Революция Синей Крови

Капля мучительно медленно стекла по трубе, оставив мокрую полосу. С тихим стуком она разбилась о карниз, и солнце испарило её, не щадя. Держась за сердце, Жозеф часто вдыхал и выдыхал. Вновь забылось, что снилось. Мир вокруг был плотным, не оставляющим и намека на дымчатость и зыбкость грёзы. Чувствовалась не давящая истина, как вчера, а обычная тревога. И разочарование. И жалость. Кнопочный телефон нашелся на полке над головой. Обычно Жозеф не клал его туда: знание об электро-магнитных волнах, которые негативно сказывались на организме, заставляли откладывать прибор минимум на два метра. Но вчера был другой день, ведь встретился человек-волна, океанический в своей силе. Телефон затянул однообразные гудки — Жозеф звонил Винсенту. Номер всегда на виду: других друзей нет, а номера коллег и Доры упрятаны в отдельную папку, чтобы не мозолить глаза. Трубку сняли. —Привет. Прости, что вчера так грубо обошёлся с тобой. Я сильно обиделся на твои слова. Да, все в порядке. Мне немного нездоровится. Я поработаю дома, отчет на наш компьютер пришлю. Что? Да гулял я, говорю же. Жучок в чемодане? Гм... Я проверю. Все вроде было нормально. Пока. Когда звонок кончился, Жозефа встряхнуло. Поднялся черный привычный стыд, но он утонул под влиянием другого чувства — любопытства. Было восемь часов утра. Рабочий день начинался в девять, и Жозеф хотел поскорее выполнить рабочий минимум и освободиться. Он не знал, нужно искать Мордреса, или тот сам придет, однако был убежден: все случится. Ему дали нить, и по ней он пройдет весь путь, в конце которого гордо возвышается синекровка с красным телом и синей душой. Подмигнул пузатым монитором компьютер, возникло знакомое окошко входа. Каждый раз, когда Жозеф вводил имя и фамилию, становилось неприятно, неуютно. Будто он делился с техникой частью идентичности, личностным фундаментом, вокруг которого кружился и танцевал весь его мир. Жозеф — с ньюдовского «Бог умножит». Что умножал Бог? И чьим Он был? Ветреного Ньюда, ленивого Экзитиума или забытой, древней, страшной страны? Делузьё — с экзитиумского «заблуждение». Фамилия подходила, да. Всю жизнь тот, кому Бог умножал несчастья, заблуждался, искал, терял. Он не мог остановиться, успокоиться и шел куда-то, не зная цели и бесконечно боясь, как зверь, выращенный в неволе и вдруг выпущенный в лес. Несколько часов Жозеф потратил на заполнение старых документов, чтение новых доносов (улицы были тихими, но вибрирующие от невыплеснутой злобы синие слова впивались в слух красных прохожих). Когда Жозеф выполнил дневную норму и стал выключать компьютер, на экране возник настораживающий вопрос: «Что произошло за день?» В поле следовало вписать недавние подозрительные или положительные события, которые связаны с Правительством, городом. Жозеф вспомнил, как резко оставил вчера Винсента, и горечь и сладость заполнили сердце. —Ага, сейчас. Поле погасло, незаполненное. Взгляд заскользил по проводам-змеям, желая отвлечь, спасти и напоминая о Торментуме, его упадке. И о Фонсе, что забрал пальму первенства в производстве технологий. Жозеф начал распутывать провода с гладкой и холодной поверхностью и задумался. Холодная страна, довольствующаяся теми крохами, что поставлялись по контракту, ухватила возможность создать что-то своё, уникальное. Где-то в седых полях Фонса раскинулись первые атомные электростанции, чертежи которых утратил Торментум в огне Революции. Атом казался ничтожным в сравнении с магией, которая, например, питала почти все в Экзитиуме, но, быть может, он спасет мир от загрязнения магическими отходами. Уже дрожало и лопалось озоновое небо, уже погибали от токсинов звери, птицы и насекомые, уже умирал старый мир и рождался новый. Жозеф тряхнул головой и выпрямил затекшую спину. Откуда эти мысли? Обычно он лелеял знания об Экзитиуме, а другие страны изучал вяло, редко. Возможно, стершийся сон напомнил о культурах, которые проходили на уроках истории. Отойдя от стола, Жозеф понял, что не знает, чем заняться. Где и когда встретится Мордрес? Жозеф проверил карманы брюк, в которых ходил вчера в квартиру, не нашел ничего и открыл чемодан. Он пожал плечами, видя, что жучок внутри исправно мерцает зелёным. Революционеры специально могли отключить его на время, и эта мысль показалась глубоко правильной, не пугающей. На дне чемодана лежала карточка. Маленькая, серая, похожая на спичечный коробок. И, когда Жозеф достал ее, все внутри радостно вспыхнуло, как от спички: «12:15. Главный рынок.» Жозеф выпорхнул из квартиры, как птица — из гнезда. Конечно, его используют, конечно, все не так просто. Но это же синие грёзы, ставшие явью! Это же синяя жизнь — магия! *** Птицы с красными грудками и синими головками прыгали по натяжным крышам прилавков, сталкиваясь с воробьями. Они громко чирикали и били друг друга клювиками в затылки, сыпля пухом и перьями. Одна из них подлетела к краю крыши, свесилась с нее и уставилась на Жозефа, который поправлял серую мешковатую футболку. Огромный рынок гетто пах фруктами, пряностями, пылью; зазывающие крики продавцов, разговоры покупателей, шаги, шуршание пакетов — все это напоминало гул исполинского пчелиного улья. Жозеф щурил глаза, не привыкшие к солнцу и отзывающиеся на назойливые лучи болью и пульсацией. Он искал Мордреса, но его фигура, высокая и явно заметная в толпе низких синекровок, не появлялась. Жозеф уже начал нервничать, как вдруг его окликнул мягкий голос, словно сотканный из бархатных нитей радикс-веджетабилисских мастериц: —Я тут, птенчик. Мордрес стоял в тёплой тени переулка, скрестив мускулистые руки. Тонкие синеватые губы растянулись в улыбке, и вокруг светящихся глаз вновь образовались звёздочки. Он вышел из полумрака, и Жозеф почувствовал более слабый, чем вчера, запах магии. —Маскировка, — ответил Мордрес на немой вопрос тихо, чтобы прохожие не слышали, — я довольно видная фигура, поэтому