Маркарт. Восстание машин

- Приходилось бывать в Маркарте?

Говорят, его гномы построили.

Хе, хотя я ни словечку не верю.

- Извозчики Скайрима перед отправлением в Маркарт

      – Каджиту это не нравится. Мягчайший мех Кошки-Матери, каджиту это совсем не нравится.       Сальм сдержал пробежавший по загривку, шее и спине трепет, вынужденно отмечая, что успевшая изрядно утомить за день болтовня спутника сейчас оказала совершенно иное воздействие. Отрезвляющее и, одновременно, – почти успокаивающее. Длинный на язык Дар`Радша с его непрекращающимися расспросами, вероятно, мог надоесть кому угодно, однако в этот самый момент именно простое звучание голоса кошака сумело рассеять властвующую кругом гнетущую атмосферу. Вырвать разум из её тисков, помогая прийти в себя.       Замедлив шаг, Сальм глубоко вдохнул и медленно выдохнул, распрямляя мысли. Странное чувство, но предгорно-скалистый ландшафт вокруг после этого будто подёрнулся, начав ощущаться по-новому. Кругом была тишина. Настолько сильная, густая и обволакивающая, что, казалось, могла ощущаться всем естеством, а не одним лишь слухом. С мира словно резко пал некий колдовской морок, до того стремившийся постепенно затянуть разум в свои сети. Хотя, если вдуматься, не один только разум. И не одного только Сальма. Увязавшийся за ним в путь каджитский сказитель, похоже, на некоторое время также угодил в липкий капкан этого таинственного явления. Сколько прошло времени с того момента, когда Дар`Радша приставал к нему с последней чередой вопросов? Час, больше? Ощущение было такое, будто каджит молчал слишком долго, а это, как Сальм успел заметить, совсем не походило на его оживлённый характер.       Тем не менее, не объяснившие себя до конца странности явно не желали ограничиваться двумя бредущими по дороге путниками. Лишь теперь, будто очнувшись от чего-то дурманящего, Сальм сумел по-настоящему оценить глубину окружавшего их с Дар`Радшей безмолвия. Не было слышно даже шелеста редкой травы. Здесь, так близко от границы Ротгарианских предгорий, где начинали свои спуск и подъём нескончаемые западные ветра? Невозможно! Молчали и крошечные оригмы, так любившие вить гнёзда среди камней, в ветвях карликовых деревцев, да на самых низких зубьях близлежащих серых скал. Как бы странно и противоестественно ни звучало, но этот уголок Предела – обычно ассоциирующегося целиком, как нечто дикое и опасное, но при этом, живое – будто омертвел. Весь разом.       – Мне тоже не нравится, – выдавил Сальм вполголоса, ещё и сквозь плотно стиснутые зубы, едва ли думая о том, расслышит его каджит или нет, ибо говорил он это, скорее, на инерции пробудившихся ощущений, нежели пытался адресовать спутнику целесообразный ответ.       Наверное, оценить творящуюся кругом чертовщину следовало намного раньше. А возможно ли было? Сальм терялся в догадках. Полностью сосредоточившись на своей задаче, он старался ни на что не отвлекаться и ни о чём более глубоко не задумываться, как зарёкся сегодняшним утром на оставшемся позади постоялом дворе. И всё-таки, что-то поглотило чуткость внимания, увело накопленную сосредоточенность куда-то в сторону, заставив забыться, словно поставленная цель в действительности не имела значимости. В высшей степени необыкновенно. И странно. И пугающе, если уж признавать.       Но Маркарт был уже близко, следовательно, и цель долгого путешествия тоже.       