Революция Синей Крови

Цветы на втором этаже дышали тяжелее, чем в предыдущих снах: с лепестков срывались искры, которые могли сжечь все дотла, но только кололи жаром, мучили и исчезали. Дворец изогнулся, пытаясь выпрямить спину-крышу, и подпёр ребра-стены новыми колоннами. Источник кипел, испарялся, образуя облака, которые слезами восполняли воды и охлаждали изнывающий дворец. Жозеф, споткнувшись на лестнице, полетел в подвал, ударяясь о ступени. Кости не сломал: во сне сложно навредить физическому телу. По крайней мере, в тех снах, что провоцировала сторонняя сила. Через узкие окошки у потолка свет заливал подвал, корни цветов и деревьев со второго этажа обвивали стены, делая их живыми, пульсирующими. Здесь было ещё жарче, чем наверху, и Жозеф со стоном пополз вверх. Обычно холодный воздух скапливался ниже, чем горячий, но во сне природный закон исказился и стал очередным доказательством того, что организм болеет, ломается, перестраивается. Жозеф остановился на лестнице между вторым и третьим этажом, с балкона струились потоки и жары, и холода. Беспрестанно открывая рот, как выброшенный на берег дельфин, Жозеф облизал прохладную струю воздуха и выпал на балкон. Нутро сжимало чувство одиночества, покинутости, тоски: человечек не встретился днём. Где он был? Где? Жозеф поднял голову и обрадовался, встал: Человечек сидел на перилах балкона. Его появление успокоило и в предыдущем сне, однако в этот раз разлилось чувство чище, отчаяннее. Черные волосы Человечка, некогда прилизанные, словно морской песок, распутились, спутались, закрыли лианами лицо и плечи. Он медленно, будто засыпая, повернул голову. Лицо Человечка было удивительно плоским, пустым, напряжённым. Он облизал губы и просипел: —Здравствуй. Дурно выглядишь. —И Вы. Человечек улыбнулся и вновь ожил. Его грузное мягкое тело обволакивал черный плащ, по фасону напоминающий купол, но слишком жидкий, текучий, тонкий. На ткани цвели и пахли поля незабудок, лютиков, иван-чая, ромашек, одуванчиков, колокольчиков, маков и зверобоя. Человечек пошевелил плечами, и цветы раскрылись сильнее, обнажая лона в пыльце. —Я ещё мимозу люблю, — вздохнул он, видя, как Жозеф рассматривает вышивку. Человечек слез с перил. Плащ проглотил ноги, фигура потеряла опору и телесность. Когда Человечек пошел вглубь дворца, поманив Жозефа, послышались шлепки босых стоп, но сам он как бы парил над полом, плыл по нему. Жозеф спотыкался, шатался, еле поспевал. Человечек сжалился и подал руку, поддерживая. Жозеф опёрся о его плечо, чувствуя, как продавливается податливая холодная кожа. Они поднялись на третий этаж, на котором сверкала большая стеклянная лоджия, открывающая вид на источник и болотный потолок. Болото тоже бурлило, казалось, что внутри него кто-то шевелится, пытаясь выбраться наружу. Жозеф лег на пол и лизнул мрамор, чувствуя соленый вкус и проклиная его. —Бедняжка, — покачал головой Человечек и опустился рядом. Плащ надулся пузырем и опал, до Жозефа донёсся запах тела Человечка: сухой, пустой, стерильный. Жозеф не поверил нюху, вдохнул глубже, и к первому запаху примешались полевые цветы, такие слабые, будто они были выветрившимся парфюмом. Жозеф стиснул зубы, боль вальяжно и лениво перекатывалась по голове и позвоночнику, уходя в сердце, кончики пальцев рук и ног. —Пахнете... Смертью, — процедил он, втягивая свежий воздух, которым тянуло с лоджии. Человечек вскинул брови. Жозеф в первый раз рассмотрел их совсем близко: густые, черные, узкие у переносицы и широкие, лохматые, как хвосты львов, у висков. —Спасибо за комплимент. Я такие никогда ещё не получал, — Человечек потер второй подбородок, — разве что, мне говорили, что