скрываю ауру и внешность, — уголок губы поднялся выше, превращая улыбку в усмешку, — для тебя я выгляжу как обычно, для окружающих я низкий и толстый. А ещё у меня есть усы. Пойдём! —Усы? — переспросил Жозеф, — Человечек, это Вы? Мордрес непонимающе посмотрел на него. Жозеф замялся. —Ну... Вы можете показать, как выглядит ваша маскировка? Просто Вы напоминаете моего старого знакомого. Мордрес сам смутился, нахмурил брови однако исполнил просьбу. «Не похож. Слава Матери. И вправду, почему я принял их за одного человека,» — с облегчением подумал Жозеф. —А почему ты решил, что я могу быть твоим знакомым? Он такой же странный? —Вроде того... Вы не беспокойтесь, он далеко отсюда. Я видел его в последний раз лет пять назад. Может, потому и ищу его в других людях, — Жозеф прикусил язык. Но как по-другому объяснить знакомство с Человечком? Оно было абсолютно абсурдным, да и тот просил никому про себя не рассказывать. Мордрес кивнул, решив оставить этот разговор. Он осторожно, по-отечески приобнял Жозефа за плечо и повёл его через галдящую и плотную толпу. Лучи просачивались между крышами и игриво обводили контуры губ, челюстей и скул Мордреса, делая видимыми каждую прожилку и вену. —Почему Вы позвали меня на встречу? Вы хотели что-то рассказать? — Жозеф оглянулся на лавку со странными дивными фруктами. —И да, и нет, — Мордрес двинул плечом, чтобы пропустить синекровку с башенкой из коробок и вернул в одну из них выпавший овощ. Воздух вокруг маскировки дрогнул, — мне нужно узнать тебя поближе, и... Посмотри туда. Он указал пальцем с кольцом на прилавок. Продавец одеждой и внешностью напоминал веджетабилиссца, он взвешивал фрукты, пересыпал цукаты в прозрачные мешочки, пересчитывал души и отдавал сдачу. Рядом с углом прилавка стоял невысокий мальчик с вытянутыми гладкими чертами лица. Экзитиумец. —Синекровки более восприимчивы к магии, чем другие, — Мордрес увернулся от слова "красные", — и ты, например, можешь чувствовать её присутствие. От кого-то ей пахнет слабей, от кого-то сильней. Определить тип на ходу сложно, но я могу это делать. Вон того продавца видишь? Вокруг него ровная бледно-голубая аура, и воздух еле-еле вибрирует, когда он с помощью магии купюры в кассу кладет. Тип "А+". Жозеф кивнул, попробовав уловить ауру, однако его окружало лишь рыночное амбре. Единственное, что он чётко ощутил, — волны, плавно расходящиеся от Мордреса. —Не беспокойся, сегодня такое мало кому удаётся. Наш учёный кое-что придумал для решения этой проблемы. Я тебе попозже расскажу. —Вам не тяжело видеть так много аур одновременно? Сверхчувствительность к ней, наверное, мешает. Мордрес потер переносицу и затылок, будто в знак согласия, и затем повел Жозефа дальше. —В ушах звенит крепко, ты прав. Но я с детства с этим живу, привык. Кстати, тот мальчик пах страхом. Он абрикос свистнул, — Мордрес коротко хохотнул. Мимо спешно, однако стараясь выглядеть спокойно, прошел мальчик, озираясь. —А страх пахнет, — Мордрес опередил вопрос и демонстративно шмыгнул носом, — металлом... Солью... И кровью. Красной. Возможно, у мальчика родители разнокровые. Кощунство. Я заметил, что страх — эмоция, больше присущая красным, — последнее слово он проглотил, — потому что от Синекровых чаще пахнет злостью, тоской и досадой. Жозеф вспомнил парад, взрыв, крики и свои чувства. Беспокойство, которое грызло весь день, панику, возникшую резко, как боль от выстрела в плечо. —Сомнительно. Мне кажется, что за последние сто лет страха в жизни синих заметно прибавилось, — проговорил он, смотря под ноги. Мелькали камни рынка — серые, грязноватые, с зеленью между ними и жучками, которые в ужасе бежали от ботинок. —Справедливо. Мы постараемся понизить его уровень, — Мордрес подмигнул, и Жозеф невольно улыбнулся. Они оказались во дворе круглого здания. Дорогие вывески матово блестели, прилавки пестрели росписями, цены повысились, а количество людей уменьшилось. Те, кто с напыщенным и знающим видом разглядывал товар, щеголяли дорогой и яркой одеждой. Пахло яблоками, сдобой и морской солью; запах был приятным и мягким, а не резким, как в другой части рынка. Жозеф скривился: любое проявление богатства отталкивало его, потому что напоминало о собственной бедности. Мордрес же выглядел уверенным. Он не был обеспеченным, но его вырастили с важной мыслью: в будущем откроются дороги к подвигу, величию, славе и деньгам. Внимание привлекли две лавки в тени. На высоком стуле сидела синекровая фонсянка. Каштановые волосы с проседью были завязаны в жёсткий пучок, на вытянутом лице с обветренной кожей и кривыми зубами следили за руками глаза, глубоко посаженные, как у совы, иногда косясь на Мордреса и Жозефа. На шее шелестел и стучал десяток ожерелий, амулетов и бус, полурасстегнутое платье из тёмной кожи покрывало мощный торс, по которому текли капельки пота. Полосы грубой ткани стягивали грудь и скрывали белые шрамы, тянущиеся от шеи. Крупные руки методично чистили рыбу, время от времени окунаясь в воду и поглаживая по чёрным волосам ларвата, усевшегося на стуле пониже. Жозеф готов был ощутить прилив отвращения, но пришло недоумение: ларват казался каким-то неправильным. Уголки толстых губ смотрели вниз и подрагивали, единственный глаз мокро блестел, и взгляд его упирался в грязные камни кладки. Во всей фигуре читалось нежелание присутствовать здесь, ларват сжимался, как медуза, медленно и мучительно ссыхающаяся на пляже. Пухлые пальцы путались в волосах, перебирая их. На одном из них блестело обручальное кольцо, такое же, как у фонсянки. Легкое платье с узорами в виде волн, кораблей и рыб очерчивало короткие толстые ножки в деревянных сандалиях, а правый рукав оголял сложный металлический протез руки, тоже испещренный морскими мотивами. Прилавок перед женой и мужем теснился от разной степени красоты и уродливости рыб. В тельца гордо воткнулись флажки Фонса и Ларвы, у особенно