Увы, доехать до столицы Предела повозкой напрямик не удалось. Один из спутников-нордов, сгладив ситуацию парой не очень искренних извинений и звонких монет, попросил извозчика сделать небольшой виток по дороге на север, дабы немного сократить путь лично для него – в сторону Картва́стена. Неожиданно, но Кибелл не стал возражать. Даже единого слова не сказал. И не счёл необходимостью извиниться за неудобства перед остальными своими пассажирами. Перед Довакином. Что с ним такое случилось? Сальм готов был спорить, что знает выборочно-лестные манеры Кибелла достаточно хорошо.       Второй пассажир-северянин почему-то тоже предался безмолвию мнения, словно сложившаяся ситуация никак его не касалась. И это прибавляло странности вершившегося дела немалый вес, ведь до этого норд упоминал, что и сам направляется в Маркарт. Вроде бы. Если, конечно, ошибки не было.       Сальм не стал тогда настаивать на чём-либо своём и покинул повозку у распутья, решив преодолеть последние мили до Маркарта пешими силами. Дар`Радша, естественно, увязался за ним. Уже несколько часов минуло с момента неожиданного расставания. Однако повозка по-прежнему не догнала путников. Задержка? Поломка? Или просто нежелание подходить в близь к городу?       Да Даго́н с ней, с повозкой! Во внезапно пронзившем разум насквозь порыве Сальм обратил подозрительность мыслей в другие стороны, о которых прежде почему-то не думал со стоящей их тщательностью. Жар беспокойства в груди подскочил с почти что панической резкостью. Совсем недавно они проходили мимо фермы Са́лвиев – пожилой четы, живущей недалеко от Маркарта вот уже более пятидесяти лет и существовавшей все эти внушительные годы лишь за счёт тяжкого труда, земельные плоды которого продавались на маркартском рынке. Вот только в те недолгие минуты, когда ферма проплывала мимо идущих вдоль её территорий Сальма и Дар`Радши, поле находилось во власти одних лишь не пожатых культур; в курятнике и в хлеву не раздавалось голосов живности, и даже крылья местной мельницы двигались уныло-лениво, будто бы вращаясь под напором одного лишь собственного веса, а не от силы дувшего в них ветра. А был ли вообще тогда ветер? Этого Сальм вспомнить не сумел.       Не стоило забывать и крошечный посёлок, стоящий вблизи шахты с причудливым названием «Левая Рука», что уходила вглубь горы к востоку от стен Маркарта. Поворачивать в ту сторону Сальм не стал, намереваясь поскорее добраться до города, но теперь об этом решении хотелось практически сожалеть. Тамошнего хозяина он знал хорошо, и не только оттого, что как-то подсобил трудолюбивому Ска́гги в одном деликатном – связанном с Изгоями – деле, но и по более «плоской» причине. Так уж сложилось, что Довакин оказался не единственным во всём Скайриме «Меченым». Скагги носил точно такое же именное прозвище (причём, по схожим обстоятельствам жизни – из-за обильного количества шрамов на лице), а когда узнал от Сальма, что народ севера нарёк таким именем и его – прославившегося на всю провинцию героя, добросердечно предложил обмыть столь дивное совпадение кружкой-другой мёда. Естественно, двумя собутыльниками и одним только мёдом в тот день дело не обошлось, и совсем скоро весь посёлок веселился от души, забыв о всякой работе и обо всех ждущих под землёй породах.       Сальм улыбался воспоминаниям всего секунду, после чего опять погрузился во мрак прежних мыслей. Только в этот раз уже намеренно. Совпадение ли? Конечно, Кибелл мог задержаться в пути и потому не догнать их; старики Салвии могли просто отдыхать от тяжёлой работы под крышей своего дома, как и живность на их ферме, а Левую Руку и Скагги Сальм обошёл стороной по собственному желанию. Но вот вся эта молчаливая и душащая сила вокруг… О, Мара, Сальму жутко хотелось, чтобы всё это было лишь чередой чуть мрачноватых случайностей, да вольностью уставшего рассудка. В конце концов, он ведь толком не спал сегодня ночью, а утренняя поездка позволила ему лишь скромно подремать. И то пока Дар`Радша его не разбудил, пожелав в подробностях расспросить о достопримечательностях Маркарта.       