Революция Синей Крови

Белый потолок цветочного дворца вился живой лепниной: литые лилии лили молочные капли нектара, их листья сплетались друг с другом в танце природном, диком, счастливом; снежные сочные яблоки тянули вниз белесые тонкие ветви; алебастровые поля и луга терялись в ослепительно бесцветных лесах, что упирались в стены, уже не белые, а жёлтые, как одуванчики. Жозеф смотрел на это великолепие, и ему было грустно. Грусть пропитала каждую вену, каждую косточку. Жозеф являлся этой грустью, и он желал умереть, глядя в потолок и завидуя его безукоризненности, высоте, божественности. Наконец, Жозеф повернул голову и увидел что-то кроме недостижимого потолка. До ушей дошло хриплое, но приятное, знакомое бормотание: в углу, на резном табурете, посасывая иголки и булавки, сидел Человечек, держа воздушную, расшитую немыслимо тонким кружевом ткань. Душа Жозефа запела, подобно соловью, и он, не совладав с телом, пополз к Человечку по полу, собирая нагой кожей пыль и лепестки, что нанесло из открытого окна. Стало так легко, так нежно в груди, будто пришел кто-то родной, развеявший тучи ужасного бытия и осветивший жизнь добром и лаской. Человечек, продев в ушко иглы нитку, посмотрел на Жозефа и усмехнулся. —Ишь, змейка по полу струится. Жозеф обиделся и встал, неловко отряхивая голубое тело от розового лепесточного сора. Он огляделся в поисках стула и, не найдя оного, сел на пол рядом с Человечком. —Что вы делаете? — поинтересовался Жозеф. —Штопаю дни ушедшей эпохи, — в привычно загадочной манере изъяснился Человечек и развернул ткань. Ей оказались панталоны удивительной работы: слои полупрозрачной фаты накладывались друг на друга, создавая радужные, райские переливы, снежность кружев покрывала их, как младые облака, и в каждом сантиметре можно было разглядеть искусно вышитых птичку, плод, зверька, богомола. —Вы их сами сделали? —Нет. Это ньюдовское. Я думал, ты знаешь, какие в Ньюде охотники до красивого нижнего белья, — Человечек вновь усмехнулся, и Жозеф сконфузился от его не в меру сладострастной улыбки, — я нашел эту тряпку и решил зашить... Да вот видишь, у меня швы кривые и ужасные. Вон-вон, погляди, как ножом расчертил богомола. Только вещь порчу... —А это... Ваше? — Жозефу поплохело от неловкости вопроса. Цветочный дворец игриво захихикал. —Отнюдь. Я слишком толстозадый для таких утонченных вещей. К слову, — Человечек покосился на Жозефа, — ты б хоть прикрылся. Жозеф с ужасом обнаружил, вернее, осознал, что он сидит абсолютно голый на холодном мраморном полу. Он взвизгнул и подскочил, пряча пах и пятясь к стенке. Человечек отвёл взгляд и кивнул в сторону своего черного плаща, лежавшего на полу. Жозеф закутался в него и вновь почувствовал себя человеком, хотя и немного посрамленным. —Ничего, со всякими бывает, — протянул Человечек, откладывая панталоны, — в годы бурной молодости я не раз просыпался в чужой квартире, чужом доме и чужой стране, отчаянно не помня, что происходило накануне. Тут, конечно, не тот случай, но степень абсурдности и неловкости та же. —Вы были в других странах? — пробормотал Жозеф, начиная чувствовать лёгкую оскорбленность. Человек деликатный не обратил бы внимания на наготу другого! —И не раз! Во всех был! — глаза Человечка загорелись, он начал расхаживать по комнате, — как я люблю путешествия! Приедешь в какую-нибудь Инсулу, посмотришь на ее бедность, разруху и не эротичность, так сразу станешь патриотом, отлюбишь свою родину страстно, как молодой любовник, поймёшь, что дома лучше! Эк-зи-ти-ум! Славьтесь, перья плащехвостой иссиня-фиолетовой курицы, славьтесь, гедонизм и эрос мертвого амператора! Аве, папа-король! Ура! Жозеф покачал головой. Ему нужен был рассказ о культурах и нравах, а не болезненно-любовная сатира. Человечек понял это, рассмеялся и продолжил: —Перегнул, вижу! Прости! Пойдем-ка отсюда, дует. Я покажу другие страны. Ах, Ньюд! Влюблен в это ананасовое княжество! Дворец выстлал ковры теплых коридоров, увешав их движущимися картинами и уставив столиками, что ломились от еды. Жозеф отодвигал лианы с