дорогих гадов чешуя и хитин переливались иссиня-черным цветом. «Магические. Интересно, как они их достали?» — мелькнуло в мыслях Жозефа. Чуть правее от фонсско-ларватской лавки громко разглагольствовал о чем-то невнятном и пошлом радикс-веджетабилиссец, неаккуратно раскладывая сладости по лоткам и слизывая с пальцев сахар и кокосовую стружку. У него, как и подобает южанам, была серо-голубая, покрытая пятнами, словно у ящерицы, кожа, жгуче рыжие усы и борода. Жёлтая полупрозрачная кофта сдавливалась золотыми браслетами и обручами, которые звенели, будто цепи. Апельсиновый тюрбан украшало насекомое песчаного цвета с красным камнем в середине. Радикс-веджетабилиссец рассказывал похабные анекдоты, громко гоготал, донимал ларвата и пытался заговорить с фонсянкой, которая фыркала и закатывала глаза, улыбаясь. Поодаль, отвернувшись, сидел старик-торментумец. Большая залысина блестела на солнце, и её, как нимб, обрамляли белоснежные светящиеся волосы, вьющиеся до плеч кудрявыми облаками. Тяжёлые, обвисшие бульдожьи щеки придавали лицу выражение вечной усталости. Выше, из-под мягкой старческой кожи остро выступали скулы, височные линии и лобный бугор. Запавшие глаза с кустистыми бровями, седые волосы которых сплетались друг с другом и прикрывали верхние веки, глядели сквозь землю. Возможно, в глубину прожитых лет, полных чем-то неизвестным и темным. Жозеф поразился его телом: тихо щёлкал механический торс со множеством трубок и железных пластин, и скрежетали протезы рук и ног, резкими, угловатыми, вытянутыми чертами напоминающие клешни краба. На торчащих клиньями бёдрах бесформенным мешком висели чёрные шорты. Они смотрелись нелепо, оскорбительно дёшево на гениально собранном теле. Мышцы с резиновым покрытием поскрипывали и сокращались, когда пальцы меняли положение деревянной фигурки, которую торментумец вытачивал. Она напоминала то ли башню, то ли паука. Нож размеренными, просчитанными до миллиметра движениями снимал светлую стружку, с нежным шорохом падавшую к железным ступням. —Санитарные нормы не соблюдаются. Для дальнейшей деятельности рекомендуется прекратить удаление остатков углеводов с ладоней посредством слюны, — проговорил торментумец, наблюдая за тем, как веджетабилиссец, сматерившись, уронил рулет. —Тихо-о-о, — протянул тот, — с каких пор ты этим озабочен? Боишься, что я тебя "остатками углеводов" измажу? Он потянулся к торментумцу, и тот отклонился с тихим, предупреждающим шипением гидравлики. —Ожившие стереотипы. Почти все, — негромко сказал Жозеф. —Видишь старика с протезами?Изумительная техника! Никогда такого не видел, — воодушевился Мордрес и направился к ним. Жозеф хотел остановить его, но лишь вздохнул и пошел следом. —Славно встретить ярких представителей своих народов. Такое в наше время редкость! — громко и чётко произнес Мордрес, будто декларируя революционную речь. Четвёрка покосилась на него. У ларвата сильнее скривились губы, фонсянка кивнула веджетабилиссцу, и тот прыснул со смеху. Торментумец скользнул по Мордресу мимолетным взглядом, фиксируя что-то, а потом вернулся к фигурке. —О-о, воистину! Согласен! Золотые слова! — затрещал веджетабилиссец. Усы и борода шевелились и топорщились, словно живое существо, — Экзитиум как всегда громок и пространен в изречениях! Сладкого, может? Национальные лакомства. Таким ценителям, как вы, придётся по душе! Ха-ха-ха! — смех почти вспыхивал искрами огня. Веджетабилиссец протянул деревянную плошку со скрученными в улиток сладкими волокнами с орехами и пряными специями. —Нет, благодарю, — Мордрес отвел руку, — меня больше интересует ваше национальное творчество. Я бы хотел... —Ха! Национальное творчество! Нерильда, ты слышала? — продолжал греметь громом веджетабилиссец, — Приподними-ка юбку! Будет ему творчество! —Ф'у, — тихо, с заметным акцентом проговорил ларват, сжав прядь волос до хруста, — н'э см'эшно, Т'хикотэ'х. Фонсянка цокнула языком: —Не слушайте этого кретина. У него ум за разум заходит. Что желаете? Жозеф поглядывал на них, скучая и ковыряясь в балке, поддерживающей потолок. "Дикие страны, грубость нравов." Мордрес оправился от удивления и продолжил: —Я приметил протезы вашего друга, — он кивнул в сторону торментумца, — и вашего... Мужа? Ларват посинел под маской. —Я хотел расспросить о них, ведь ценю мастерство Синекровых, особенно в этом деле. —Эй, Асталаран! Аста! Дед! Очнись! — веджетабилиссец радостно и яростно тряс торменумца, пока тот не отодвинул его, стабилизируя положение, — рота, подъем! Интервью! Тебя хотят разобрать на металлолом! —Диалог нежелателен. Рекомендуемое действие: игнорирование, — сухо проскрежетал торментумец, зыркнув на Мордреса так, будто он лишняя и крайне неудобная переменная в уравнении мышления. —Ай, не обращайте внимания! Он сегодня не в духе, — веджетабилиссец махнул рукой, — я на него с утра случайно вылил ведро воды, и ему пришлось целый час свои железки смазывать! Ха-ха-ха! — он потащил торментумца в глубину лавки, — Приходите завтра! Уж я его разговорю! Они с хохотом и громким металлическим скрипом, словно протестом, скрылись. —Мэмору, золотце, дочисть рыбу, — вздохнула фонсянка. Тот неожиданно бодро кивнул и поцеловал её в плечо, забирая нож. —Асталаран не очень общительный. Если коротко, протезы он мастерит сам, и он сделал руку для моего мужа. Да, он из Торментума. И да, он не будет делиться чертежами, потому что их попросту нет. Асталаран делает всё на ходу. Вы можете попытаться с ним поговорить, но нужно поймать его в мастерской, — фонсянка на клочке оберточной бумаги написала адрес, — вы не первый, кто к нему обращается с расспросами. Он немного утомился. —Спасибо, я зайду, — Мордрес убрал бумагу в карман. Он шагнул вправо и попытался заглянуть вглубь дома, куда увели торментумца. Фонсянка приподняла одну бровь. Жозеф заметил, как на мгновение губы Мордреса опустились вниз, будто оборванные нити. Вскоре лицо