Узник леса || Отчаяние и предательство с любовью

Тихий скрип открывающейся двери в раздевалку. Толща воды не позволит ему это услышать. Шаги. Медленные, размеренные, абсолютно чужие. Они приближались к душевой, не скрывая своего присутствия. Кто-то, кто не должен был здесь находиться. Бой на ринге был окончен. Но для кого-то, судя по этим неспешным, уверенным шагам, всё только начиналось...

𔓕𔓕𔓕

Ледяные струи били внаклонку, словно хлысты, оставляя на разгоряченной коже Шедоу розовые полосы. Он стоял, расставив ноги, опираясь ладонями о прохладную кафельную стену, позволяя воде остудить пылающее после боя тело. Воздух в тесной душевой кабинке был густым и влажным, пах мокрым бетоном, мужским потом и дешевым мылом. Он вспоминает, как осушил последний глоток бутылки в порыве ярости. Вода была странной на вкус — не пресной, а с терпким, травяным послевкусием, но он списал это на собственную усталость и притупленные чувства. Сейчас он чувствует, что что-то пошло не так. Вместо желанной свежести внутри начало разливаться тревожное, липкое тепло. Оно поднималось из самых глубин, из низу живота, растекаясь по жилам густым, сладким сиропом. Пульс застучал в висках, в паху заныла тугая, нарастающая волна желания. Головокружение накатило внезапно, заставив его пошатнуться и крепче вцепиться в стену.       — Блять.… Слишком жарко. Дурею, — прошипел он себе под нос, с отвращением выкручивая рычаг душа. Капли, будто стеклянные бусины, замерли на его рельефном прессе и напряженных бицепсах. Ему нужно было выбраться, дойти до скамейки, отдышаться. Сделав шаг по скользкому, покрытому мыльной пеной полу, он почувствовал, как ноги предательски подкашиваются. Мир опрокинулся, и он полетел вниз, готовясь встретить удар холодной плитки. Но удар не пришел. Вместо него его поймали. Цепкие, стремительные руки, обхватившие его за торс сзади, вдернули его обратно, в столб пара и тела. Он оказался прижат спиной к груди другого человека. Дыхание — горячее, прерывистое, звериное — обожгло его мокрую шею. Он резко обернулся, оттолкнув незваного гостя. Перед ним стоял Соник. Но это был не тот собранный, насмешливый соперник с ринга. Это было что-то дикое, первобытное. Его обычно аккуратная краска тела растеклась от пота и воды, превратившись в боевую раскраску. Глаза горели лихорадочным изумрудным огнем, грудь вздымалась, выбивая из легких хриплый, неровный ритм. От него исходила почти осязаемая аура звериного жара и напряжения. Не говоря ни слова, он сунул Шедоу в руку смятый, отсыревший клочок бумаги. «Наши бутылки перепутали секунданты. Нужно было читать этикетку». В голове у Шедоу, затуманенной сладким огнем, щелкнуло. Тот странный привкус. Этот нарастающий, всепоглощающий пожар, который уже пылал в его паху, заставляя член напряженно пульсировать. Он выпил не воду. Он выпил какой-то чертов отвар, предназначенный для усмирения звериного периода Соника. Но для его, Шедоу, иной физиологии, этот эликсир сработал с точностью до наоборот — как мощнейший, неконтролируемый афродизиак, растормошивший каждую клетку его тела одной-единственной мыслью: «Возьми меня». Соник, чья немота была частью его проклятой природы, сунул ему вторую записку. Его пальцы, обмотанные бинтами, дрожали от сдерживаемого усилия. «Теперь моим лекарством будешь ты». Ужас и порочное, сладкое возбуждение сцепились в Шедоу в смертельной схватке.       — Нет, отъебись. — вырвалось у него, голос сиплый от накатившей волны вожделения. — Убирайся блять! Он отступал, пятясь к холодной стене, надеясь, что она и его отказ остановят зверя. Но его собственное тело было ему главным предателем. Каждый мускул был напряжен до дрожи, грудь вздымалась, а стоящий колом, неестественно твердый член, подрагивая, выдавал его истинное состояние. Возбуждение нарастало с каждой секундой, становясь все более острым, невыносимым, граничащим с болью. Соник был неумолим. Он приблизился, как хищник, загоняющий добычу. Его движения были лишены человеческой нежности — лишь голод и инстинкт. Он игнорировал слабые, почти декоративные попытки Шедоу оттолкнуть его. Ладонь, грубая и шершавая, легла на влажную кожу живота Шедоу, и тот вздрогнул, будто от удара током. Шедоу почувствовал, как его воля тает, растворяясь в этом сладком, пьянящем огне