пурпурными цветами, которые росли на потолке и осыпали его пыльцой, и чихал. Человечек шел впереди. Он остановился у одной из картин и произнес, потирая руки: —Ньюд не первая страна, куда я поехал, но точно любимая! Я не буду подробно описывать то, что в ней происходит сейчас: современные показы мод просто ужасны, а попытки одеть синекровых ньюдовцев —смехотворны. Я расскажу про дореволюционный Ньюд — тот, который был в моей книжке с картинками. Родители достали ее из дома какого-то родственника. Неважно! Ньюд находится на юго-западе от Экзитиума, и там всегда жарко и влажно, как, — Человечек замялся, пытаясь найти сравнение, — как в бане! Нет, не как бане? А, черт с тобой, я не писатель! Полились слова легковесные, веселые, теплые. Жозеф смотрел на картину, которая, повинуясь Человечку, показывала все новые и новые сюжеты: ньюдовские дворяне с ломкими сияющими костями гуляли по мраморным набережным, высоко подняв нос и ведя на верёвке краснокровых смуглых мальчиков, что несли веера, опахала, корзины с фруктами и вином, леденцами двусмысленной формы, которые дворяне уплетали за обе щеки. Жозеф морщился от их похабности и любвеобильности, а ньюдовцы, не замечая экзитиумского дикаря современности, влажно и сочно расцеловывались в щеки и губы с женами, любовниками, друзьями, приятелями и со знакомыми, одариваемые ощутимым недовольством старших ньюдовцев — стариков в черных и фиолетовых одеяниях, что закрывали почти всю кожу и были расшиты гигантскими перьями, и в массивных золотых масках, что прятали морщины и следы страданий — ненависти к собственному увядшему, больше не сексуальному телу. Эти старики ходили бледными тенями по улицам, целовались через платки, считая это верхом целомудренности и знаком истинных аристократов, втайне желая облобызать друг друга, как в молодости. Бледными же тенями они и умирали. Их смерти радовались молодые наследники, похороны проходили быстро, этикетно пышно, а тела, к которым в течение полугода можно было ходить, оставались забытыми и предсмертно заплаканными. Цвел и пах пошлый дореволюционный Ньюд. Иностранцы удивлённо таращились на ньюдовских женщин, которые ходили с голыми грудями и сыпали надменными взглядами. Кукольное княжество не росло, но и не бедствовало, а было лишь прибыльной игрушкой бо́льших стран, что неаккуратно бросали его из рук в руки, обливали собственными модами и веяниями и все же преклонялись перед его глупой гордостью и непрактичной красотой. Человечек побывал в уже бледной копии княжества — республике, где все ходили одетые, а национальные сладости в форме женской груди запретили (тот самый тисьлим!), однако все поездки скрашивали воспоминания о смехотворном величии старого княжества, и Человечек видел не города, а былые стадионы разврата, где уныло плелись призраки старых вельмож и пел, плясал, любил призрачный молодой цвет дворянства. —А сколько там музеев, посвященных эротической магии! Ужасно, просто звенящая пошлость! — смеялся Человечек, уводя синего и напуганного Жозефа от влажной картины, — идём прочь, идём! Не умри по дороге! —После Ньюда я посетил Радикс-Веджетабилис. Постоянно говорят, что Экзитиум богат на рельефы, но Веджетабилис не отстаёт от него, отнюдь! Такое количество пустынь, гор и магических озер я никогда не видел. Города в тропических лесах раскинуты, но некоторые из них заползли и на пустыни, и на горы, и на побережья. С Рарута — одной из невысоких вершин — можно увидеть железных титанов, которые по границе ходят. Забыл, как их там... —Оршиты —Да! Отвратительные скрипяще-свистящие штуки. Никогда к ним не подходил, страшно больно. Жозеф склонился над очередной картиной, расписанной красным мелом, соусами, сепиями и углем. Огромные, как мыльные пузыри из крови, вздымались краснокупольные соборы и султанские дворцы. Синекровые грахме — представители высших каст — тянулись с рабовладельческих рынков, их дети и наложницы несли на головах сосуды с дорогой тканью и фруктами; уличные танцовщицы бесстыдно, дерзко вешались на шеи грахме и куда-то звали за собой, звеня золотыми