разгладилось и стало спокойным, однако Мордрес отвернулся и, взяв Жозефа за плечо, повел его к выходу со двора. —Вот это да, — прошептал он. —То-то же, — кивнула фонсянка. Ларват с глухим стуком отрезал плоской рыбе хвост. В доме послышался скрежет и новый взрыв смеха, такой громкий и осязаемый, что у него был цвет, как у магии. *** Они вышли с рынка. Жозеф пытался узнать, что Мордрес увидел в лавке, но тот лишь качал головой. Он по дороге купил маленьких желтоватых ягод со словами: "Сморти нравится. Я обещал купить их за одну полезную разработку" и угостил Жозефа карамельками, хотя тот долго и неловко отказывался. Солнце скрылось за облаками, и птицы, кричащие в небесных просторах, озвучивали его раздражение. Слабые лучи золотили крыши домов, Мордрес и Жозеф гуляли по набережной. Мирабилиум пронзала широкая и чёрная, как ночная мгла, река. По правому берегу теснились домики гетто, а по левому лениво раскинулись, как уставшие хищники, современные, медового цвета дома красных, окружённые зелёными насаждениями. Мордрес мрачно посмотрел вдаль и отвернулся. Складка на лбу разгладилась, он мягко обратился к Жозефу: —Расскажи про себя. Ты помнишь детство? Жозеф поморщился. Он не хотел вспоминать приют и смерть родителей сейчас, когда воздух пах прохладой, спряталось назойливое солнце и рядом стоял... Идол. —Не так важно. Просто помню, что их убили по неизвестной причине и я жил в приюте. Обычная судьба синего. —Тоже верно. Но все-таки мне нужно знать больше. Ты не последний в моём движении. Жозеф заинтересовался. Мордрес снова повернулся к реке и, выждав секунд пять, заговорил: —Я недавно пересмотрел первый репортаж с тобой. Ты тогда потушил пожар в школе. Поступок, заслуживающий уважения! Ты герой. —А-а, — Жозеф неуверенно кивнул. Он помнил этот день. И помнил, как Винсент прикрыл его от обломков, которые обожгли спину, впились в кожу. Помнил, как сам его спас, вовремя разбив падающую доску выстрелом, и они вытащили ребёнка из-под завала. Это не было их основной работой, но они не могли пройти мимо горящего здания, когда их долг — спасать людей. Совесть и горечь всколыхнулись в груди. Жозеф вновь почувствовал себя предателем. —Мне тогда помогли и... Мордрес жестом попросил остановиться. —Тише, это не так важно. Важно, что в тебе есть желание борьбы. Я уже говорил, однако не могу не выделить снова: ты особенный, Жозеф. Такой, как мои последователи. В вас та сила, о которой вы не подозреваете. Я хочу помочь вам раскрыться и знаю, как это сделать. Возьми, — он достал пластинку с таблетками, поглядывая на прохожих, — они повышают уровень магии в крови, деактивируя пищевые добавки. От их принятия у тебя может закружиться голова. Это нормально. Жозеф взял таблетки дрогнувшими пальцами. —Не волнуйся, я тебя не отравлю. Тем более, у тебя наверняка найдется какой-нибудь набор, чтобы узнать химическую составляющую таблетки. Следователь, как-никак, — Мордрес улыбнулся, — я ведь тоже рискую, показывая тебе настоящую внешность. Потому мы должны объединиться, ведь стоим на пороге великого свершения. А теперь мне пора. Сморти ждёт премию. Мордрес потряс мешочком с ягодами и развернулся в сторону рынка, на прощание помахав рукой. Жозеф попытался что-то сказать, но ни одного звука не слетело с губ. Он смотрел, как Мордрес постепенно скрывается в толпе и его фигура искажается из-за маскировки. Пальцы, влажные от пота, сжали пластинку. *** Стекла витражей в главном зале Правительства дрожали от гула сотен голосов. Цветные лучи скользили по красным и синим лицам, заставляя их морщиться и отворачиваться. Клубилась пыль, подобная пыльце деревьев и цветов, которые благоухали во дворе здания, привлекая пчёл и колибри. Грохот открываемых дверей потонул в шуме. Винсент оглядел толпу и со вздохом стал рассекать ее, как тёмная скала — чёрные волны. Ботинок опустился на чью-то ногу, Винсент извинился, но тут же наступил на кого-то ещё. Когда аккуратность не возымела успеха, он напористо устремился в нужную сторону и вынырнул из плотного сгустка людей. Шаги раздались в коридоре с камерами гулко и раскатисто. Сердце стучало в такт, но его движение терялось в теле, не доходя до сознания. Взвизгнули петли, Винсент вошёл. Трое коллег стояли у окна и переговаривались. Заключённый сидел на стуле и корчился от железных перчаток и верёвок, оставляющих кровоточащие следы. Он поднял голову на Винсента и с ненавистью прошипел: —Я уже сказал всё, что знал! Я устроился на временную подработку, и мне сказали расклеить эти плакаты! Разве я виноват, что они оказались с... Подобным содержанием! —Вы могли отказаться от их вывески, — спокойно ответил Винсент. Он взглянул на съежившихся коллег. —Мы можем позвать кого-нибудь другого, — неуверенно предложил один из них. —Другого? Кто ещё за это возьмётся? — Винсент пытался говорить мягко и звучал жёстко. Его мысли замерли, перестали лениво течь. Расследование теракта продвигалось медленно. Выяснили, что бомбы пронес кто-то из гостей, но это точно был не Мидран (почему не он? Защита?), за поход к которому Винсент успел отхватить вдойне: за себя и за отсутствующего Жозефа (его болезнь с неудовольствием приняли и выдали отгул на три дня). Опрашивали свидетелей, пострадавших; синих ловили и отпускали, потому что желание найти виноватых проигрывало здравому смыслу: задержанные не совершали преступлений. В те моменты, когда находили по-настоящему подозрительных людей, служители порядка со страстью вгрызались в шанс выудить информацию. Винсент не относился к их числу: он предпочитал долгие и изнурительные допросы физическому насилию. Однако иногда заставляли применять последнее. Как сегодня. Винсент совершил ошибки и должен был их исправить, чтобы вновь заслужить доверие Правительства. Хотел ли он этого? Он поднёс указательный палец к виску синекровки. В глазах того мелькнул огонь живой и лихорадочный, напуганный. —Что ты