Узник леса || Отчаяние и предательство с любовью

***

Мир растворился в липком, безвоздушном мраке. Из него, словно из глубины океана, всплыл лишь один обрывок — голос, который он не слышал пятьдесят долгих лет.

—Когда-нибудь в твоей жизни появится тот, кого ты захочешь защищать... Или даже любить...

Голос Марии был искажен, будто доносился сквозь толщу воды, полный невысказанной боли и упрека. Он не видел ее лица, лишь смутный образ в тумане, но каждое слово впивалось в сознание крючьями.

— Для меня это стала планета Земля... —

— Как я пойму, что она — та самая? — его собственный голос во сне прозвучал слабо и неубедительно.

— Тогда... когда единственным твоим желанием будет остаться с ней. Навсегда.

Последнее слово прозвучало как приговор. Оно повисло в воздухе и обернулось ледяным ветром, выдувающим из груди все тепло. Смех Марии, некогда ясный и звонкий, рассыпался на тысячи осколков, каждый из которых впивался в память. Головная боль накатила не волной, а медленным, тяжелым прессом, вдавливая сознание обратно в реальность. Сегодняшний день обещал быть не просто тяжелым. Он обещал быть каторгой. Тьма под веками была густой, как деготь. Она не хотела отпускать, цепляясь за него липкими щупальцами, прежде чем наконец отступить, открыв потолок палатки и утренний мрак. Пустота. Он проснулся с ощущением абсолютной внутренней пустоты. Ни сил, ни желаний, лишь тяжесть в каждой конечности и смутное, но неотступное чувство вины, уже успевшее пустить корни где-то глубоко внутри. Проклятый сон. Снова и снова его мозг, этот предатель, возвращал его к Марии. Но сегодня это был не светлый образ, а укор. Этот диалог, навязчивый и бессмысленный, был хуже любого кошмара с погонями и битвами. Он ковырял в самой старой, самой незаживающей ране. Его вывело из оцепенения тихое, ровное дыхание. Чужое. Соник. Он лежал рядом, его тепло проникало сквозь небольшую дистанцию, разделявшую их. Он спал, растрепанный и беззащитный, и в этой беззащитности было что-то невыносимое. Рубиновые глаза Шедоу скользнули по контуру его плеча, по изгибу тела, и осознание вчерашнего стало подступать не кусочками, а целой лавиной — медленной, давящей, неотвратимой. «Слабый?» — мысль была насмешкой. Он знал силу, таившуюся в этом теле. Рельеф мышц, грубоватый тембр голоса, выкрикнувшего его имя... Шедоу резко, почти физически, отбросил воспоминание, пытаясь захлопнуть дверь в прошлое, но оно уже просочилось внутрь, отравляя все вокруг. Соник. Самый быстрый. Немой зверь, сумевший произнести единственное важное слово — его имя. Какой жестокой иронией это казалось сейчас. Он вспомнил других — тех, с кем Соник пытался говорить через рисунки. Все они в конце концов оказывались на ветвях деревьев или на дне реки. Одиночество было их общим уделом. Но улыбка Соника... была ли она щитом от этого мира или просто маской, скрывающей такую же пустоту? Можно ли его назвать счастливым? Почему его мысли снова и снова возвращались к нему? Это было похоже на болезнь. Шедоу сжал веки, пытаясь изгнать образ. Он не хотел думать ни о Марии, ни о синем еже, ни о том, что разделило его жизнь на «до» и «после» вчерашним вечером. Но глубоко внутри, под слоем равнодушия и цинизма, шевельнулось что-то острое и живое — укол стыда. Как он мог? Инстинкт? Он, искусственное создание, лишенное звериной сути? Нет. Это было что-то иное, куда более опасное и желанное. Шуршание. Едва слышное движение. Синее ухо Соника дрогнуло во сне. Шедоу застыл, наблюдая. Чем дольше он смотрел, тем сильнее становилось странное, тянущее чувство — не просто любопытство, а желание разгадать, понять, что творится за этой улыбкой. Что привело его сюда? Почему он остался в лесу? Тишина в палатке стала звенящей. Она давила на уши, крича в безмолвии. Гора вопросов. Ни одного ответа. Помнит ли он? Чувствует ли то же смятение? Притворяется ли, что спит, чтобы не видеть его лица? Тяжесть на душе сгустилась в черный, вязкий ком, когда его взгляд упал на спящую фигуру. Он его возненавидит. Это была не догадка, а уверенность. Шедоу, вечный странник, переживший величайшую потерю, ощутил... ничего. Никакого раскаяния, даже вина куда-то ушла. Лишь холодная, безжизненная пустота, как в брошенном склепе. Но сквозь эту пустоту пробивалось другое, более страшное чувство — гнетущее, всепоглощающее ощущение неправильности. «Оба самца. Это противоестественно». Он давно похоронил для себя сказку о второй половинке, которую когда-то с такой верой рисовала Мария. Вчера он не просто нарушил свой обет. Он переступил через все, во что верил. То, что они сделали... разве так поступают не с теми, кого... лю— нет. Он не мог даже мысленно договорить. От этой слащавой мысли его передернуло. Но память, вероломная и точная, накрыла с новой силой, обжигая стыдом. Они перешли грань, стерли черту, отделяющую животных от существ разумных. Это был акт близости. Но был ли в нем хоть намек на любовь? Или лишь слепая, постыдная жажда тепла? Он снова тонул. В сомнениях. В страхе. В отвращении к самому себе. Черт.. черт.. черт! Внезапное прикосновение к его плечу обожгло, как раскаленным железом. Соник проснулся. Его взгляд был растерян, но его рука тянулась к Шедоу с нежностью. И в его глазах читалось не любопытство, а странное, безмолвное понимание. Словно он видел всю эту внутреннюю бурю, весь этот хаос и принимал его. Тишина между ними стала плотной, осязаемой. Она была комфортнее, чем любое теплое одеяло. В моменте касания плохие мысли словно развеяло по ветру и он почувствовал мимолетную свободу. Но взгляд Шедоу оставался суровым, он скользнул по Сонику, выискивая синяки, ссадины — любые следы своей вчерашней «силы», надеясь, что их нет. Может, все проще? Всего лишь инстинкт. Выживает сильнейший, а слабый подчиняется. Такова природа. Резкий, оглушительный звук ингибитора разорвал тишину, словно треснуло стекло. Соник вздрогнул, отшатнувшись.       — Что за... — Шедоу не договорил. Поглощающий ужас, предчувствие беды, сжал его горло. Что-то шло. Что-то неизбежное. И день, только начавшись, уже был обречен.