кольцами в ушах и сосках. Грахме могли увлечься, оставить спутников, или отмахнуться от назойливых девиц, или кинуть пару монет шархи — синекровому низшей касты — и стиснуть танцовщицу в руках, повести в свой дворец. Красных в Веджетабилисе не то, чтобы угнетали, но их не замечали, как предмет интерьера. Их услугами пользовались, их покупали и продавали, били, но в этих действиях не было надменности Ньюда — наоборот, это делали жалеючи, будто вручая величайший дар. Красные покорились спокойной, расслабленной силе и молча позвякивали потемневшим от времени серебром цепочек и цепей, убирая залы дворцов после пиров и оргий. Эротика и страсть Веджетабилиса также отличались от ньюдовских. Здесь они были чистыми, не обременёнными правилами этикета и прочими человеческими условностями. Женщины носили полупрозрачные набедренные повязки и платки, не носили белья, надевали золотые туфли, что вились насекомыми на стройных красно-пятнистых сизых ногах. Если бы кто-то попробовал овладеть веджетабилисской женщиной, она бы плюнула ему в лицо, скинула тюрбан в пыль, расцарапала спину и ускользнула из оков объятий, смеясь и ругаясь. Мужчины Веджетабилиса были мускулисты, крепки, коренасты, у них были короткие ноги и сильные руки, которыми они рвали гигантских насекомых — вечную головную боль и Веджетабилиса, и Ньюда, и Инсулы, и даже соседа-Экзитиума, в южные районы которого нередко заползали сорокаметровые сороконожки и кузнечики, размером с карету. Рабовладельческая ловкость пригодилась и здесь: веджетабилиссцы приручили насекомых и заставили служить их в войнах и религиозных ритуалах. А войны Веджетабилиса были страшны: грахме, хриши и шархи облачались в рогатые шлема, тяжёлые доспехи и полчищами саранчи шли и плыли к неприятелю, после победы сметая в городах все, присваивая и насилуя. —Была там забавная экскурсия, — Человечек выуживал из памяти старые воспоминания, — значится, у последнего султана Радикса было 457 жен. Добрую половину он в глаза не видел, одну четверть ему подарили, а другую четверть он по любви на себе женил. Нам показывали залы, где жили эти несчастные. Не хотел бы я быть наложницей, про которую не помнят и к которой единственный, кто проявляет интерес, — это евнух, знающий, что я умею играть в шахматы! —Дикость, — Жозеф поправил очки. —Дух эпохи! — поправил Человечек, — ныне Веджетабилис — яркая помойка с ужасно острой едой и ужасными женщинами. Я пытался с парочкой заигрывать, так одна мне усы забавы ради оборвала! —Поделом, — заметил Жозеф, — нечего ездить по странам только ради плотских удовольствий. —Да я не только ради них! Чудак! Они направились дальше. —В Инсуле я не особо долго был, признаться честно. Уныло в ней и одиноко: серые пальмы, пыльного цвета кокосы и грустные сине-красные. Ты же знаешь о том, что там синекровка у власти, да? —Знаю, конечно. Я рад, что есть хотя бы одна страна, где синих не угнетают, но я отчасти недоволен тем, что президент Инсулы никак не пытается вразумить правителей других стран. Ведь если у него и его предшественников получилось устроить мирное сосуществование синих и красных, то почему остальные так не могут? —Потому что остальные — капиталисты, — хмыкнул Человечек, — Инсула мирная только из-за того, что отсталая и уязвимая. Президент отчаянно строит школы и развивает экономику, но появляется кто-то в духе Торментума или того же Веджетабилиса, и он деликатно указывает Инсуле на законное, полупорабощенное место. Думаешь, раз Инсула перестала быть колонией, ей позволят стать сильной страной? Нет конечно! Она богата полезными ископаемыми, водой и жидкой магией, и это все хотят прибрать к рукам другие страны. Мы живём в жадном, жестоком и консервативном мире, где меняется только фантик, а не конфетка. Да и рабские, покоренные настроения до сих пор царят в Инсуле. Гляди, — Человечек указал на холст, где скользил уголь, вырисовывая примитивные человеческие фигуры, — вот она, вечная Инсула, без Революций, синих и красных, а только с сине-красными — метисами. Странно, что добро цветет там, где нет полного