Сальм всё же остановился. Судя по замершему звуку мягких шагов рядом, Дар`Радша тоже замер, пусть и не проронил при этом ни звука. Вполне удовлетворённый сим обстоятельством, Сальм рывком повернул висящую на плече походную сумку, ощупью дотянулся до плоского бокового кармана и извлёк на свет успевший чуть слежаться и надорваться по краям бумажный лист, который тут же развернул и подставил прямиком под глаза. Разумеется, слова в письме Аргиса не изменились: «Зреет беда, мой тан. Двор ярла неспокоен, жители боятся. Тревога уже насквозь пропитывает городские камни. Творится что-то странное…»       Дочитывать смысла не было.       – Прости, друг, – с необходимой ноткой почтения заговорил Сальм, – но тебе лучше искать сказания в другом месте, – он повернулся к каджиту, который зрел на него сузившимися от явного удивления глазами, после чего продолжил: – Боюсь, тут что-то совсем не в порядке. Слишком опасно.       Дар`Радша фыркнул в усы и с небольшой долей оскорблённости поджал губы. Устилающий его фигуру двухцветный мех на миг взъерошился, будто от шока, а хвост за спиной резко вильнул из стороны в сторону.       – Каджит знает, что создаёт о себе мнение беззащитного котёнка, друг-Сальм, но каджит смеет заверить, что делает это специально, а на деле он вовсе не такой, – в подчёркивание своих слов кошколюд поднял перед собой обе руки и поиграл смягчёнными мехом пальцами, каждый из которых на мгновение выразился чуть удлинившимся когтём. Осклабившись во всю ширь морды, Дар`Радша тут же добавил: – Каджит не только собирает знания и сказания иных народов, но и хранит мудрости собственного. Друг-Сальм когда-нибудь слышал о Кровавом Клыке народа каджитов?       Сальм покачал головой, но не от незнания, а по причине неодобрения. Впрочем, последнее чувство в нём было не настолько крепким, дабы спорить.       – Ты тоже чувствуешь неладное. Сам же сказал, – изрёк он вместо того, чтобы настаивать, как рассчитывал поступить поначалу.       – Дар`Радша чувствует, так и есть, – кивнул каджит, опуская когтистые лапы, но лишь для того, чтобы тут же дотянуться правой из них себе за спину и звучно похлопать по зацепленной за неё суме, где покоилась бережно хранимая им книга. – Дар`Радша должен чувствовать, чтобы потом описать чувства. Иначе нельзя, – почти глупая улыбка сползла с его морды, когда кот поглядел мимо Сальма – вперёд по дороге. – И чувства не обманывают Дар`Радшу, как похоже, не обманывают и друга-Сальма. Ветра Кена́рти не греют нас, а без них песня Её становится мрачной и тихой. Каджиту от этого неспокойно.       Сальм вторил направлению взгляда спутника. Ветер, песни… Ветра не было, а вот песня, признаться, в этой могильной тишине сейчас очень бы помогла, несмотря на некую абсурдность и неуместность самой этой идеи. Впрочем, Сальму всё равно резко стало стыдно за его прежнее отношение к болтовне Дар`Радши. Если чувства и ощущения не обманывали, а висевшая в воздухе угроза имела какое-то реальное оправдание, то, быть может, именно слова каджита – до того как он тоже поддался окружающему молчанию – держали его, Сальма, в защите от всего этого унылого морока.       Опять же, если всё это не игры разума, конечно. Сальм не был убеждён, что верит в подобное заключение, однако всё же смел на него надеяться. Нелепо, но иного выхода ему на ум не приходило.