***

      — Ха! — Громкий возглас профессора заставил всю команду служащих обернуться в его сторону.       — Что происходит? — Даже громкое цоканье каблуков Руж не могло перекрыть поднявшуюся суматоху. Сотрудники лихорадочно что-то проверяли, не отрываясь от мониторов.       —Взгляни на мое творение, Руж! — Рука профессора, словно крыло, взметнулась, указывая на огромный экран. На нем мелькала подробнейшая информация о Шедоу, его текущем состоянии, трехмерная модель, сканированная с ног до головы. Это напоминало сталкинг, но летучая мышь понимала — всё это ради безопасности их агента.       — Великий профессор никогда не ошибается! Я гений всего времени и у меня все под контролем. «Обнаружены повреждения», — вдруг прозвучал безжизненный голос системы, закончившей анализ состояния Шедоу. В тот же миг Работник, не веря своим ушам, схватился за усы. Его пронзительный крик приковал к себе всеобщее внимание. Тишина, что вызывала стыд застыла в воздухе..       — Чего встали, остолопы?! Немедленно узнайте, когда он получил травму и какое у него состояние сейчас! — Секунды замешательства закончились, сотрудники снова бросились в работу.       — Шедоу серьезно ранен? — голос Руж сорвался на полтона выше, и в нем прозвучала неподдельная, острая тревога. Вопрос повис в воздухе, скорее, как горькое риторическое восклицание. Она уже видела мысленным взором, во что может превратиться миссия без их ключевого агента. В напряженной атмосфере командного центра минуты растягивались, словно смола, а часы и вовсе замирали. Внезапно экран главного монитора вспыхнул алым — новое уведомление выплыло на поверхность, холодным светом подсвечивая тревожный диагноз: «Травмы головы, возможны кровотечения. Повреждение лодыжки. Нарушение целостности ингибитора». Пронзительный, почти истеричный девчачий визг Работника вновь прорезал гул голосов.       —Кхем.. код красный! — уже собравшись, тот же сотрудник захлебывающимся голосом объявил тревогу и, поспешил к пульту, замер в лихорадочном нажатии клавиш. По коридору за пределами лаборатории раздался четкий, быстрый топот. Двери распахнулись, пропуская группу людей в тактическом снаряжении с молниеносной слаженностью. В их руках — аварийные запасы, мощные фары, веревки и специальные костюмы, словно готовились к штурму.       — Профессор, что это значит? — Руж резко обернулась к нему, в ее взгляде читалось недоумение. — Вы же говорили, что любое вмешательство будет лишним! И тут же, словно удар молнии, ее осенило. С момента запланированного исчезновения Шедоу прошло почти три месяца. Срок истекал. Он должен был вернуться сам или, хотя бы, дать хорошие показатели. Шедоу — совершенная форма жизни — он бессмертен, но не от ран. А раз он получил серьезную травму головы, возможно, кто-то его удерживает насильно.       — План меняется, Руж, — отчеканил профессор, и в его глазах вспыхнул холодный огонь охотника. — Пора поймать нашу «синюю крысу». Чип в ухе Шедоу поврежден, а это значит, мы теряем связь. — Он бросил взгляд на данные о травмах. — Шедоу не должен был получить таких повреждений. Если это случилось — значит есть то, чего мы не знаем — непредусмотренный фактор. И мы должны его вытаскивать. Боюсь представить, что там может быть вовсе не ежиха.