делаешь?! Винсент прижал палец. Рот раскрылся в беззвучном крике. Синекровка скривился в гримасе боли, ужаса и чувства вторжения в мысли, раздирания ткани сознания. Ощущение осквернения и насилия заполонило его. Такое, будто ворвались в его дом и изничтожили что-то личное и святое. Перед глазами Винсента замелькали обрывки воспоминаний: пыльный тротуар гетто, нестерпимо жаркое солнце. Дети, выскочившие из переулка и чуть не сбившие синего. Он что-то возмущенно крикнул, и воспоминание померкло. Возникла тупая боль в макушке — краснокровый опускает тяжёлый и огромный, как булыжник, кулак на голову синего, и тот валится на землю, как подрубленное дерево. За что ударили неизвестно. Обида и ярость. Десятки похожих, унизительных сцен сливаются в единую, кислотную, не останавливающуюся ни на секунду смесь. Винсент чувствует раздражение, которое вырывается на поверхность мыслей, будто мачта тонущего корабля, и слабые, но настойчивые толчки совести. Он цепляется за подозрительные, потенциально нужные вспышки и блики информации, пока его не заносит в заброшенный, смутно знакомый закоулок памяти. Приют и одиночество. Чужие дети. Чужие взрослые. Решётки на окнах, отвратительная комковатая каша и желание смерти. «Жозеф,» — вспомнил Винсент. Его выбросило. Настоящий мир на миг ослепил, как раскалённая игла. Винсент прикрыл глаза, чтобы не видеть синекровку, и снова приложил палец. Синий застонал от боли и слабо дёрнулся, захлебываясь кровью из носа и слюной. События однодневной давности: раскаленное утро с жидким воздухом, влажная духота улиц. Руки трясутся, приклеивая плакат, мысли мечутся панически, как дикие птицы, пойманные в клетку: «Лишь бы не... Осталось только три плаката...» Минуты спешки, адреналина и вязкого пота на висках. Слышится топот, и синекровку вдруг хватают, влачат по переулку. Он вопит что-то нечленораздельное, отбиваясь и силясь пустить магический заряд в одного из следователей. «Поймали... Узнали... Мне должны помочь...» Синий змеей вывернулся на стуле и попытался пнуть Винсента. Тот крепче стиснул голову, чувствуя кость под тонкой холодной кожей. День выдачи плакатов. Синекровка не знал, кто стоит за этим, но чувствовал, что становится частью чего-то великого. Чего-то, что скоро перевернёт страну, а может, и мир. Блестящие золотом грёзы о власти, признании и богатстве перебивались чернильными пятнами грязного убогого здания в гетто. Ему всучивают стопку листов, пахнущих краской. Раздают указания неровным, искажающимся голосом. Лица за капюшоном не видно, незнакомец исчезает в толще тьмы дома. Всплывает адрес, мутно, словно силуэт рыбы в грязном озере: «Третье гетто, Праздная улица, дом 84.» Винсент убрал палец. Остаточно зароились бледные воспоминания о продуктах, о поиске новой работы, о мелочных мечтах маленького человека. Синий обмяк, прерывисто дыша и вздрагивая. Его взгляд устремился сквозь пол куда-то далеко-далеко, в тёплые желанные края. Винсент смотрел на синюю кровь, слипшиеся от слез и пота волосы, блестящие мокрые губы в пене и слюне. Ладонь дрогнула. Защитник гетто вытер лицо синего салфеткой и отошёл. —Третье гетто, Праздная улица, дом номер 84, — зыбким, сорвавшимся голосом произнес он и повернулся к выходу. Синекровка пришел в себя. Взгляд стал резким и напуганным, белый зрачок вспыхнул звёздочкой. Ощущение горячих липких красных рук продолжало давить на щеки и виски. Шаги отдались в ушах грохотом барабанов. Синий задохнулся от жалости к себе и возопил, вкладывая в вопль сиюминутную агонию и многовековую ненависть: —Краснорожие ублюдки! Чтоб вас на...й размазало! Сдохните! Паразиты! Гниль! Поток проклятий заглушила тяжелая дверь. Винсент и следователи вышли из комнаты, оставив синего бессильно биться в попытках разорвать верёвки и процарапать перчатки. —Надо его успокоить, осмотреть и отправить обратно в следственный изолятор, — прозвучал Винсент устало и разбито. Один из следователей достал рацию. Его слова Винсент не услышал и не хотел слышать. Он зашагал прочь: неумолимо, как танк, медленно, как работа старого, но рабочего механизма. Чужие страхи смешивались со своими мыслями. И была боль. Много боли. *** Солнце разводами текло по немытым окнам, запах дешёвой краски, влаги и плесени заполнял лёгкие. Винсент смотрел на тёмный, гниющий потолок, с которого капала вода. Вокруг шелестели шаги и голоса, скрипели и стонали хлипкие двери, постукивали железные станки и ящики. В указанном адресе располагалась маленькая типография. Винсент, движимый профессиональной привычкой и чем-то другим, старым и ненавистным, пошёл впереди группы. Он первым распахнул двери, нырнул в опасную темноту, вдохнул зловонный воздух, встретился с напряжённой пустотой в здании. И теперь бесцельно бродил из комнаты в комнату. Были обязанности и план, но сознание оказалось отвлечено, утоплено в себе. Винсент не слышал разговоры следователей, попытки привлечь его к делу. Он лениво оглядел новое помещение: низкие потолки давили, как свинцовое небо, паутина завивалась причудливыми облаками. Пестрели плакаты: объявления о продаже квартир и машин, мотивационные постеры, погодные сводки и календари. На столах стояли подставки со слабо светящимися склянками сухой магии, закреплявшей изображения на долгие годы. Винсент взял несколько склянок. Может, они пригодятся в следствии. А может... И нет. Сейчас ему было всё равно. —Идите сюда! — позвали из чрева типографии. Винсент пошел на звук, но в итоге скользнул мимо столпившихся следователей. Краем глаза он заметил толстую стопку революционных плакатов. Неудивительно, что они тут остались. Наверняка, революционеры сменили типографию, как только узнали, что один из сообщников был пойман, и забыли плакаты здесь. Винсент нашел лестницу и поднялся. Нужно было чем-то заняться, хотя бы сымитировать деятельность. Второй этаж оказался чуть менее сырым и безрадостным: обои свежее, воздух