зелья. Он сдался. Его тело обмякло, и он издал тихий, сдавленный стон. Их губы сомкнулись в жестоком, ненасытном поцелуе. Это не была ласка; это было сражение. Зубы стучали, языки дрались за господство. Пытаясь хоть как-то сохранить лицо, Шедоу рванулся вперед, пытаясь перехватить инициативу, прижать Соника к стене, развернуть его. Но в ответ получил яростный, звериный отпор. Сильные, как стальные канаты, руки Соника перехватили его запястья, с силой прижали к мокрому кафелю над головой. Поза была унизительной и невероятно возбуждающей. И в этот момент, чувствуя, как твердое, готовое плоть Соника прижимается к его ягодицам, Шедоу с шокирующей, обжигающей ясностью осознал жгучую правду: сегодня он будет тем, кого трахают. Эта мысль, вместо того чтобы унизить, подлила масла в огонь, заставив его содрогнуться от предвкушения и издавать тихие, похабные стоны. Соник не стал медлить. Его пальцы, скользкие от воды, грубо проникли между его ягодиц, готовя его. Боль была острой и быстрой, сменившись чувством растяжения, наполнения. Шедоу закинул голову, упираясь затылком в стену, его тело выгнулось в дугу. Он был готов. С тихим, победным рычанием Соник вошел в него. Это был не плавный, ласковый толчок, а удар, властный и уверенный, заставивший Шедоу громко вскрикнуть. Руки кобальта держали его бедра в железной хватке, его собственное тело прижимало Шедоу к стене, не оставляя ни шанса на отступление. Они двигались в бешеном, неистовом ритме. Звук шлепков мокрой кожи о кожу, хриплое дыхание и сдавленные стоны наполняли душную кабинку. Соник трахал его с яростью голодного зверя, каждым движением будто утверждая свое главенство. Шедоу, охваченный вихрем боли, стыда и невероятного, наркотического наслаждения, полностью отдался этому хаосу.       — Я убью тебя за это.. потом.. агрх.. — На это даже было смешно смотреть. Шедоу, который угрожает Сонику, сам подставляется под толчки, пытаясь отогнать назойливый жар. Он будет чувствовать стыд и злость, но потом, не сейчас, когда в него вдалбливаются по самое не хочу. Зелье бушевало в его крови, превращая каждый толчок в спазматическую волну блаженства. Он терся своим напряженным членом о холодную, мокрую плитку, в поисках хоть малейшего трения, теряя рассудок. Именно в этот момент, на пике этого животного экстаза, скрипнула дверь в гардеробную. Шаги и голос, грубый и обыденный, ворвались в их порочный мирок.       —Эй, Мистер Шедоу? С вами все хорошо, нужна помощь? Соник не остановился ни на секунду. Наоборот, он, казалось, вошел еще глубже, его бедра продолжали свой неистовый ритм, вгоняя в Шедоу всю свою ярость и нужду. Шедоу, с трудом ловя воздух, срываясь на хрип, крикнул в полумрак, цепляясь пальцами за шершавую поверхность стены, пока его тело сотрясалось от мощных толчков: — Я почти закончил.. Мне-е.. не нужна помощь. — «Мне ее уже оказывает синий ублюдок» — промелькнуло в голове у Шедоу, злобно поглядывая на виновника во всех его бедах, но долго злиться не смог. Его голос прозвучал неестественно громко и хрипло. Наступила пауза. Проверяющий, видимо, удовлетворившись ответом, пробормотал: «Побыстрее там», — и шаги удалились, сопровождаемые звуком захлопывающейся двери. Этот риск, эта близость к разоблачению, словно подстегнули обоих. Дикий рык сорвался с губ Соника, его движения стали еще более резкими, безрассудными. Он отпустил запястья Шедоу, и его руки скользнули вперед, одна обхватила его горло в слабом, но властном захвате, другая — сжала его пульсирующий, протекающий член. Для Шедоу это стало последней каплей. Его тело взорвалось оргазмом, таким мощным, что у него потемнело в глазах. Спазмы, сотрясавшие его изнутри, казалось, вытягивали из него всю душу. Он кричал, закусив губу, в бесстыдном, животном экстазе. Чувствуя, как его партнер кончает, Соник издал низкий, победный стон и, сделав несколько последних, глубоких, судорожных толчков, излился внутрь него, заливая горячей волной. Он на мгновение обвил его сзади всем телом, прижимаясь к его спине, дыхание было обжигающе горячим на мокрой коже Шедоу. Только после хватка ослабла. Соник медленно, будто пробуждаясь от транса, вышел из него. Шедоу, не в силах держаться на ногах, сполз по стене на пол, в лужу прохладной воды. Все того же душа, агент смог лишь