По мере движения Человека Жозеф сильнее ощущал, как слабеет, как сердце сокращается судорожно, часто, как он начинает задыхаться, не в силах вынести ауры магии, что становилась все тяжелее и плотнее. Чемодан с неприятным грохотом упал на пол, словно осквернив благоговейное гудение квартиры, Жозеф зашатался и точно рухнул бы, если бы Человек не подхватил его и не утопил в объятиях. —С возвращением, Жозеф, — раздался глубокий голос, резонирующий в груди Человека, — зови меня Мо́рдрес. «Это он, это его голос я слышал в библиотеке,» — донеслась мысль, как из-под толщи воды. Жозеф слабо кивнул и утонул в радостном пении, возникшем сию же минуту — затянули гимн Империи. Мордрес аккуратно извернулся, подняв чемодан и отдав его, и повел Жозефа к новому коридору под аккомпанемент оживших синекровок, которые плясали вокруг, стараясь заглянуть Жозефу в лицо. Тот начал привыкать к магии, дрожь постепенно улеглась и осталось чувство спокойствия, единения с теми, кто так шумно, неуместно, но приятно мелькал, вился, прыгал, пел, хлопал в ладоши, свистел... В комнате с высоким потолком синекровки поклонились и выбежали вон. Жозеф, вслушиваясь в торопливые, сходящие на нет шаги, стал рассматривать Мордреса, поминутно отводя взгляд. Мордресу на вид было лет сорок или пятьдесят; морщины, идущие по лбу и от носа к губам, придавали ему вид внушительный; глаза казались немного влажными. Его мускулистая грудь мерно вздымалась от глубокого дыхания. Большие и жилистые ладони покоились на ручке дивана, куда он сел и куда усадил Жозефа. Под тканью купола проглядывали бирюзовая кофта, темно-серый жилет, галифе и фиолетовые сапоги до колен с длинными каблуками. Вся фигура Мордреса дышала красотой и силой, все его движения были пропитаны достоинством, величием, чем-то павлиньим. Жозеф невольно подумал о том, что он слишком крепкий и высокий для синекровки и по фигуре больше напоминает красного. Истинными экзитиумцами считались худые, низкие синие с черными волосами и одним лишним ребром с левой стороны, которое защищало беспокойное, живое сердце. Цвет кожи Мордреса подходил под стереотип, но все остальное... Хотя не все ли равно? Человечек тоже был чистокровным экзитиумцем, однако он также отдалился от общепринятого идеала, от Мордреса, став мягким, округлым, некрасивым. На мгновение стало страшно и тоскливо. Где Человечек теперь? Какой его сюжет? И, главное, все ли правильно делает Жозеф? —Довольно... Впечатляюще тебя встретили, да? — вдруг заговорил Мордрес. Чувствовался запах его дыхания — лёгкий, свежий. Жозеф вздрогнул. Он замялся, не зная, как ответить. Мысли смешались, показались грубыми. Как может он сравнивать Мордреса с такими, как красные? —Не торопись, я понимаю, что ты немного напуган. Это место очень тихое. Особенно после улицы, — Мордрес указал в пустоту, будто на несуществующее окно, — я рад, что ты решил прийти. Может, твоя конечная цель не у нас, но, по крайней мере, я постараюсь сделать все, чтобы ты заполнил этот "пункт отдыха" надолго, — он улыбнулся, и улыбка была радостной, юной. На безымянном пальце Мордреса блеснуло золотое кольцо. Жозеф схватился за это наблюдение и слишком быстро, чтобы это звучало естественно, спросил: —Вы женаты? Тут же он спохватился, что вопрос слишком личный, однако Мордрес не смутился. —Нет, что ты! Я венчался на синюю кровь. В моем деле важны и действия, и моральное состояние помощников, а подобные ритуалы отменно его поднимают. Мордрес продолжал улыбаться, и он казался приятным, искренним. Но Жозеф поёжился и с неудовольствием вспомнил оскал Мидрана и интерьеры Казино, что странно перекликались с мебелью этой