Узник леса || Отчаяние и предательство с любовью

      — Соник..? — Возглас застрял в горле, раздавленный губами, которые впились в него с силой. Горячее дыхание смешалось и стало общим. Тело синего ежа пылало жарким костром, а в глазах стояла такая темная и хищная нега, что Шедоу на мгновение перехватило воздух. Он был пойман. Инстинктивный удар ногой в грудь отшвырнул Соника на полог палатки. Кисть коснулась собственных губ, не веря своим глазам. Ответная боль, острая и знакомая, молнией пронзила его собственную лодыжку. Проклятая старая травма. Ярость, густая и горькая, залила сознание. Он искал выход, план, но синяя рука уже впилась в его поврежденную ногу, резко втягивая вглубь, в густой, напоенный запахом тела воздух.              — Шедоу... — хриплый, влажный звук прозвучал прямо у его уха. И этот звук, этот сдавленный стон парализовал его вернее любых оков. Весь мир сузился до этого шатра, до этого тела, прижатого к нему. Пахло им. Ими обоими. Их потом, дыханием, аурой, смешавшейся в одно душное, невыносимое целое. Задержать дыхание? Бессмысленно. Весь этот запах проник в лёгкие так глубоко, что останется вечным осадком и напоминанием о точке невозврата.       — Сволочь, ты мог говорить все это время?! — Его голос прозвучал хрипло, но в ответ он получил лишь наглую победоносную ухмылку, которая была изюминкой Соника. Попытка оттолкнуть ежа обернулась провалом. Его собственные руки, будто предав, вцепились в гибкую талию, не отталкивая, а притягивая. И Соник, с рычанием, рванулся навстречу, его горячий, влажный язык скользнул по шее, заставляя все тело сжаться в судорожном спазме.       — Так в чем же была твоя «проблема», блять? — Его собственный голос прозвучал чужим, пока взгляд скользил по запрокинутому лицу с затуманенными глазами. — В этом? Дыхание Соника, пышущее жаром, опалило кожу на ключицах. Это было чудовищно... неправильно. Но пока его разум цеплялся за остатки логики, Соник воспринял молчание как разрешение и грубо, властно раздвинул его бедра, втиснувшись между ними. Прозрение наступило, как удар. Нет. Так нельзя.       — Только попробуй и я отрублю тебе руки. — Попытка вырваться была тщетной. Соник уже устроился в пространстве между его бедер, прижимаясь всем весом, и этот жар, эта влажность сквозь мех обжигали. Даже эти темно-изумрудные молящие, глаза не смягчили его. Но бездействие было хуже. Собрав остатки воли, он резко переверал ситуацию, усаживая Соника спиной к себе, в пространство между своих расставленных ног. Тот, сбитый с толку, но уже не сопротивляясь, позволил ему это, синее тело мелко и предательски дрожало. Ирония судьбы — он, Шедоу, должен был успокоить эту бурю, которую сам же и вызвал. Концентрируясь на движениях, он не заметил, как его собственное дыхание стало тяжелым и прерывистым, как капли пота заструились по вискам. Его горячий выдох обжигал оголенную шею Соника. Перед алыми глазами поплыла марево, густое и сладкое. Резкий, глубокий стон, почти рык, вырвался из груди Соника, когда клыки Шедоу, будто повинуясь древнему инстинкту, впились в основание его плеча, оставляя на коже влажный жгучий след. В палатке стало невыносимо. Воздух густел, становясь плотным и тягучим, напоенным их общим, животным, терпким запахом — смесью пота, страсти и чего-то третьего, острого и незнакомого. Он пьянил, кружил голову, и Шедоу с ужасом осознал, что дышит им, как кислородом, и ему этого мало. Не выдержив, синий еж отползает, чтобы выгнувшись в спине, пригласительно повилять хвостом. Пелена перед глазами полностью затуманило разум, оставляя весь здравый смысл где-то за пределами их палатки. За пределами их собственного мира. Секунда, другая и Шедоу уже навалился сверху, проходя языком по основанию синего уха. Соник был готов уступить место верхнего лишь бы закончился этот зуд внизу.. внутри.       — Сними. — Ладонь в перчатке грубо прижалась к его морде, затыкая рот. Приказ был краток, и намёк понятен без слов. Едва ему дали раскрыть пасть, он тут же стянул ткань вниз и сразу вцепился в чужие пальцы языком. Жадно, по-звериному, оставив на коже влажный след и царапину от клыка. У тёмного ежа на миг перехватило дыхание, но он лишь усмехнулся про себя — он ещё напомнит об этой оплошности. Немного попозже. Клыки впились в тонкую ткань уха, пронзили её, оставив две огненных точки. Боль, внезапная и унизительная, как пощёчина, заставила Соника дёрнуться, но агент был неумолим. Его железная хватка прижала ежа к тканям палатки, лишая возможности бежать, бороться, дышать. Одна рука, тяжёлая и неотвратимая, прижимала за плечо, а другая — та, что причиняла сейчас самую мучительную, самую постыдную боль, — методично, с точностью вторгалась внутрь, разминая, растягивая, исследуя каждую складку, каждый сжатый мускул. Соник рычал, захлёбываясь собственным дыханием, бешеным, как после марафона. Его тело выгибалось в тщетной попытке выскользнуть, но Шедоу, с лицом, искажённым не столько страстью, сколько ледяной яростью, свободной ладонью обхватил его горло. Не чтобы задушить, а чтобы пригвоздить к полу этой проклятой палатки, к этому коврику в их лесу.       — Да блять, лежи смирно, — его голос был хриплым шипом, обжигающим кожу. Собственные мускулы натянуты струной, капли пота катились по вискам, но его пальцы, грубые и уверенные, не останавливались, проталкиваясь глубже, до самого упора, пока Соник не вскрикнул — не от боли, а от шокирующего, сокрушительного открытия где-то в самых потаенных недрах собственного тела.       — Ну вот, — Шедоу выдохнул с усилием, и в этом звуке слышалось не торжество, а усталое удовлетворение охотника, нашедшего уязвимость добычи. — Теперь и мне есть чему порадоваться. Соник лежал, оглушённый, не в силах осмыслить происходящее. Звёзды, взрывавшиеся перед его зажмуренными глазами, были лишь предвестником. Гораздо хуже была та волна пожирающего жара, что поднялась из глубины и затопила всё, выжигая стыд и оставляя лишь животный, всепоглощающий трепет. Но сейчас это было только началом. Он не сказал Шедоу о гоне. Не сказал, что его молчаливая помощь, его застенчивая забота в последние дни были лишь предвестником этого безумия, этого пожара в крови, который сейчас пожирал его изнутри. Он боялся, что угрюмый агент, единственный, кто не смотрел на него с жалостью, увидит в нём лишь животное и уйдёт. Из мыслей выводит ребристая плоть, обжигающе чужая, уперлась в его вход, и всё внутри Соника сжалось в паническом отторжении. Его собственные когти, острые и беспомощные, впились в грубую ткань пола, пытаясь зацепиться за реальность. Он задержал дыхание, ожидая новой боли, но последовало не это. Один резкий, безжалостный толчок — и Шедоу заполнил его целиком, раздвигая внутри теплые стенки, стирая границы, даруя особую любовь, которая так была необходима ему сейчас. Из двух глоток одновременно вырвался стон — сдавленный, хриплый у Шедоу и беззвучный, отчаянный, читаемый лишь по судорожному выгибу спины — у Соника. Ладонь агента легла на его ягодицу, тяжёлая и властная, и вдруг шершавые подушечки пальцев наткнулись на что-то — на ту самую царапину, что оставили несколько часов назад зубы Соника в приступе ярости, когда тот попытался оттолкнуть его, чувствуя приближение этого позора.       — Кстати, о твоём укусе… — начал Шедоу, его голос прозвучал приглушённо, слишком близко. Синее ухо дёрнулось, инстинктивно поворачиваясь к звуку, но в тот же миг голова Соника была грубо прижата к простыням, лишая его возможности видеть лицо противника. И тогда началось самое страшное, но самое желанное. Это было особой любовью или наградой. Соник уже не мог отличить. Грубые, отрывистые толчки Шедоу, лишённые какого бы то ни было изящества, выбивали из него последние остатки воли. Каждое движение было чётким, почти механическим, будто он не просто удовлетворял плотский голод, а закручивал очередной виток пытки, проверяя прочность материала. Рука на пояснице Соника впивалась пальцами, оставляя покраснения, направляя и подчиняя каждый толчок своей воле. Соник, всегда такой быстрый, такой неуловимый, был теперь пригвождён к месту этой неумолимой силой. Он пытался бороться, вырываться, но его собственное тело предавало его, отвечая на грубость предательскими всплесками огня, сотрясавшими его изнутри. Он ловил наслаждения каждую секунду. Чужое тяжёлое дыхание над своим ухом, запах мускуса чужой кожи, но он злился на ту легкость, с которой Шедоу