поднять руку и выключить кран. Он сидел, раскинув ноги, прислонив голову к кафелю, его тело было полностью разбито, покрыто потом, водой и следами их бесстыдного соития. Соник, тяжело дыша, посмотрел на него сверху вниз. В его глазах уже не было звериного огня, лишь усталое удовлетворение. Холод кафеля просачивался в разгоряченную кожу спины, принося отрезвление — жестокое и неумолимое. Сладкая пелена, что затуманивал разум, медленно рассеивалась, уступая место трезвому, горькому осознанию. Унижение. Оно подступало комом к горлу, обжигая изнутри. Он, Шедоу, всегда доминирующий, всегда контролирующий ситуацию, валялся на полу грязной душевой, в луже мыльной воды и… его собственного позора. Его тело, все еще чувственное и податливое, было испещрено следами чужих рук, укусов, синяками от шершавых стен. Злость, острая и ядовитая, закипала в груди. Он позволил этому… этому зверю взять верх над ним. Использовать его. Но сквозь гнев и стыд пробивалось другое чувство — странное, тихое, почти порочное спокойствие. Соник выбрал его. Не того блядского Инфинита, с его вечными интригами и шелковыми перчатками, а его. Грубого, резкого, прямолинейного Шедоу. В этой животной, неприкрытой ярости было больше честности, чем во всех придыханиях того франта. Он был нужен. Как лекарство. Как единственное возможное топливо для этого дикого огня. Он прикрыл глаза, пытаясь ухватиться за эту мысль, как утопающий за соломинку, пытаясь заглушить ею жгучий стыд. Внезапно он почувствовал рядом движение. Тепло другого тела. Он замер, ожидая, что Соник ушел, оставив его наедине с его мыслями. Но нет. Резкий, шершавый язык провел по его щеке, сметая капли воды и, возможно, предательскую слезу. Жесткий, почти кошачий, но в этом была своя, звериная нежность. Его шею и лицо осыпали короткие, быстрые, почти неловкие поцелуи. Не любовные ласки, а скорее метки. Обоняние, прикосновение — вот язык, на котором говорило это существо. Это было одновременно отталкивающе и… успокаивающе. Шедоу медленно открыл глаза. Над ним склонилось лицо Соника. Неконтролируемый блеск в его глазах угас, сменившись знакомой, дерзкой ухмылкой. Той самой, которую Шедоу одновременно обожал и ненавидел всей душой. Она говорила о победе, о превосходстве, но сейчас в ней читалось что-то еще — короткое, мгновенное понимание, тень той странной связи, что возникла между ними в этом хаосе. Взгляд был пристальным, будто Соник видел насквозь всю его внутреннюю борьбу — и злость, и то постыдное спокойствие. Не говоря ни слова, Соник сунул ему в ослабевшую ладонь последний, на этот раз мокрый и аккуратно сложенный, клочок бумаги. Его пальцы на мгновение задержались на его коже, прощальное, короткое прикосновение. Проигравший боец в боксе поднялся, его тень скользнула по стене, и он вышел, не оглянувшись. Громкий, финальный щелчок захлопнувшейся двери прозвучал как приговор. Тишина. Давящая и полная. Лишь редкие капли с потолка отбивали такт его учащенному сердцу. Дрожащими пальцами Шедоу развернул записку. Тот же кривой, рваный почерк, который он уже видел сегодня, вывел короткую, как удар кинжалом, фразу: «Раунд 2 был моим отмщением за враньё в лесу». Вся картина мира перевернулась в одно мгновение. Это было за старую обиду, когда в лесу он ненароком сам привел Соника в лапы G.U.N. В воздухе повисло невысказанное, но отчетливое обещание, вырвавшееся из его сжатых зубов вместе с хриплым выдохом: «Раунд 3… будет моим, но уже по честному».

𔓕𔓕𔓕

Тени в раздевалке сгущались, цепляясь за углы. Шедоу вышел из душа, его движения были резкими, отточенными. Кожанка, телефон, сигареты — привычные предметы возвращали ощущение контроля. Сейчас не время думать о Сонике. Главное — он в порядке, его разум снова ясен. Мысли о Джеральде мелькнули, как холодные иглы, стоило подумать о благополучии синего ежа, его не используют? Втирается в доверие Соника? Плетет иную паутину? Шедоу отгородился от них. Глубокий вдох. Это его не касается. Тишину разорвал резкий звонок. На экране горело 4:00. Неизвестный номер.       —Алло? — его голос был спокоен. Но следующее мгновение смело всё равновесие, брови нахмурились, тот подумал, что это неудачная шутка. На некоторые мгновение он потерял дар речи от услышанных слов:       — Что вы, блять, сделали?