осознания личности. Ограниченный человек не задумывается о своей доброте — он совершает ее и любит всех. Умный человек переживает, размышляет о природе доброты и решает, что он вовсе не добрый, а злой, и причин делать зло больше, чем делать добро. Умные люди — те, что поглупее, — начнут совершать зло, умные люди — те, что поумнее, — продолжат с муками творить добро. Но простота обгонит и тех, и других и принесет хорошего и нежного гораздо больше. Так синекровые инсулиты воспитывали детей краснокровых инсулитов, учили их своей и заморской грамотам, развивали магию. Краснокровые охотились, рыбачили, выращивали и собирали фрукты, строили хижины, защищали селения от насекомых и зверей. Приходили чужестранцы, ломали хрупкий покой, впрыскивали порочное семя и разбавляли кровь Инсулы — на востоке она была ларватской, на западе — веджетабилисской, и только в центре — инсулитской. Конечно, племена, которые чужестранцы надоумили на насилие, шли походами на других, но такие стычки скоро прекращались, и никто не мог понять, как и зачем началась война. Красные снимали деревянно-хитиновые доспехи, оголяя коричневую, бордовую, черную кожу, а синие облачались в ритуальные одежды — шлема, юбки, — скрывая синие, иссиня-черные, темно-голубые тела, прокалывали иглами лица, растягивая покровы в форму крыльев бабочек, и шли хоронить павших ни за что. Инсула пыталась проповедовать добро. Вождь смастерил для последнего императора Торментума деревянный протез. Дар приняли, но он не помешал дальнейшему нападению на Инсулу. Хотя другие страны защитили ее в своих интересах, больше вождь не пытался идти на контакт с империями. Только Ньюд оставался вечным, гостеприимным, немного брезгливым союзником. Не знали, почему последний князь Ньюда состоял в дружеских отношениях с вождём. Причину видели в не присущих ньюдовцам доброте, нежности и сострадании и говорили, что князь был с рождения слабоумен. В этой сплетне все находили странное удовольствие. —Грустно там, грустно, — повторял Человечек, уходя в другой зал, — мне никогда не нравились инсулиты, потому что я расист, но и не подметить их старания не могу. Жалкие все такие, хочется всучить им игрушку помягче и забыть на совсем... Рядом с картиной Ларвы некартинно пахло рыбой. Жозеф поморщился и захотел пойти дальше, однако Человечек удержал его. —Это проекция твоего разума. Уж не знаю, какое страшное зло сделали тебе ларваты, а тебе нужно принять их такими, какие они есть. Подумаешь, уродливые немножко, я тоже не мать весть какой красавец! Убери запах, немедля. Запах рыбы не исчез, но он стал более приятным, морским, свежим. Жозеф что-то буркнул и нехотя посмотрел на картину. Рисунки были плоскими, чрезвычайно детальными, утонченными и красивыми: по бокам росла рама желто-голубых карликовых деревьев, зелёные холмы пересекали мосты из дерева цвета молочного шоколада, вдалеке виднелись маленькие домики с изогнутыми треугольными крышами. На переднем плане стояла пара ларватов: мужчина в самурайских доспехах и женщина в коротком простом платье. У самурая развевались водопадно-длинные белые волосы с вплетенными в них цветами, красными и фиолетовыми, — знаками богатства и власти. Женщина же была коротко острижена, вся она казалась маленькой, скромной, несчастной. —У ларватов все наоборот, — начал Человечек, — самый изнеженный, пухлый, длинноволосый ларват в расписном платье считается у них примером запредельной маскулинности, а самая некрасивая коротковоловая ларватка в открытой одежде — примером абсолютной женственности. Не любят там женщин, в общем, мужская культура. Несмотря на несуразный вид, ларваты крайне сильные и кровожадные. Слышал, должно быть, о многочисленных войнах, которые они развязывали со всеми подряд, — Человечек понизил голос от стыда и отторжения, — и о... детских борделях. Если бы я был на твоём месте, то не любил бы ларватов именно за это. Конечно, они божатся, что такого никогда не было, но они ещё и известные лгуны... Что мне у них нравится — это театры, рыбные рынки, маски и одежда. Они довольно интересно