* * *

      «Ступай. Не суй нос, куда не надо, и у тебя не будет с нами проблем». Зарксов зад, да даже эти слова, коими парочка стражников встретила Сальма много лет назад, когда он впервые восходил по маркартским ступеням, были во стократ радушнее, нежели нынешняя, повисшая над входом в город обстановка! Ощущение чего-то неладного, но до конца непонятного появилось сразу же, как только Сальм сумел издалека различить массивные врата, визуально выделяющиеся в сплошной, частично сливающейся с горным ландшафтом каменной стене. Не увидеть их, если честно, было довольно трудно – кажущаяся большим прямоугольным пятном золотисто-медного цвета громада, встроенная посередь протягивающейся слева направо или справа налево серости.       Но старинные, оставшиеся со времён двемеров ворота были всего лишь одним отличительным знаком из полагающегося городскому величию множества. Ярко полыхающие в тенях гор жаровни-факелы, свет в обозначающих бастионные ходы бойницах, выделяющиеся на фоне стен зелёные знамёна с гербом города – два скрученных в подобие долота винтовых рога, – да снующие туда-сюда по всё тем же самым стенам силуэты стражников… Вот только сейчас из всего этого Сальм мог лицезреть одни лишь знамёна. Огонь и дым не обозначали стен, а городские служащие не патрулировали бастионы. Ветер, к слову, так и не поднялся, оставляя меченые символом Маркарта флаги висеть в недвижимом спокойствии.       Иных доказательств было не нужно. Стараясь не потерять последней искры надежды на хоть что-то хорошее, перед тем как приблизиться к вратам и отделявшей их от земли лестнице, Сальм чуть ли не бегом пустился на местную конюшню. Увы, главные в Маркарте конюхи и объездчики – старик Седра́н и его помощник-псарь Бе́ннинг – остались глухи к барабанной дроби кулаком по дверям (если двое трудяг вообще находились за ней). Стойла и собачьи будки, к превеликому диву, также оказались необитаемы, а сено и подстилки в них, судя по виду и несвежему запаху, давно не менялись.       После всего увиденного и теперь в полной мере оценённого, Сальм не зрел никакого смысла в попытках докричаться до кого-нибудь из стражи. Сперва письмо от Аргиса, потом все те волнующие подозрения и мрачная аура на подъездах к городу, а теперь – истина. Во всей пугающей красе. В Маркарте творилось что-то не просто неладное, а по-настоящему ужасное.       Не обратив много внимания на слова Дар`Радши о том, что он совсем не так представлял себе столицу скайримского серебра, Сальм предпринял последнюю отчаянную попытку-действо. К сожалению, она тоже сумела лишь разочаровать. Потревоженные стуком ворота оказались закрыты изнутри. Город будто бы не желал никого впускать, оставаясь безмолвным и холодным, как и скала, в которую он был встроен сгинувшими в неизвестности основателями.       Отмычное ремесло, неплохо освоенное в проведённые среди рифтенских воров годы, было бессильно, ведь главный запор состоял из сложного двемерского механизма, управляющего множественным количеством как внутренних, так и внешних засовов. Но даже те из них, что являлись внешними, разумеется, находились по ту сторону врат, оставляя бесплодными любые попытки вмешательства извне.       Полностью осознавая, что теперь от навязавшегося в спутники каджита не удастся утаить того, что поначалу было решено оставить без его просвещённости, Сальм велел Дар`Радше встать подальше и, если будет желание – закрыть уши. Сам же он вернулся к воротам. Но в этот раз подошёл не так близко, как предпочёл бы приблизиться вооружённый отмычкой и щупом вор. Расстояние, ограниченное в пять-шесть обычных шагов. Богатый опыт позволял предположить, что этого будет достаточно. «О, тёмные очи Ноктю́рнал, если бы Бриньольф или Ве́кс видели это безобразие», - с само ободряющей усмешкой подумал Сальм, параллельно набирая в развёрнутые до предела лёгкие воздух.       – FUS-RO-Dah!       