#9
1 декабря 2025 г., 16:00
19 октября 2016
Вчера сильный сырой ветер сорвал уже практически всю листву, рассыпав её беспорядочно по земле, и утром костлявые верхушки деревьев прятались за лёгкой вуалью молочного тумана. Сегодня был праздничный день — день лицеиста — в честь основания Царскосельского лицея, и подобная мистическая атмосфера действительно подходила для какой-нибудь повести XIX века, в которой отчаянные дуэлянты, защищая свою честь, встречаются ранним, ещё сумрачным утром на пустынной дороге, обречённо взирая друг на друга и на молчаливую природу вокруг и понимая, что всё решит лишь траектория пули. Можно было бы погрузиться в это романтическое сравнение, но вот только если бы здание лицея не было типовой кирпичной коробкой, а на пути к нему не встречались бы дворники-мигранты из Средней Азии и подростки, включавшие на телефонах матерные песни русских рэперов. НН шёл и втайне надеялся не узнать ни в ком из этих ребят своих учеников. Хотя и они доставляли ему немало хлопот: вчера он ушёл пораньше, а вечером его ошарашила своим сообщением ТФ, писавшая, что видела, как Орехов рисует свастики на агитплакатах Шваба. Чёрт-те что… Нормальный же вроде парень, из обеспеченной семьи, идущий хорошо по гуманитарных наукам; единственным пятном на его репутации была двойка по математике в пятом классе, из-за которой его оставили на второй год, и прошлогодний инцидент с вейпами, хотя в том он был скорее пострадавшим. Вот пришло же ему в голову всякой фигнёй заниматься… Зайдя в школу и по-театральному дружелюбно поздоровавшись с учениками на первом этаже, НН тут же, напротив раздевалки, увидел творение Орехова. — Так, а это почему никто не снял? — спросил он грозно в пустоту. Глаза его забегали по коридору. — …А он что, правда фашист? — перекидывались рядом фразочками младшеклассники. — Конечно, он ж по-немецки говорит!.. — Так, Виноградский! — НН заметил наконец Кирилла; тот только что зашёл в школу. — Это что такое?! — А… так это не мы, Николай Николаич… — Снять живо! — Ладно, ладно, — Виноградский принялся отклеивать плакат. — Я, конечно, понимаю, что вы хотите выиграть, но это уже слишком! И, да, моё доверие очень легко потерять, так что цените его! — прикрикнул НН и отправился наверх, в учительскую. В этот же момент в дверях школы показался Шваб и, увидев Виноградского, снимавшего плакат, кинулся к нему с обвинениями. — Так, это что за шайза такая? — он схватил его за запястья. — Думаете, что если тут моей агитации висеть не будет, то все проголосуют за вас? — Да не… — прикусил губу Виноградский, попытавшись сопротивляться Швабу, но тот всё же распрямил плакат — и застыл. Пальцы его сжались ещё сильнее, и он резко швырнул руки Виноградского вниз. — Полегче… — процедил тот. Шваб отпустил его, пихнул в лопатку и зашагал к раздевалке. …В учительской оживлённо и абсолютно не приветливо переговаривались АС, ТФ, ТН и ДВ, и все резко замолчали, едва на пороге появился НН. — Мне тоже очень не нравится эта ситуация, здравствуйте, — он прикрыл за собой дверь. — Если вы про моего Орехова, — сказал ДВ, — то это точно ваши попросили его это сделать. — Мне не нравится вообще сложившая атмосфера между классами. Почему-то вместо здоровой, так сказать, конкуренции, мы наблюдаем настоящую прямо-таки войну! Между моим классом и вашими, Дмитрий Вадимович и Тафгиль Назарович, — НН особенно выделил голосом их имена, заметив, что уже практически не благоговеет от имени ТН. — Спокойно, Николай Николаевич, — ответил тот. — Я почти уверен, что сегодня, когда выберут мэра, всё закончится. — Закончится?! Вы меня удивляете, разве вы не знаете, что после выборов всё только начинается? Я имею в виду, обвинения в том, что или результаты куплены, или ещё что! — Ну в лицее-то их купить затруднительно, — ухмыльнулся ТН, чем раззадорил НН ещё сильнее. — Так, довольно! Нам нужно решить всё-таки, как не допустить эскалации и как-то всё-таки примирить всех между собой! — У меня есть идея, — заявил ДВ, пребывавший сегодня в нетерпеливом предвкушении. — Ничто не может сплотить людей так же хорошо, как… совместная поездка! — АС и ТФ переглянулись и покачали головами, НН закатил глаза. — Ну а что? Сейчас скоро каникулы, можно махнуть в тот же Голубой Город на пару деньков… — Дмитрий Вадимович, а можно как-то без вашего вот этого авантюризма?! — почти прокричал НН, как вдруг дверь за ним открылась, и в учительскую заглянула Лилия. — Доброе утро! О, Николай Николаевич, кстати, Данин отец