комнаты. Единственное, она была меньше, уютнее, теплее, в ней читался вкус и выдержанность цветов. —Мне приятно, что Вы решили уделить мне внимание, — осторожно начал Жозеф, — только я не совсем понимаю, почему это произошло. Я же не единственный синий, который работает в Правительстве. —Ты наиболее ревностно выполняешь свою работу. Я смог разглядеть в твоих действиях пыл, присущий моим собратьям. Другие же Синекровые слишком подавлены, чтобы сопротивляться, — Мордрес отодвинулся, чтобы дать Жозефу больше места. Его глаза мягко прикрывали сине-фиолетовые веки, сквозь вишнёво-красные ресницы просачивался свет. Жозеф ловил эти детали внимательно, к своему удивлению, жадно. Он боялся Мордреса и одновременно тянулся к его вежливости, загадочности, силе. Рассуждения старались ограждать его от этого: «В движениях всегда много тайн от последователей. Он может использовать меня в своих целях... Он просто заманивает меня...» Однако с пугающей ясностью проступало следующее, решающее убеждение: «Я хочу этого.» Жозеф чувствовал себя жалким на работе, потому что, увы, никогда не являлся блестящим следователем. Он был просто нормальным, и это его убивало. Такая же усредненность проявлялась во всем другом: в дружбе, ведь Винсент (как стыдно стало перед ним сейчас, в этой комнате!) часто брал ответственность за поступки Жозефа; в любви... Нет, в любви он был ужасен, одна мысль о Доре вызвала тремор. Ненависть к себе всколыхнулась в груди, и Жозеф стиснул зубы. Если он так плох, то он должен принести хотя бы коллективную пользу. Должен раствориться в том, что звало его всю жизнь, что тянуло его к себе, — в синей крови. Мордрес заметил состояние Жозефа и расценил его по-своему. —Тише, все хорошо. Не бойся меня. Не воспринимай меня как недосягаемую и пафосную фигуру. Я обычный человек, и я хочу, чтобы Синекровые видели во мне защитника и равного, а не безликий авторитет и власть. Я помогаю таким, как ты, и другим Синекровым, что оказались в беде. Ло́ран, войди сюда! Скрипнула дверь, и возник синекровка. Лораном был мужчина лет сорока. Сальные, местами седые, местами светло-русые волосы сосульками облепляли спину. На худом и вытянутом, как у лошади, лице тянулись мелкие и крупные шрамы, и левый глаз косил в сторону. Лоран поклонился Мордресу, не взглянув на Жозефа. Блеснула его железная рука. —Смотри: Лоран был ранен, и ему сделал протез наш главный ученый — Смо́рти. Он немного странный, однако я обязательно вас познакомлю. Жозеф был рад отвлечься от дум, уже слишком сильно мучивших. —Я думал, что такое могут делать только мастера Торментума, — подметил он, — ваш учёный сам их разработал? —Не совсем. Мы нашли чертежи, и Сморти адаптировал их для Синекровок. Автор на чертежах был подписан как «Уорхол М», но с такой фамилией я знаю только странного детского писателя. И да, Лоран — это тот, кто выстрелил в тебя на параде. —П'хошу п'хощения, — картаво промямлил Лоран, покосившись на Жозефа. Похолодело нутро. Жозеф пристальнее всмотрелся в лицо Лорана, но оно было новым, совсем не знакомым. Даже голос с характерной "х" вместо "р" не узнавался. «Вот так они и могли убить меня тогда. Почему они хотели это сделать? Потому что я работник Правительства? Почему они теперь приняли меня в свои ряды? По той же причине?» Лоран ушел, когда Мордрес махнул рукой. Он встал с кресла и потянул за собой Жозефа. —Я лишь приоткрыл завесу тайны. Ты должен сделать выбор, и я не стану торопить с ним. Ты только знай, что я люблю всех Синекровых одинаково, несмотря на их недостатки. Ведь все мы по-своему глупы и эгоистичны, главное уметь обращать слабость в пользу. Теперь идем, — Мордрес