решили проблему с определением уровня магии: на маске рисуют глаз красной, оранжевой или жёлтой расцветок. Они показывают высокий, средний и низкий уровень соответственно. А ресницы символизируют десятки, которые прожил ларват, они на протяжении всей жизни рисуются. Ещё у дореволюционных ларватов по бокам масок делали длинные отростки, наконечники которых обозначали клан и основную черту характера. —А зачем им вообще нужны были маски? —Да мать их знает. Вроде так они придавали лицу "модную форму". В одно столетие они отрезали себе средний палец, чтобы не показать, не дай бог, неприличный жест. В другое они забинтовывали детям ступни, лишь бы они всегда оставались кукольными и маленькими. Извращались, как могли. Человечек пробежался ещё по нескольким недостаткам старых и современных ларватов, из-за чего Жозеф только убедился в своей исключительной неприязни к ним. Когда Человечек начал рассказывать о том, что в предреволюционный период ларваты позарились на фонских женщин, ведь Ларва и Фонс состояли в союзе столетие и император был в отношениях с последней правительницей Фонса, Жозеф замахал руками. —Хорошо, давай перебьем рыбный привкус машинным маслом. Пойдем к Торментуму! Черт бы побрал эту дыру... Картина Торментума не была картиной вовсе. В стене гудел железный блок со множеством проводов, труб и панелей. Человечек усмехнулся, глядя на то, как Жозеф ищет намеки на людские фигуры. —Зря стараешься. Последний амператор Торментума страсть как ненавидел и синих, и красных, потому в его наследии нельзя их проследить. Он с шестнадцати и до двухсот девяноста девяти лет наращивал боевую мощь страны, и так из покинутого всеми захолустья Торментум превратился в ядерную державу немыслимых силы и аппетитов. Терпеть не могу его. Сегодня это цивильное место из сои и попыток восстановления убитой экологии. Тогда — ад на земле. Амператор повернулся на желании захватить весь мир и потому не особо обращал внимание на благополучие своих граждан. Женщин насильно оплодотворяли, у мужчин собирали сперму и отправляли их на убийственно тяжёлые работы, детей воспитывали в специальных лагерях. Если раньше торментумцам отрезали ноги на шестнадцатилетие и заменяли их на протезы только из-за традиции, то в правление амператора замещали не только ноги, но и руки, чтобы человек был продуктивнее. Всем было плохо. Буквально всем. Даже приближенным амператора (им жилось хуже всех). И краснокровый революционер — Дарбитурат — взбунтовался не столько против синих, сколько против самого амператора. Он был одержим им, почти влюблен в него. Амператора чуть было не растерзали заживо, но как-то он сбежал. С тех пор его и след простыл. Умер от тоски в какой-нибудь нефтяной реке, быть может. Всю жизнь строить империю железа и быть поверженным сумасшедшим солдатом — ирония! Но поделом. Не люблю такие крайности, они всегда ошибочны. Ненавидеть если можно, то в меру, не ослепляясь. А этот амператор ослепился, захотел съесть солнце и пал под тяжестью амбиций, — Человечек пожевал губами, — не знаю, что и добавить. После революции технологическая мощь Торментума деградировала, потому что Дарбитурат фанатично уничтожил большую часть чертежей и строений. Сейчас идёт медленное и неэффективное восстановление. Амператор бы удавился при виде того, чем стала его империя. Страна газировок, дешёвых протезов и экопропаганды... —А вы... Специально говорите "амператор" вместо "император"? — Жозеф приподнял одну бровь, — слух режет. —Раньше так произносили это слово. Была ещё "амперия", но "империя" как-то благозвучнее. А вот "амператор" мне нравится. Сразу представляю армию, которая в походе поет и тянет громогласную "а" заместо тонкой и пищащей "и". Запах машинного масла и амбиций сменился на снег и мох. Жозеф тихо выдохнул: страшным местом был Торментум. —Теперь Фонс! Я побаиваюсь эту страну, потому что холодно там и неприветливо. Но, в целом, милое место. Ты слышал про трупные морозы? Это магические ветры, которые пропитывают умерших животных и людей и заставляют их трупы ходить по равнинам Фонса. Они