уже приехал, сегодня утром вот, так что они с Алисой придут к вам сегодня. Точно! Ещё ж с этим горе-революционером нужно было что-то делать. — Хорошо! — держась из последних сил, выпалил НН и вышел в коридор. Вот чего он не любил больше всего в жизни, так это когда на него обрушивался подобный каскад проблем; он тогда, отчаянно пытаясь уделить внимание каждой из них, только запутывался и терялся в их сетях, приумножая своё волнение и негодование. Но виновен в этом был всегда не он — кто-то другой… Тут мимо него проскользнула огромная поникшая фигура, даже не посчитав нужным поздороваться. — Кропоткин! — позвал он. Тот безразлично оглянулся; третий день подряд уже на нём не было пионерского галстука. — Здрасьте, Николай Николаич, — произнёс он глухо и устало. — Знаешь что, Кропоткин… — НН почесал немного затылок. — Иди-ка ты вниз. Будешь сегодня на выдачи бюллетеней сидеть, и захвати с собой Настю ещё. — А почему я? — Потому что, когда ты всё раздашь, придут твои родители, и мы будем решать, что с тобой делать! — Ну… ладно, — Кропоткин пожал плечами и без особого энтузиазма отправился обратно в раздевалку — караулить Настю. Вряд ли НН преследовал цель помирить их (а они всё так же не разговаривали с самого утра понедельника); он, скорее, даже не знал об их ссоре и выбрал Настю просто как девчонку, с которой у Кропоткина вроде как отношения и которая может его отвлечь и остудить немного. Настя этому сперва не поверила. Только когда они поднялись к НН за бюллетенями и НН сам сказал, чтобы они сидели вместе, она согласилась. Кропоткин чувствовал, что это время было дано ему не просто так, что хорошо было бы его использовать, чтобы снова вернуть Настю к себе. К тому же, раз глянув мельком на входную дверь, он среди прочих зашедших учеников увидел Пионтковского, которого не было ни вчера, ни позавчера; они встретились взглядами, и Пионтковский, разумеется, рассвирепел оттого, что его драгоценная Настенька сидела с этим увальнем. Мстительный гнев перекосил его лицо, он развернулся и пошёл прочь из школы — а Кропоткин, в свою очередь, вспомнил, как может облажаться, если их ссора с Настей станет слишком заметна другим. Поползут слухи, Настю будут подбадривать, мол, правильно она его бросила… Его же тогда просто сожрёт изнутри стыд от поражения. Нет, мириться с Настей нужно было обязательно и немедленно! Но когда? На переменах их оккупировали другие лицеисты, а во время уроков они сидели под пристальным вниманием тёти Вари, которая даже не выходила курить, боясь застудить себе лёгкие на сыром холоде, и упорно сидела на своём посту в раздевалке для младшеков, вздыхала и причмокивала. При ней Кропоткин как-то не решался заговорить с Настей: конечно, все рассказы о работе в КГБ были причудами её старческой фантазии, но что-то шпионское, без сомнения, присутствовало в каждой бабке, иначе они не знали бы все сплетни про всех и не любили бы перемалывать их по сотому кругу. Единственное, на что Кропоткин мог надеяться, — что НН отправит их подсчитывать голоса в свой кабинет; Потёмкин рассказывал ему, что именно так он сделал в том году с ним и Леденцовым… Настя сама никакого разговора не инициировала, однако причина была лишь наполовину в том, что они с Кропоткиным повздорили. Она всё время сидела в телефоне, и он думал, что она, может быть, переписывалась с Милой, — но нет. Кристина, прокалывавшая ей ушную раковину, запостила результат в своём инстаграме, отметив Настю, и Настя тоже на своей новой фотке отметила Кристину как автора новой симпатичной детали в её образе. И вот вчера вечером, осыпав её предварительно лайками, к Насте в директ постучался один человек под ником kamrisma. «Привет, красотка! Тебе очень идёт, просто бомба!» — и эмодзи огонёчка. Профиль его был весьма минималистичным: всего девять публикаций, большая часть которых была с его рисунками, а на остальных он был сфотографирован либо со спины, либо с закрытым или замыленным лицом — но так, на самом деле, сейчас фоткались поголовно все. В описании — цитата из 86 суры Корана: «Откуда ты мог знать, что такое ночной путник? Это — звезда, пронизывающая небеса своим светом». Слово за слово — и он рассказал ей, что знаком давно с Кристиной и рисует эскизы для татуировок, но не в качестве основного занятия; что живёт в Набережных Челнах и учится там в вузе на учителя информатики, параллельно занимаясь компьютерным дизайном. Настя, к которой в течение жизни клеились все, кто только мог, сразу различила