Родившийся в глотке и на губах Сальма конический завиток мощи в мгновение ока разросся до разрушительной волны прозрачно-синеватой энергии. Узкое пространство арки взорвалось оглушительным громом, сметающим всё на своём пути потоком неукротимой ярости и вырвавшейся из щелей и каменной резьбы на стенах пылью. И вся эта слившаяся воедино за жалкий миг сила нещадно обрушилась на изукрашенные двемерским художественным мотивом ворота. Звон ломающегося и гнущегося металла заглушился за первым же отзвуком применённой Довакином древней магии.       Прежде Безжалостная Сила сотрясала Маркарт лишь однажды, когда судьба свела Сальма с тайно проникнувшим в город вампиром-одиночкой. Маскировавшийся под бедствующего паломника босмер-кровосос лелеял извращённую мечту полакомиться соком жизни женщин из местного Храма Дибеллы, но по неосторожности заявил о своём присутствии, когда оставил в безлюдном переулке осушённый до капли труп нищего. Стража Маркарта донесла до уже являвшегося тогда таном Сальма тревожную весть и с его личного приказа организовала в городе усиленные патрули. Так уж вышло, что именно у стен обители Богини Красоты, – находясь буквально в шаге от воплощения своего плана, – вампир и обнаружил себя. Причём, как раз тогда, когда Сальм находился неподалёку. Умело сработавшие стражники загнали ходячего мертвеца в угол на вершине утёса, а когда тот попытался с боем вырваться из окружения, в дело вступил лично Сальм, мощью ту`ума отправивший кровососа в полёт над пролегающими далеко внизу каменными улицами. Вероятно, от того крика проснулась половина Маркарта. Однако размозжённое о мостовую тело всё-таки успели убрать и предать огню, оградив побеспокоенный народ от излишней паники.       Потратив на воспоминания не больше секунды и ещё меньше – на беспокойство о том, насколько сильно были искорёжены напрочь выломанные из арки городские ворота, Сальм прошёл сквозь туман тяжёлой, быстро оседающей каменной пыли. Взгляду предстала привычная картина: главная рыночная площадь Маркарта. Сальм не обращал внимания на мощёные грубоватой плиткой тротуары и ещё более неопрятно отграниченные от дорог клумбы – мёртвые и земельно-тёмные в нынешнюю зимнюю пору. Не занимали его ни множественные прилавки, ни нагружённые чем-либо или же, наоборот, полностью разгруженные тележки с повозками, ни тянущиеся вверх стены древних строений, некоторые из которых выступали прямиком из скал и высотных утёсов. Все эти мельчайшие детали привычного для каменного города облика объединял один нерушимый факт: их неодушевлённая сущность. Сальм же со всей доступной прытью искал взглядом хоть кого-то, кто мог похвалиться бьющимся сердцем и подвижностью конечностей.       Но не находил.       – Друг-Сальм рассказывает о себе далеко не всё, верно? – голос Дар`Радши за спиной был наполнен ожидаемым восхищением, но уже в следующую секунду тон приблизившегося сзади каджита сменился, став более приземлённым: – Но и древний нордский Маркарт заявляет о себе иначе всех ожиданий. Старый Дар`Радша чует пролитую кровь.       Кровь. Где кровь, там и смерть. Устоявшееся выражение Сальму не нравилось, как и объявленное каджитом утверждение, однако в данный момент он почти что завидовал спутнику и его острому кошачьему нюху. Кровь могла бы хоть что-то сказать, и неважно – льётся ли она по чьим-то венам или же пролита из них.       Не найдя чего-либо, за что мог зацепиться взгляд, Сальм уделил долю внимания обстановке площади. И не зря. Лишь теперь он заметил, что лавки с товарами были не оставлены своими владельцами. А брошены. Об этом ясно говорили оставленные на прилавках товары, которым предстояло распродаться. Подтверждало картину и всё то торговое добро, что осталось в некоторых повозках.       – Стражи нет, жителей тоже, – сухо констатировал Сальм. Держа Дар`Радшу в поле бокового зрения по правой стороне, он сделал вперёд два медленных шага и поглядел влево – на протянувшуюся параллельно стене улицу, вдоль которой тёк происходящий из водоёма на верхнем уровне города ручей. Никого. И всё также не было видно огней: ни жаровен, ни факелов, ни света в крошечных окнах на стенах древних зданий. Сальм ощутил подкравшееся к сердцу иглу отчаяния и шёпотом выдохнул: – Так не должно быть.       – Не должно, – видимо, расслышав, повторил за ним Дар`Радша. – Никак сам коварный Са́нгин протянул лапы в Маркарт. Кровавая расправа – его удел.              Поминание кошачьего бога, чьим альтер-эго являлся полноправный Принц Даэдра, заставило Сальма нервно вздохнуть. В голову опять непрошено полезли воспоминания: об одном вечере, большую часть подробностей которого Довакин, к собственному счастью, позабыл из-за обильного возлияния; и о самом тёмном боге, Са́нгвине, чьей воле Сальм тогда непреднамеренно послужил. Как иронично, что даэдрический властитель Увеселений выбрал одной из стоянок своего «грандиозного» пиршества именно Маркарт. Пусть Сальм не помнил отдельных моментов тогда пережитого, зато превосходно сохранил память о пробуждении с насквозь трещащей после сомнительного празднества головой. Да не где-нибудь, а в том самом Храме Дибеллы, живые красо́ты которого много позже помог уберечь от недавно вспомненного вампира. Прямо-таки исповеданье, мать его!       Или же… очередной причудливый узел судьбы с его заумными и сложными стежками?       Узел судьбы. Когда-то Сальм верил именно этому само надуманному именованию совпадений и переплетений путеводных троп своей жизни. Но после всего с ним произошедшего… После пробуждения в нём дара, после Алдуина и десятков иных свершений, – как геройских, так и сомнительных в плане праведности, – взгляды переменились. И ключевую роль в этом сыграл, опять же, Даэдра. Тот-Кто-Велит-Судьбе…       Кожу под слоями одежды пробил несдержанный озноб. Протяжный, множенный хорами глухого эха голос до сих пор иногда преследовал Сальма в беспокойных мыслях или ночных снах. И, несмотря на свою бестелесность, слова эти с лёгкостью опутывали разум, как могли сделать с чем-либо физическим бесконечные клешни и щупальца хозяина этого голоса.       «…Я – страж невидимого, знающий неведомое. Я следил за тобой, смертное существо. И я доволен…»       Даэдра! Слишком много прокля́тых даэдра! Сальм давно воспитал в себе привычку держать особенно-личные мысли и толки подальше от опасной, связанной с бесконечной темнотой Обливиона границы. Однако раз за разом – случай за случаем, совпадение за совпадением или одно случайное слово за другим – память воскрешала, не позволяя забыть. Вот как сейчас. Пугающее предположение поселилось у Сальма в подкорке после того раза, когда он впервые встретился с Херме́усом Мо́рой, Принцем Судьбы: был ли весь пройденный им путь таким, каким он виделся именно ему? Что заставляло его то и дело оказываться лицом к лицу с волей повелителей Обливиона? А то и с ними лично. Эти встречи происходили настолько случайно и непринуждённо, организуясь сами собой, словно так просто должно было быть.       Тянулись ли Принцы к нему по той причине, что его отметила кровь дракона? Если так, то что это было – междоусобная борьба за обладание потенциальным вестником их воли? Или же до безобразия банальная череда совпадений?       Были ли узлы судьбы так просты, как Сальм предпочитал полагать прежде? Кто стоял за станком, плётшим постепенно стягивающиеся нити? Стоял ли за ним вообще кто-то? Помогали ли Принцы друг другу, направляя Сальма угождать то одному владыке Обливиона, то другому? Хермеус, помнится, яростно настаивал на том, что судьба лежит в его «руках» и только в его, как бы отрицая вероятность всеобъемлющей службы избранного им Довакина на корню.       «…Когда придёт этот час, ты… станешь моей дланью. Что скажешь?» Услышав решительный отказ Сальма в тот день, Мора разразился угрозами – громкими на вид, но сказанными спокойно, словно в них не было реальной необходимости: «Берегись. Многие так думали. Я сломал их всех. Ты не сможешь вечно прятаться от меня».       Другие говорили похожие вещи. Кто-то из Принцев тоже угрожал, а кто-то спокойно призывал не отворачиваться от веления судьбы, почти снисходительно утверждая, что рано или поздно служение всё равно настигнет их избранника. Однажды.       