легче, полы тише. Висели выцветшие фотографии с цветами, животными и зданиями. Голоса снизу звучали глухо, и Винсент немного расслабился. Угнетающее одиночество сейчас было необходимо. Пройдя по узкому, освещенному заходящим солнцем коридору, Винсент услышал шорохи из-за стены. Он замер, вслушиваясь в них, словно дикий кот. Глаза сопровождали невидимый, перемещающийся источник звука. Винсент двинул плечами, и некогда тяжёлые шаги замаскировала, как бы вынула из реальности магия. Он продолжил пробираться вперёд, пока не остановился у светло-зеленой двери. Из комнаты вышел синий с пепельными волосами, в потертой жилетке и с испуганным худым лицом, похожим на бледную, плохо пропеченную лепешку. Он повернул голову и слабо вскрикнул. Раздался хлопок, и щит Винсента, ощетинившись, впитал магию выстрела. Синий попытался рвануть вперёд, но его схватили легко, как тряпичную куклу, и дернули назад. Ткань рубашки и жилетки с громким сочным хрустом разорвалась. Винсент прижал его к стене. —Меня заставили! Я не виноват! Отпустите! — синекровка вырывался и ныдрывно плакал. Тщедушная грудь часто-часто вздымалась, а ладони начали приобретать глубокий голубой оттенок от жёсткого захвата. —Что ты здесь делаешь? Ты хозяин типографии? Что за плакаты в мастерской на первом этаже? —Я всё расскажу, только пожалуйста, отпустите! Мне больно! На шум прибежали двое следователей. Один нёс железные кандалы, но Винсент, завидев их, покачал головой. Он опустил синекровку на пол. Тот вытер лицо платком и зажал им рот, стараясь прекратить всхлипывать и икать. Вид новых следователей чуть не ввёл его в первоначальный ужас, и Винсент раздражённо махнул рукой. Те отступили к лестнице. Через несколько секунд плач слегка затих, и синий попытался собраться с силами. —Я-я... — дрожащим голосом залепетал он, сжимая платок так сильно, будто он был единственной защитой. Винсент молча смотрел на него. —М-мне две недели назад прислали к-карточку с просьбой распечатать плакаты, — продолжил синекровка, откашлявшись, — сначала это были обычные изображения с-со старыми одеждой и архитектурой синих. З-законом это же не запрещено, да? Разрешили? Винсент устало кивнул. —П-потом за очень большую сумму они попросили распечатать агитационные плакаты. Я попытался отказаться, но ко мне пришли два каких-то человека. Один из них был полным, с усами, и от него очень сильно пахло магией. Он настоятельно порекомендовал мне исполнить их просьбу, и я п-почему-то не смог устоять. Я н-не знаю как это объяснить! Просто не смог! Это было какое-то заклинание или аура! Я н-не виноват, я делал это в подобии транса! —Совершить такое действие в состоянии аффекта было бы немного затруднительно, — сказал один из следователей. —Опиши подробнее, как выглядели те люди, — Винсент склонился ниже, чтобы лучше слышать. Синий занервничал: —Я уже сказал, что один был полным и усатым. Усы чёрные. Он чуть ниже меня, с очень странной улыбкой.. Такой.. Мягкой, но при этом пугающей. И глаза у него светились ярче обычного. Второй был высоким и сутулым и все время молчал, капюшон лицо скрывал, — он умолк, с надеждой посмотрев на Винсента. Тот ощутил резкое отвращение. К этому трусу, к коллегам за спиной, к вонючей старой типографии. К себе за то, что не смог удержать усатого урода. —Помощь следствию будет учтена в суде, — сухо проговорил Винсент и отвернулся. —Суд? Может, мы договоримся без него? — ладонь синего скользнула в карман. Винсент закатил глаза. Следователи подошли к синекровке и продолжили его расспрашивать, параллельно аккуратно, но неумолимо ведя к лестнице. Их шаги проглотила тишина. Винсент продолжил блуждать по типографии, находя новые плакаты, краску, склянки, карточки с указаниями, написанные разным почерком. Погружаясь не столько в пыль и темноту, сколько в глубины души, куда он бы никогда и ни за что не хотел возвращаться. *** Высокий, запущенный многоэтажный дом. Гулко гудящий лифт с продавленными кнопками. Щелкнул замок, оставив слабое эхо на двеннадцатом этаже. В нос ударил кислый, металлический, терпкий запах пота, крови и кофе. Винсент ввалился в квартиру и хлопнул дверью, отрезая мир. Красные и мутные глаза смотрели сквозь беспорядочно разбросанные вещи, пятна на полу и пыль. Застежки на сапогах неприлично громко клацнули, и Винсент, сделав несколько шагов вперёд, повалился на диван. Матрас жалобно взвизгнул и прогнулся под ним. Его квартира была больше квартиры Жозефа, однако никак не чище. Тот однажды попытался сюда заглянуть и почти сразу в ужасе выбежал на лестничную клетку. Когда-то Винсент бы пожурил себя за бардак, грязь и отвратительный запах, но уже как девятнадцать лет он не беспокоился об этом. Сбежав из дома, где он вынужденно контролировал всё и всех, чтобы семья окончательно не развалилась и не сгнила в собственных нечистотах, он не заметил, как сам разложился изнутри и больше не мог поддерживать порядок. Винсент тяжело вздохнул, и его взгляд прояснился. Да, сегодня был нехороший день, но не стоило погружаться в уныние. Чувствовалось, что что-то идёт не по плану, что-то рушится и меняется, однако Винсент многое пережил и многое ещё переживет, если не ради себя, то ради друга. Он потянулся, как толстый диковатый кот из детства, любивший спать на заборе, пестреющем пятнами солнца, и расслабился, стараясь думать о приятном. Когда-то он был красив. Очень. Его волосы струились бело-желтыми, как свежий пергамент или ствол берёзы, кудрями. Лицо было округлым, нежным, а полнота красила, делая фигуру мягкой, безопасной. В университете на Винсента смущённо заглядывались однокурсницы, и за учебные годы он научился целоваться так хорошо, что любой ловелас бы позавидовал. Это было так давно... Винсент встал с дивана. Раньше он был чист, но пачкался об окружающую грязь. Теперь он запустил себя и отвратительность жизни не страшила. Направляясь на кухню, он задел книжку, открытую на