обнажил все его тайные слабости. Но даже так на самом дне его существа, копошилось нечто иное. Что-то тёмное, постыдное и бесконечно возбуждающее. Эта полная потеря контроля, эта грубая сила — они пробуждали в нём древний, животный ужас, который странным образом сливался с наслаждением. Каждый грубый толчок был напоминанием: он силён. Он опасен. Он — единственный, кто может с ним так, кто видит за молчанием не слабость, а... что-то иное. Мир сузился до тёмного пространства палатки, до скрипа пола под бьющимися телами, до хриплого дыхания Шедоу и беззвучных стонов, что рвались из его собственной груди. Внезапно движения Шедоу стали резче, глубже, будто он, наконец, сбросил последние оковы контроля, поддавшись тому же дикому зову, что мучил и Соника. Низкое рычание вырвалось из его груди, и Соник почувствовал, как его собственное тело откликается судорожным сжатием, волной огненного спазма, которая смела всё — и стыд, и саму мысль. Зверь, который всегда был один, по началу боялся и страшился происходящего, не смотря на свое состояние и то, что он первый уволок Шедоу в палатку. Ему казалось, что он сможет занять главенствующее место.. Сейчас его пробирает наслаждением до каждой клеточки чертового тела. Стоны и рычание не прекращаются даже после того, как он сорвал голос. Охрипший с больным горлом принимает награду. Он не одинок, теперь с ним он. Соник кусает собственную руку в попытке заглушить звуки, которые он издает, но ему помешал в тот же момент агент.       — Затаскал меня сюда и теперь убежать хочешь? — Последняя капля нервов сдала назад и он решается полностью отыграется на нем. В голове черного ликует «моё, моё, моё», кисть опустилась на чужой ствол надрачивая в такт своим безжалостным толчкам. Оба на грани. Разум далек, пока души воссоединились в бесконечной любви. Соник взвыл, чувствуя как мучительный узел развязался, вместе с ним Шедоу делает последние толчки глубоко внутрь, позволяя синему распробовать всю его ненависть к подобному роду вещей и любовь. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием. Давление ослабло. Вес Шедоу всё ещё прижимал его к полу, но теперь это была просто приятная тяжесть, а не оковы. Шедоу отстранился, его движение было по-прежнему резким, но лишённым прежней агрессии. Холодный ночной воздух палатки обжёг кожу. Соник не двигался, прижавшись щекой к влажному от пота полу, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает струйка, липкое напоминание о случившемся. Он слышал, как за спиной агент поправлял перчатки, его дыхание постепенно выравнивалось. И тогда случилось неожиданное. Вместо того чтобы уйти, как всегда, Шедоу тяжко опустился рядом на колени. Грубая, в шрамах рука без перчатки коснулась его спины, не требуя, не владея — просто касаясь. Пальцы медленно, почти неловко провели по взъерошенной шерсти, разглаживая её. Это было не похоже на него. Он достаточно ему помогал, считает его приятелем. Он ненавидел тенденцию однополых пар, не принимал их и даже слушать о них не хотел, но тут было другое. Тут было все проще. Соник повернул голову, его изумрудные глаза, полные немого вопроса, встретились с алыми. И в упорном, угрюмом взгляде Шедоу он не увидел ни отвращения, ни торжества. Увидел усталое понимание. Признание чего-то общего, какой-то тёмной, общей для них обоих боли, которая нашла свой выход именно таким образом. Один потерял самого дорогого человека, оставшись одиноким, которого мучали собственные нервы, сны и мысли. Другой каждый день наблюдает за людьми в лесу, которые когда-то могли уже повстречать Соника, пообщаться с ним благодаря рисункам, а на следущий день уже висеть на какой-нибудь ветке. И именно Соник их снимал. Мучаясь от мыслей и одиночества. Шедоу не сказал ни слова. Он просто лег рядом, спиной к холодной стенке палатки, лицом к Сонику, его ладонь так и осталась лежать на его спине, тяжёлая и тёплая. И в этой грубой, неловкой ласке, в этом молчаливом прикосновении под шум ночного леса было больше нежности и принятия, чем во всех словах мира. Соник прикрыл глаза, впервые за много дней чувствуя не всепоглощающий огонь инстинкта, а странное, хрупкое умиротворение. И тишина между ними стала не барьером, а мостом.