неагрессивные, однако приятного в таком зрелище мало. Я видел однажды: волосы потом весь день дыбом стояли. И, конечно, — Человечек помрачнел, — ныне в Фонс почти не попасть, диктатура там, патриархат и въезд закрыт. Потому снова про дореволюционные времена расскажу. Фонс как страна северная всегда должен был бороться за свое существование. Потому люди выросли в нем мощные, мускулистые, выносливые. У власти встали женщины — прохладные и спокойные, всегда уверенные в победе. Если и проигрывали войны, то это принимали с достоинством, и победителям неуютно становилось от того, как гордо их принимали на подписании мирного договора. Красных, как и в Веджетабилисе, пользовали много и часто, но не жестоко. Они на равных участвовали в войнах, добывали пищу, строили деревни и города, затем заводы, железные дороги и шахты. Несмотря на тяжёлые климатические условия, Фонс всегда стремился к развитию и процветанию, потому он покупал технологии Торменутма, а взамен снабжал жидкой магией, золотом, лесом, рыбой и прочими дарами тундры. Переломным оказался союз с пораженной Ларвой: морская империя не выстояла против Экзитиума и Ньюда и была вынуждена расформировать армию, став абсолютно беззащитной. Тогда на помощь пришел Фонс, и начался культурный обмен двух совершенно разных стран. —Представь, что ты огромная такая баба: у тебя бицепсы размером с веджетабилисские арбузы, грудь — и того больше. Ты привыкла, что мужчины под руку особо не лезут, а если и лезут, то полезно: вы таскаете бревна для избы, валите гигантских волосатых рогатых животин, и все у тебя северно-прекрасно. А тут появляется какое-то стасорокасантиметровое недоразумение, что-то мямлит на ломаном фонсском и требует, чтобы ты покорилась его стальной мужской воле. И вот ты сажаешь его на стульчик, даёшь ему щей повкуснее и, пока он радостно чавкает, изучаешь его бумажки, насыщаешься ларватской культурой, крадешь себе кое-что, а ларватик отобедывает и делает уже с твоими бумажками то же самое. И так вы постепенно притираетесь, привыкаете друг к другу, начинаете любить и забываете о том времени, когда Ларва и Фонс — страны не очень большие, но мощные и амбициозные, — жили порознь. —Забавно, — Жозеф отчасти обрадовался тому, что Фонс не поддался невразумительной похоти и жестокости Ларвы, — куда дальше? Экзитиум? —Больше и некуда, — согласился Человечек, и его тон стал спокойнее, мягче. Он юркнул в последний коридор, подняв вихрь нетающего снега, — и да, чуть не забыл. У женщин и мужчин Фонса, гм, довольно пугающие челюсти. У них по три ряда зубов во рту. —Зачем им столько? —Вражеские корабли перемалывать! Последний коридор был темнее остальных. Витражи почти не пропускали свет, мрамор стен почернел и, кажется, задышал — тихо, незаметно. Человечек остановился у большой картины, писаной маслом, и грусть наполнила его взгляд. Жозеф тоже ощутил печаль. Он поёжился под плащом, переступил с ноги на ногу, как продрогшая цапля, и подошёл ближе. —Экзитиум всегда был самой крупной страной, — начал он сам, — у нас катали пышные кареты, охотились на диких павлинов, умирали от экзитиумской тоски — ощущения ничтожности перед космосом. Наше национальное блюдо — огромный пирог с разнообразнейшими начинками, наши предки прятались за куполами и держали руку на лишнем ребре. —У нас жили и живут плотоядные кони, которые были излюбленными животными последнего амператора, что выиграл в той войне с Ларвой, а потом потух и позволил стране сгнить, развалиться, — закончил Человечек, — мы знаем это место, оно наши плоть и кровь. Так почему же ты продолжаешь цепь насилия, Жозеф? — он склонил голову набок, — Мы живём в эпоху кризиса, повторения Революции, и ты идёшь на поводу исторической травмы. Неужели ты не понимаешь, что ничего не изменишь? Жозеф промолчал. Он всматривался в герба и инициалы на куполах картинных дворян. Возможно, купол и его рода пылится сейчас где-то в развалинах. —Я не могу противостоять себе, вот и все. Я продукт своего времени и умру в нем. Тем более, стыдно укорять меня. Наяву вы сами подталкивали