запылившейся тринадцатой странице, и та упала обложкой вверх, чуть не рассыпав буквы по полу. Винсент лишь пнул ее под диван. Он отмыл ощущение чужой крови с рук, повозился у плиты, поотвечал на сообщения коллег, а сердце продолжала вкрадчиво заполнять тоска. Винсент скучал по Жозефу всегда, хотя не признавал этого, чтобы не тревожить друга. Тот не любил лишнее внимание к себе, и Винсент помнил об этом. Однако... Болезнь Жозефа настораживала. Он вчера был совсем здоров, дождей на неделе не шло, потому он не мог простудиться (Винсент помнил и о том, что у Жозефа слабое здоровье). Что это за хворь? Винсент, ковыряясь вилкой в тарелке, покачал головой. Единственная слабость, которая у него была, — деликатность, которая часто выходила боком и ему, и другу. Он никогда ни о чем не расспрашивал, не давил, не выпытывал, потому чувства Жозефа могли перекипать внутри, копиться, а потом выплескиваться в неподходящий момент. Оба знали о недостатках друг друга, но ничего с ними не делали. Почему? Нежная привязанность красного к синему и жадная, требовательная, капризная и отчаянная зависимость синего от красного. Винсент вздрогнул и почти откинул вилку. —Гм, — повторил он интонацию Жозефа. Слишком много всего за дни. Если бы друг был рядом, Винсент не заметил бы этого. С Жозефом весь мир казался простым и понятным, бинарным: синие и красные, а посередине они. Разные и полноценные в своих отличиях. Но Жозефа нет. Винсент подошёл к стене — небольшой, отделяющей гостиную и кухню, измазанной в старой, запекшейся крови. Трещина длинная и кривая, словно ятаган, тянулась от середины до потолка. Винсент посмотрел на руки. Его янтарный взгляд обволакивал крупные пальцы с белесыми волосами и старался утопить в телесности, позволить забыть о беспокойстве. —И вправду, почему я волнуюсь? — проговорил Винсент вслух, — разве Жозеф не уходил на недели, потому что ему становилось плохо и тоскливо? Уходил. Так что сейчас не так? «Революция!» — раздалось эхом в голове. «Да,» — подумал Винсент, — «революция.» И вдруг стук. Стук. Влажный чавк и хруст. Кусок штукатурки падает на пол. Удары сыпятся медленно, методично, как железо молота по наковальне. Кровь выступает на измученной бледной коже и остаётся на стене брызгами и разводами. Винсент приучил себя к боли ещё давно, и потому она приносила успокоение. Он боялся чувств и мыслей, ведь видел, как они съедают Жозефа, и не хотел жить так же: уже пробовал когда-то. Кровь лилась по ладони и предплечью, капая на пол и пропитывая свитер. Боль проще самоанализа. Она примитивная реакция организма на раздражение. Самоанализ — выдуманная гордым Человеком деятельность, которая отличает его от животных. Но Человек — животное. И потому фундамент самоанализа — примитивная боль. Винсент выдохнул, прижался лбом к стене, чувствуя, как дрожь сотрясает тело. Губы были на вкус, как соль. Воздух — как сопревший мед. Янтарный мед. Цвет глаз Винсента. Красивый цвет. Вспомнилось лицо синего, которого пытали сегодня в здании Правительства, и чудилось, что он похож на Жозефа. Тот же узкий девичий подбородок, большие влажные глаза, птичий нос, нахмуренные брови, странная выпуклость лишнего ребра. Если Винсент делал такое с синим, значит ли это, что он способен причинить боль Жозефу? Винсент ударил стену в последний раз, и негромко застонал, будто раненое животное. Как мог он такое делать? Как смел? Ведь это брат по крови Жозефа — друга. Даже не друга, а человека, который спас Винсента от самоубийства. Насилие — неотъемлемая часть красных. От него Винсент бежал с рождения, но сегодня оно догнало его самым ненавистным способом. Он отошёл от стены, зажимая раны, надеясь, что эта боль искупит сегодняшние грехи. *** Всю дорогу до дома Жозеф мял в кармане таблетки. Приятное впечатление от прогулки смешивалось с перманентной тревогой. Может, они правда отравлены, и Жозеф не сможет это определить? А если Мордрес хочет его подставить? У Жозефа резко подскочит магическая сила, на ежемесячном сборе крови обнаружат добавку, и тогда... Он резко помотал головой. Добравшись до квартиры, Жозеф достал пластинку с таблетками. Сердце билось о рёбра и разносило дрожь страха и предвкушения. «Революционеры скрывают уровень магии. Должно быть, они делают это с помощью ещё каких-нибудь веществ.» Жозеф нервно оглянулся и дёрнул ручку входной двери. Она была надёжно заперта. «Если всё сработает, они предоставят мне маскировку. Да и следующий сбор крови только через месяц. Я должен попробовать.» Приготовления начались и закончились быстро. Маленький стол в спальне, всегда идеально прибранный и чистый, оказался заставлен тяжёлым оборудованием, колбами и специальной зеленоватой жидкостью. Жозефу пришлось искать их по всей квартире, ведь он почти никогда ими не пользовался. Сделав несколько глубоких вдохов, он приступил к проверке. Алюминиевое покрытие пластинки блестело желаннее, чем обёртка дорогого шоколада. Она лопнула с тихим звуком, и показалась снежно-белая поверхность круглой таблетки. Жозеф достал её пинцетом и раскрошил. Дрожащие пальцы обхватили колбочку с кровью, которую он набрал несколько минут назад. Точка от шприца и предплечье слабо ныли. Кусочек таблетки погрузился в кровь и растворился, пипетка вобрала раствор, и тёмная капля оказалась на тонкой полоске стекла под микроскопом. В нее же опустилась крошка пищевой добавки, когда Жозеф посмотрел в микроскоп. Молекулы мгновенно вступили в взаимодействие. Жозеф дёрнулся от того, с какой силой и скоростью частицы добавки лопнули, исчезли растворе. Он осторожно, стараясь ничего не задеть, поднёс палец к капельке и пустил слабый импульс. Магия молнией разошлась по ней, и она на секунду блеснула голубоватой искрой. Молекулы крови начали теснее и энергичнее соприкасаться друг с другом. Зрачки расширились от недоумения и восторга. Жозеф вышел из-за стола и стал наворачивать круги по комнате. Он