поцеловал Жозефа в макушку, — тебе пора домой. «Я это запомню,» — Жозефу на секунду стало обидно до глубины души, — «и, видимо, не буду противиться. Ведь вы то, что я так давно искал.» Они вышли в опустевший зал. Возвышение оказалось полыми ступенями, что поднимались к потолку балками. Запах магии Мордреса сделался привычным, незаметным. Новое воспоминание о параде мелькнуло в мыслях, Жозеф поднялся в воздух и прошептал Мордресу на ухо: —Это Вы тогда стояли на крыше? Во время праздника. Я видел Вашу фигуру. От Вас волны магии исходили, как сегодня. Мордрес улыбнулся: —Не бойся меня теперь. Я хочу быть тебе другом. И кстати, — ему протянул чемодан Лоран, вынырнувший из темноты, — следи за своими вещами получше. Жозеф забрал чемодан и бегло осмотрел его, не найдя повреждений и неприязненно взглянув на Лорана. Протекли мимо черные коридоры-черви, и забрезжил свет подъезда. Выйдя на лестничную клетку, Жозеф обернулся на Мордреса. Тот помахал рукой. У его глаз скопились маленькие морщинки, напоминавшие звездочки, и он словно светился от чего-то великого, большого и доброго. Жозеф захотел поверить этому чему-то, уголки его губ дрогнули в улыбке, которая быстро и стыдливо исчезла. Неприятно, смутно было на душе, но желание отпустить, подняться, лететь крепло, становилось сильнее. Маленький, неровный, синий, как капля чернил, силуэт Жозефа растворился в подъезде, где на потолке тяжело белела лепнина и легко чернела дата: «19903 год». Со стуком затворилась дверь. Мордрес следил из-за штор, которыми можно было кого-нибудь придушить, как Жозеф скрывается за поворотом. Он мял в руках вынутую из чемодана карточку с адресом этой квартиры. Вскоре она загорелась, и Мордрес сдул ее с руки. Огонь щёлкнул и потух. Мордрес крикнул в пустоту: —Лоран! Извини, ты не помнишь, был ли на параде силуэт на крыше дома, который излучал сильные магические волны? —Нет. Я думаю, Вы бы точно почувствовали его, — отозвался Лоран, и тут же повернулся к кому-то, — чтобы завт'ха с ут'ха не было книги п'хо импе'хию! Она больше не нужна! В это время Жозеф шёл по улице, смотря под ноги и одними губами проговаривая мысли вслух. Вскрик ворвался в размышления: птица, что явилась в день парада, ходила по крышам дома. Тяжёлый хвост струился по ним, ветер развивал хохолок, а гордо вздернутая павлинья голова была обращена на Жозефа. В глазах птицы мелькнуло что-то, что можно было назвать узнаванием. Она снова громко, визгливо вскрикнула и спрыгнула на асфальт, распугивая воробьишек. Хвост резко, по-металлически лязгнул. Птица несколько раз оббежала Жозефа кругом, а потом взлетела на другой дом и исчезла. «Красивая» — подумал Жозеф и поднял руки, подобно крыльям. Сердце больно стучало по лишнему ребру. *** Сумерки окрасили гетто в фиолетово-красные цвета. Птицы замолкли, удобно усевшись в гнездах на чердаках домов и грея полосатые, пятнистые, однотонные и всецветные яйца. От здания Правительства за Винсентом неотступно следовал черный кот, громко мурча, капризно мяукая, бросаясь под ноги и даже пытаясь залезть по штанине на плечи. Винсент ступал осторожно, боясь ненароком задеть животное, и, наконец, поднял его на руки. Кот с видом победителя лег ему на плечи и принялся кусать, лизать и бить лапами темно-серые волосы, завязанные в хвост. Винсент усмехнулся. С самого детства его окружали всевозможные коты, собаки, птицы, рыбы, иногда даже черепахи и ящерицы, но они быстро умирали, оставляя пустоту и тоску. Как бы Винсент ни старался ухаживать за голубями с подбитым крылом или за дворовыми котятами, он находил их либо растерзанными, либо тихо ушедшими от неизвестной болезни. С годами он