меня к действиям. Теперь молчал Человечек. Он посмотрел на свои ладони с кривыми толсто-тонкими пальцами и прикусил пухлые фиолетовые губы. —Да, пожалуй, ты прав. Гонит меня та же сила, что и тебя. Только масштаб другой, — Человечек затрясся, — я боюсь его... Боюсь его исторической и мировой власти, боюсь вседозволенности, завидую ей... Жозеф, представь: родители пели над твоей головой, целовали твои щеки, вили гнездо из собственных рук. Ты ел их еду, пил их воду, высасывал из них жизнь. Ты вырос в прекрасного юношу, и тебе надоела их жертвенная забота, и ты уехал в чужие страны, чтобы вкусить чужих еды, воды и жизни. Ты колесишь, и плаваешь, и ходишь, и постепенно все надоедает, пыл угасает, а аппетиты становятся все больше и больше. Однажды ты давишься слишком большим куском и, разодрав горло, с руганью ползешь домой в надежде, что там приласкают и утешат. Ты приходит домой и видишь это, — Человечек прервался на миг, но продолжил говорить, утирая хрустальные слезы, искажающие цвет глаз до чистой желтизны, — два тела, сросшиеся воедино, гнилые, ждущие тебя. Они хрипят и тянут руки к тебе, а ты стоишь, молодой, упитанный, с лоснящимися щеками и красивыми черными усами — о, такими модными усами! И тебе страшно, и ты не двигаешься и смотришь, как оно медленно сдыхает. Оно начинает рыдать и проклинать, оно бесится и приближается, становится страшно, ты убегаешь, от стыда возвращаешься, а оно уже умерло. И вот оно лежит перед тобой мертвое. А ты только вернулся из очередной поездки. Только попрощался с очередной красавицей, на деле некрасивой, грубой. А оно лежит и гниёт. И смердит. И ты вдруг понимаешь, что ты главный плод родителей, что они умерли ради тебя и смердят у твоих ног ради тебя. Они умерли за мгновение до твоего рождения ради тебя. А ты после этого пил ананасовые воды, ездил в колясках, переходил из постели в постель, пугливо стряхивая с рук пороки, кровь и венерические заболевания. И они мертвые. Мертвые... Человечек заплакал. Коридоры дворца посерели, яблоки на потолке слегка подгнили, лилии скорбно спрятали свежие младые соцветия. У Жозефа задрожали губы, он обнял Человечка и положил голову на его плечо. —Раз они умерли за Вас, Вам нужно сделать что-то необыкновенное, чтобы оставить память о них в человеческих веках, — зашептал он, — а если не получится, то вспомнить, что звёздам все равно на наши страсти и успокоиться. Боль истончиться до фантома. Все пыль перед лицом истории. —Я не хочу быть пылью, — застонал Человечек, — я пытаюсь что-то менять, мне дана сила, но у меня ничего не выходит. Я не маленький, я не лишний, я не новый. Я никакой. Меня нет ни в твоём сне, ни в реальности. Я расчерчу равнодушные улицы поступью и поплююсь в лицо солнцу, но так и останусь незамеченным тем, чьей смерти я страстно желаю, чье место я когда-то хотел занять, чью глотку сейчас я тихо подъедаю, когда он спит, днём притворяясь послушной собакой. Ты знаешь, почему я выбрал тебя Жозеф? — Человечек вдруг сдавил его плечи, его глаза потеряли внутренний свет и окрасились в тона черные, дикие, животные, — Я хочу проверить, так ли я ничтожен, каким кажусь себе. У меня не вышло воплотить свой план, так пусть выйдет у тебя! Я вопьюсь в тебя зубами, испорчу тебе жизнь, но заставлю повторить мой путь. Мой! Не Винсента, не Мидрана, не Мордреса, не Доры, не кого-либо ещё! Ты заплачешь, ты взвоешь в моих руках, но ты сделаешь все, как я скажу! Ты моя единственная надежда, Жозеф! Не оставляй меня наедине с ним! Я его ненавижу, ненавижу, он съел моего павлина и изнасиловал мою страну! Он съел моих родителей, Жозеф! Он съел мою любовь! Дворец зашумел, заскрипел и отбросил Человечка. Он вскрикнул, из его рта полился ультрамарин, он стал захлёбываться, а дворец продолжал уносить его все дальше и дальше, свивать вокруг Жозефа кокон из соцветий, трав и листьев. Ветер сорвал с узких плеч черный плащ и унес его к Человечку. Жозеф запоздало протянул руку, пытаясь схватить его, и боль пронзила грудь до самой синей, самой черной глубины, и Жозеф тоже закричал, и он проснулся.