я пахну забродившим морсом и разбитыми мечтами, но тогда я перепил. Жозеф застонал: голос Человечка был слишком громким, живым, высоким. —Молчу, — догадавшись, нежным шепотом проговорил тот, погладив Жозефа по волосам. —Я умираю? —Нет, рановато пока, — толстые пальцы с длинными черными ногтями запутались в каштаново-седом локоне, — ты дурак просто, за раз целую съел. Надо было половинку для верности. —Обнадежили, — Жозеф замер под прикосновениями, чувствуя, как боль уходит от головы и скапливается в пояснице. Минуты они сидели в тишине: Человечек думал, что сказать, Жозеф боролся с муками. Второй закусил тонкое пульсирующее запястье, изогнулся, как тетива лука, и обмяк. Человечек положил его голову на свои колени. Жозеф прикрыл синие от лопнувших капилляров глаза и почувствовал, что в этом сне одет: к взмокшим подмышкам липла серая футболка, ноги в шортах мелко тряслись, словно они были лапами раненой, истекающей кровью и слюной лисы. —Я сегодня не смущал твой дневной покой, потому что друга поминал, — подал голос Человечек, — он умер десять лет назад. —Я сочувствую вашей утрате, — сонно и излишне вежливо отозвался Жозеф, глядя, как узоры купола воюют: синие солдаты стреляли из пушек в красных и наоборот. —Что жалеть? Лучше б позаботился о своем друге, он у тебя ещё есть. —Гм, — Жозеф зарылся лицом глубже в ткань. Ее мягкая, изношенная поверхность напомнила о старых кружевных платках, которые покрывали сервиз в родительской квартире. Его доставали только по праздникам, и Жозеф в детстве любил перебирать сложные белые рюшки, которые складывались в изображения ракушек, раков, рыб и кораллов. Ларватский шик. —С другом своим, — затянул монотонно Человечек, поочередно моргая глазами, — я познакомился двадцать лет назад. Тогда я был в Ньюде, гулял с двумя знакомыми, и тут бац — на улицу, по которой мы тащились, вылетел Барзэлеми. Ньюдовец до мозга костей — высокий, тощий, пушистое облако на голове, а не волосы, узкие джинсы и хрустящая белая рубашечка с иголки. И извечный мешочек с леденцами на поясе. Рассказывать начало дружбы нудно: я старался отказаться от знакомства, потому что чувствовал внутреннюю ущербность, Барзэлеми же тянулся ко мне, ведь догадывался, что я чувствую, и хотел мне помочь. Я вначале дивился его открытости, граничащей с глупостью, но потом понял, что не глупость это, а глубокая, тяжёлая любовь ко всему сущему. Странно, что в таком поверхностном народе уродился алмаз, да? Жозеф приподнялся и сел. Боль туманом замерла в животе, стала глуше, легче. Голову заполнили мысли — сложные, ступенчатые, похожие на золотые или серебряные цепочки. —Я думал, что не привяжусь к нему: подумаешь, цветочек, с десяток таких видел и увижу ещё. Но, когда он стал чаще пропадать на работе, я понял, что скучаю по долгим разговорам с ним, по его лёгкому гибкому уму, не отягощенному цинизмом и преждевременной "старостью" дум. Я нашел спокойствие в Барзэлеми и надеялся, что наша дружба будет длиться вечно, исцеляя меня и привнося в дни земные свежесть, новизну, возвышенность. —Как у меня с Винсентом. Я долгое время не мог оправиться от потери Доры и закрылся ото всех. Когда я встретил Винсента в университете, он мне совсем не понравился: прохвост, гуляка, ещё и красный. В первый рабочий день в Правительстве меня поставили с ним в пару, и я некоторое время не мог с этим смириться и злился на судьбу, но потом он меня спас на задании и раскрылся с иной стороны. Винсент заботливый и чуткий. Мне таких людей не хватало в жизни, и потому я крепко привязался к нему... —И потому сейчас отходишь от него? Ведь нашел кого-то более заботливого, более чуткого, более