перестал помогать животным, потому что чувствовал, что бессилен и, продлевая их жизнь, он приносит ложную надежду и мучения. Сейчас же трепетный, дрожащий, как язык спичечного пламени, загорелся в нем интерес к коту, и он позволил животине царапаться и кусаться, выпускать маленькие, как дикие вишни, капли красной крови. У дома Жозефа Винсент спустил кота на землю. Тот недовольно заурчал, не получив желаемого угощения, фыркнул и скрылся. Тоскливо было от дня. Тревожно за Жозефа. Он часто обижался по пустякам, но в этот раз обида оказалась сильной, Винсент знал это. Вдобавок становилось досадно от того, что он не сказал неправду, а указал Жозефу на настоящую, весомую вину. И тот расстроился. Как этого не сделать, когда в глубине души понимаешь, что виноват? Никак. Потому Винсент и жалел Жозефа, и досадовал на него. Добравшись до седьмого этажа, Винсент утер пот с покрасневшего лба и выдохнул. Подойдя к квартире, он нажал на звонок и рефлекторно дёрнул ручку. Дверь неожиданно открылась. Винсент замер. Тут же он прижался к стене, готовясь стрелять. Когда в течение десяти секунд ничего не произошло, он зашел в квартиру. Повсюду лежали битые черепки посуды, а на кухне засохла кровь. Все комнаты пропахли подъездом. Винсент сбегал по лестнице и дрожащими руками доставал телефон. —Это Винсент Прохороу! Где на карте чемодан Жозефа? В квартире его нет! —На карте... — начал голос, — не видно! —Как не видно? Этого не может быть, там же жучок! —Значит, его вытащили. Жозеф тебе не говорил, куда он конкретно пошел? —Нет, он... Винсент столкнулся в дверях с Жозефом. Взгляд того блуждал, и губы были подернуты лёгкой улыбкой. —Жозеф! — Винсент стиснул его в объятиях. —Понял, — отозвался и затих телефонный голос. Винсент чувствовал, как сквозь одежду Жозефа пробивается стук сердца — частый, сильный. Сам друг не двигался, в его глазах читались удивление, испуг. Винсент не успел осознать эти эмоции, но все внутри больно сжалось. —Где ты был? И что случилось в твоей квартире? А еще чемодан твой, он... —Винсент, — Жозеф остановил захлебывающийся поток слов, - не кричи. Я потом тебе всё расскажу. Он высвободился из объятий, поправил ворот водолазки, аккуратно обогнул друга и стал подниматься по лестнице. Винсент растерялся. —Стой! Ты мне не расскажешь? Ничего? — он сделал ещё одну попытку остановить Жозефа Тот обернулся на него и привычное раздражение и желание уйти поскорее смешалось со слишком знакомым Винсенту стыдом. —Утром мне было плохо, поэтому я решил "сделать перестановку в квартире". Кровь из-за того, что я порезался. А возвратился только сейчас, потому что гулял. Чемодан при мне, — он потряс им, — можешь не беспокоиться. Ущерб государственной казне не нанесён. —Почему ты язвишь? — голос Винсента дрогнул, приобрёл редкий, неприятный оттенок, — вполне логично, что я буду беспокоиться, когда ты ушел, не попрощавшись, и на пороге твоей квартиры меня встретили кровища и бардак. Жозеф поджал губы и потупился. —Извини. Я потом тебе все расскажу, Штиблеты продолжили цокать по ступеням. Несколько секунд Винсент смотрел ему в спину, а потом произнес: —Подожди, — он протянул пакет, который приятно пах сдобой, — Возьми хотя бы это. Я думал.. Зайду к тебе, и мы чай попьем или вроде того. Но, видимо, уже нет. У Жозефа задрожал подбородок, но он принял пакет, тихо поблагодарил Винсента и быстро скрылся наверху, стараясь заглушить вину, досаду и страх раскрытия. Шаги вторили ударам сердца Винсента, пока не стихли. Подъезд показался ещё более грязным, смрадным и отвратительным, чем обычно. Винсент развернулся к выходу и стиснул зубы. Впервые за много лет ему было обидно.