знал, что таблетка повышает уровень магии, но не мог предположить, что это будет так эффективно и эффектно. Он будто осознал простую истину, которая повторяется всеми вокруг, и понятый смысл скрасил жизнь. —Это гениальное изобретение? Или синие боялись придумать что-то подобное? Осталась только одна проверка. В стакан с зеленым средством упали остатки таблетки, цвет остался травяным, насыщенным и неприятным. Яда не было. Жозеф взял целую таблетку. «Мордрес не может убить меня. Это глупо. Я источник информации и достаточно ценный кадр. Если бы он хотел, то уже бы это сделал." Мышцы горла дрогнули. Жозеф ритуально медленно положил таблетку на язык и проглотил её. Кадык шевельнулся, как поршень механизма. Тяжесть прошла по гортани и затерялась в животе. Жозеф сел на кровать и обхватил плечи, пытаясь успокоиться. Он прикрыл веки, силясь найти изменения в работе сердца, чувстве тепла от крови, пульсации проступающих вен на кистях, ногах и шее. Солнечные лучи золотили мебель, грели доски. Проникали в квартиру и впервые за много дней не сжигали, а усыпляли, ласкали. Появилось лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Жозеф мгновенно поднял руки и пристально вгляделся в них. Глаза сильнее засияли в апельсиновом мраке, свет объял формы кистей, делая их чётче, рельефнее, реальнее. Вдруг раздался звонок в дверь. Жозеф подскочил, как ужаленный, и побежал в коридор. «Кто?! Я никого не звал! Мордрес?» В глазке показался Винсент. Он держал пакет, взгляд его блуждал, ища кого-то. Лицо было серым и уставшим, сальные седые волосы выбились из хвоста и неопрятными влажными полосами липли ко лбу и щекам. Он услышал, как Жозеф подошел, и приподнял голову. «Впустить его сюда? Самоубийство.» Жозеф сглотнул и все же щелкнул замком. Он очень давно не видел Винсента таким. Он выглянул наружу. Плечи напряжённо сжались, пальцы вцепились в ручку, готовые в любую секунду потянуть на себя. По ногам пробежала дрожь. Винсент же улыбнулся, принял выражение спокойствия и расслабленности. —Приветик. Решил навестить тебя, а то целый день один сидишь, — он протянул пакет с леденцами для горла, полосканием и конфетами. Жозеф замер, но тут же по привычке недовольно поморщился: —Я не маленький, чтобы мне таблетки покупать. Я и сам могу. Однако принял пакет. Напряжение наполняло воздух, густое и липкое. Винсент чуть заглянул вглубь квартиры и не заметил ничего странного. Он поднял руку и, давая время, чтобы Жозеф мог отпрянуть, потрепал его спутанные волосы. —Как рабочий день прошёл? Нашёл что-нибудь? — спросил Жозеф. Тяжесть руки успокоила, и он не стал её сбрасывать. —Да честно говоря, — вздохнул Винсент, — такая тупость происходит. Узнал, где находится типография, в которой печатали революционные плакаты. Оказалось, что их заказывали двое: тот усатый жирдяй, которого мы вчера упустили, и кто-то еще. Забавно, что с тобой говорил один из революционных деятелей, а ты этого даже не понял, — он усмехнулся. —Гм. Не очень. Жозеф вновь встревожился. Он уже убедился в том, что Человечек и Мордрес — два разных человека, но их внешняя схожесть не могла не настораживать. Тем более, связь Жозефа и Человечка известна Винсенту, а это может повлечь проблемы... Жозеф посмотрел на друга и на мгновение наполнился нежностью. Нет, Винсент никогда бы его не предал. Даже если бы знал абсолютно всё. Он вдруг заметил, что костяшки Винсента кровоточат. На них был неуклюже и скорее для вида приклеен пластырь. Бурые пятна темнели на свитере, ткань встопорщилась и загрубела на их месте. —Ты опять за своё? — претензионный тон дрогнул из-за искреннего беспокойства. Жозеф поднял руку Винсента, не встретив сопротивления. Он осмотрел раны и скривил губы, почти чувствуя боль и жжение. Синие пальцы осторожно приблизились к красным костяшкам и начали неспешно, усердно их заживлять. Тихий запах магии распространился вокруг. Другая ладонь Винсента скользнула по предплечию Жозефа, заживляя вчерашние порезы. Он не спросил ни о чем. Взгляды пересеклись. «Ты не болеешь, » — подумал Винсент. Он не мог читать мысли Жозефа, однако видел ответ в каждых движении, вздохе. «Я знаю.» «Зачем тогда врешь?» Безмолвный вопрос повис в воздухе. Жозеф притворно закашлялся, Винсент улыбнулся. Минуту они молчали, разглядывая подъезд, но не друг друга. —Ну... Пока тогда... И не делай так больше, — хрипло пробормотал Жозеф, наконец. Он попятился и начал закрывать дверь, Винсент кивнул. —Пока. Тебе отгул на три дня дали. Отдыхай. Ты, к слову, с утра потешный отчет прислал. Никогда бы не подумал, что мы будем получать жалобы на владельцев булочных в гетто! —О Прамать моя, не напоминай, — хмыкнул Жозеф, — мою любимую забегаловку из-за этого прикрыли! Винсент улыбнулся — совсем тепло, как день назад. Жозеф ощутил укол совести, но тоже расцвел, зная, что один человек будет ему верен всегда. Дверь закрылась. Воздух казался лёгким и сладким. А потом начал становиться вязким, тяжёлым, ещё более сладким, душащим. «Я делаю это ради себя. Однако я не оставлю Винсента на совсем. Он мой друг. Я помогу ему, если дело примет ужасающие обороты. Я спасу его.» Жозеф сделал вялый шаг вперёд. «Спасу, да?» Поплыли раздвоенные контуры предметов. Жозеф широко раскрыл глаза и, пошатнувшись, упал спиной на дверь, сползая на пол. По всему телу разлился жар. Мышцы ног, рук и живота непроизвольно сокращались. Жозеф слабо захрипел и попытался открыть дверь, выползти на лестничную площадку, позвать Винсента, но пальцы лишь слабо дернулись и тут же согнулись, как лапы мёртвого паука. «Как это глупо,» — мысль осталась звенеть ударами церковного колокола. Мир помутнел, потерял очертания, этажом ниже кто-то взвыл. Или это был крик Жозефа? Он запрокинул голову, и последнее, что тело смогло явственно ощутить, было магией. Нестерпимо пылающей внутри, как разгулявшийся, выпущенный на волю пожар, сжирающий траву, деревья, птиц и животных.