сильного? Перспективного? Идеального? — перебил Человечек, и впервые в его взгляде мелькнула угроза. Жозеф прикусил язык. Человечек наклонил голову набок, волосы прикрыли плечо, и вышитые серебром синекровые аристократы поползли по ним к голове, спасаясь от алых пожаров. Видя, что Жозеф не готов к самообличению, Человечек неодобрительно хмыкнул и продолжил: —Общение длилось и длилось, годы шли, я старел, а Барзэлеми расцветал. После смерти родителей я вновь уехал в Ньюд. Я думал: найду утешение у Барзэлеми, но он тогда заболел... Казалось бы, болезнь несерьезная, легко переносимая, но некоторые ньюдовцы отказываются от прививок, и в детстве Барзэлеми ее не сделали, а в череде дней он и позабыл о таких важных вещах. Жозеф, человеческая жизнь — хрупкая. Тебе только кажется, что тебя охраняют высшие силы. Будь осторожен. Никогда не знаешь, когда случай захочет оборвать твою жизнь. Цени Винсента. Иначе ты обернешься — и его больше нет. Нет давно, а заметил ты это только сейчас, потому что отвлекся от бесконечно важных внутренних переживаний на ничего не стоящий окружающий мир. Я потерял очень многих людей. Я бы не хотел терять и тебя тоже. По крайней мере не так быстро, бессмысленно, глупо. Человечек взял Жозефа за руки, поднял его с пола, подвёл к окну. —Смотри — болото изрыгает прошлое. Ты хочешь его? Ты хочешь, чтобы оно воскресло в настоящем? Быть может, тебе стоит вспомнить об обычной жизни, о том, чем ты жертвуешь сейчас. Конечно, не мне говорить об этом, — Человечек виновато опустил глаза, — я забуду об этом завтра же и начну снова рассказывать про прелести империй. Но ты мой преемник, и ты должен быть лучше меня. В болоте начало нарастать утробное низкое гудение. Жозеф встревожился — гул пробудил боль, вновь заставил ее виться беспокойной мошкарой. Он становился громче, страшнее, волны звука опускались водопадом от потолка до дворца, заставляя его трястись всем основанием, однако он был сильным, мраморным, вечным и потому оставался стоять, принимая фасадом бесплотные удары. Фиолетово-красные пузыри выступили на грязной глади, и гул перерос в ужасающий крик, дрожащий, прерывающийся, будто кому-то перерезали горло и он утопал в боли, крови, предсмертных стонах. На мгновение показалось нечто. Оно было очень большим, плоским, с впадинами и трещинами. На его краях кругом росло что-то синее, голубое, зелёное. Жозеф сощурился, пытаясь разобрать, что это. И вдруг он отскочил прочь, вскрикнув. С душераздирающим воплем, клекотом, стенаниями из потолка медленно, кость за костью, выпадал павлин. Его оперение вываливалось из сгнившей кожи, в которой копошились мириады насекомых, из утробы свисали дымящиеся иссиня-черные кишки, переливающиеся, будто пленка бензина, кровь лилась в источник, и тот отталкивал ее, испарял, не успевал, и павлин с грохотом упал в воду, подняв некогда кристально чистые волны. Они нависли над дворцом, как челюсти, и зубы-пена обрушилась на все этажи, омывая и раня упрямые цветы и упорные деревья. Дворец выдержал, закрыв окна, но одно из них лопнуло. Волна разнесла щепки и стекло, обдала Человечка с ног до головы. Он громко зафырчал, как кот, стал отряхиваться, разбрызгивая капли. Жозеф поскользнулся, упал. Мрамор под ним похолодел, начал затягивать в нутро дворца. Фигуры и контуры становились светлее. Жозеф напряжённо крикнул: —Я просыпаюсь! Вы не утонете? —Как раз собирался, — выплюнул Человечек, неряшливо утерев рот тыльной стороной ладони, — не бойся, все хорошо будет. Я окно починю в твое отсутствие. В бой, друг мой! Пол проглотил Жозефа, и последнее, что тот ощутил перед пробуждением — это лёгкая радость, надежда и запах полевых цветов.