Сальму захотелось в сердцах выругаться на Дар`Радшу. Даже прогнать его, если уж откровенно. Сказанные каджитом невзначай слова про именуемого им «Сангином» Сангвина вновь пустили мысли по оси мрачного колеса, на ободы которого Сальм со всем доступным рвением не желал возвращаться.       Но противостоять мыслям – всё равно что пытаться плыть против течения реки, когда она уже несёт тебя в выбранном ею направлении. Вот глаза Сальма и устремились туда, куда он на самом деле не горел желанием смотреть. На очередное напоминание о службе, исполнением которой он вовсе не гордился. Взгляд его скользил мимо всех торговых рядов покинутой городской суетой площади и устремлялся дальше по начинающей темнеть в сумерках улице. К выполненной в обыденном для Маркарта двемерском стиле двери. К тому самому дому… К кошмару, что таился под землёй, беря своё начало на чёрном алтаре Молага Бала. Лишь одного из нескольких, кому Сальм смиренно послужил, поскольку… страшился. Да, признать свою слабость перед таким простым чувством, как страх, было не трудно. Услужить или, вероятно, обзавестись клеймом недовольства, да не кого-нибудь в пределах Нирна, а могущественного повелителя из глубин Обливиона.       Сальм смежил веки глаз, быстро, но глубоко вдохнул и выдохнул. Противоречивые чувства из былых страхов, стыда и гнева на спутанную картину действительности тут же поумерили пыл, позволяя вернуться к проблемам здесь и сейчас. Даже от кратковременной злобы на Дар`Радшу осталась только жалкая тень.       – Надо узнать, что случилось, – вслух изложил Сальм то, на чём следовало сосредоточиться.       – Дар`Радша согласен, но Дар`Радша никого не видит, – абсолютно спокойно отозвался каджит, нисколько не догадываясь, какую бурю мыслей только что ненамеренно вызвал. Секунда и кошак тоже звучно втянул плоским носом воздух, после чего добавил: – И не чует. Лишь кровь.       «Кровь», – повторил Сальм мысленно, только на сей раз не позволив мыслям ускользнуть во мрак. А ведь со смертью кровь вязалась так же близко по смыслу, как и с жизнью. У Дар`Радши был острых нюх, у талантливых и искушённых в магии волшебников имелись в распоряжении способные повсюду видеть нити сплетения жизни чары. Сальм же, несмотря на своё часто ассоциируемое с чистым воплощением магии происхождение, был не настолько талантливым колдуном – не довелось ему подробно изучать хитросплетения чародейских наук, лишь теорию и общепринятые основы.       Зато у Довакина был собственный козырь, позаимствованный, как и многое в его новой жизни, из культуры древних нордов, тесно связанной с драконами и поклонением им. Вновь наполнив грудь воздухом, Сальм гортанным рывком выдохнул слова ту`ума:       – Laas-Yah-Nir!       Мир вокруг мигнул, на кратчайшее мгновение погрузившись во мрак. А когда зрение вернуло себе обыденную силу,… Сальм увидел их. За стеной крупного строения, вырезанного прямо в разграничивающей две улицы и рыночную площадь скале. Древнее здание тянулось далеко вверх, насчитывая множество этажей, но захватившие всё внимание Сальма ярко-красные силуэты – все до единого – теснились и умещались на первом. За огромной двемерской дверью, над которой висела хорошо знакомая вывеска. Выполненное выцветшими красками изображение демонстрировало пивную кружку и кулак руки над ней. Из под сжатых пальцев в кружку капала большая серебряная капля.       Таверна «Серебряная Кровь», носящая имя самой известной в Маркарте нордской династии.       Сальм уже собирался улыбнуться удачному открытию, когда обнаружил другие силуэты. Красные, как и все остальные, но находящиеся намного ниже увиденных первыми. Он успел опешить. Где могли быть те, кого помог различить драконий крик? В расположенном под улицами Муравейнике, где жили городские бедняки? Или, может, в глубинных шахтах?              Нет, не там. Сальм понял это так же ясно, как и то, что подсвеченные алым сиянием фигуры постепенно становятся крупнее. Приближаются к нему и к Дар`Радше. Прямо из под земли!