в его сообщениях интерес к ней. Однако она не могла определить, разгоралось ли что-то в ней самой в ответ на его слова. Они с Кропоткиным вроде бы не расстались окончательно: не было между ними разговора, в ходе которого они решили бы положить конец своим отношениям, так что Настя ощущала себя в некотором роде всё ещё привязанной к нему. А с другой стороны, в этот самый момент, когда ей было хуже всего, появлялось вдруг такое заманчивое знакомство. И это был далеко не случайный человек, которым можно было бы заткнуть дыру в своей душе на время, — а тот, с кем Настя, кажется, идеально совпадала по интересам, по мировоззрению… Сегодня утром он предложил ей переместиться в личку ВК: это действительно было удобней и для неё, и для него. На страничке она увидела его имя, объяснявшее происхождение его ника: Камран Исмайлов. …После четвёртого урока к ним подскочил НН и объявил о закрытии импровизированного избирательного участка. — Так, Настя, ты можешь идти на общество, а ты, Кропоткин, тогда со мной, сейчас родители твои придут. — Подождите, а голоса… — замешкался Кропоткин, который только понадеялся на долгожданное уединение с Настей. — А голоса подсчитают учителя, — ухмыльнулся НН, и тут же позади него возникли неприметные информатик с математичкой и пошли забирать урну. — А… как… — Кропоткин застыл с открытым ртом. Настя быстренько ускакала, а в школу ворвались Алиса с Алексеем: она — взвинченная и суетливая, он — какой-то невыносимо разочарованный. — Здравствуйте, пройдёмте ко мне, — поприветствовал их НН и повёл всех троих в свой кабинет, держась немного впереди. — Ну что, доволен? — Алиса схватила сына за руку и шикнула на него. — Ты хоть знаешь, что в Крёкшино после вашего безобразия творится? Что бывшего тёти Маши с работы выгнали, она теперь алиментов с него вообще не дождётся? И этого, с химзавода, его тоже выгнали! Вот так вот ты, молодец — улучшил жизнь простому трудовому народу, чёрт возьми! Алексей шёл молча, понимая, что противиться жене бесполезно.***
Лицеисты, учителя и родители пятиклассников, которым сегодня предстояло посвящение, собирались в актовом зале, а НН созерцал всех с первого ряда, сожалея в душе, что пошёл на поводу у ТН и отменил чёрные жилетки. В них ученики смотрелись бы гораздо праздничнее. Ладно… его радовало хотя бы, что географ наконец-то вылез из своего скучного серого свитера и надел более-менее парадную рубашку в коричневую полоску. Видать, кто-то из его любимых немцев откопал её на блошином рынке… В другом конце зала меж тем расселась команда Геннадия. Сам их кандидат выглядел просто переполненным уверенности, в то время как Виноградский всё что-то нервно ёрзал на сидении и косился на НН. — Ты чего? — дёрнул его Геннадий. — Сам же сначала громче всех говорил, что мы на изи победим. — Так-то оно так… — засуетился тот. — Но просто за время многое может измениться… — Это верно! — Геннадий надменно засмеялся. — У меня после дебатов как будто второе дыхание открылось, и мне просто даже прямо захотелось обогнать этих немцев! — Ген, ну… Николаичу твои дебаты не очень понравились. — Ну и что? Не он ж мэра выбирает. У вас же тут демократия! — Ну да, ну да… — Виноградский видел наивность Геннадия и потому не сказал ему, что ходил к НН договариваться. — Я просто про то… что Николаич знает плюс-минус настроения учеников, чего они хотят, вот и… — Ой, Кирюх, ну правда, не заливай, — хихикнула Лола. — Где мы и где немцы? — Главное духом не падать, — добавил Ким. — Да, да… — для вида согласился Виноградский. Ему не хотелось признавать, что всё могло пойти коту под хвост. Наконец шторы опустились на огромные окна актового зала, на сцену под аплодисменты вышел НН и стал лить воду про то, какой его Лицей офигенный и какая это честь учиться в нём. Ведущей снова напросилась Вика, и, когда НН передал ей микрофон, она пригласила на сцену команды Геннадия и Шваба. — …Много лет в нашем Лицее существует традиция каждый год избирать мэра — человека, на чьи плечи возлагается очень большая ответственность и перед которым ставится непростая цель — представлять интересы учащихся перед директором, администрацией и учителями! Сегодня прошли очередные выборы, и, конечно же, нам всем не терпится узнать, кто займёт это почётное место… Для начала — немного цифр: явка в этом году составила 81%, и избирательной комиссией было получено 293 бюллетени. Все голоса были внимательно подсчитаны, нарушений зафиксировано не было… — Вика наклонилась к первому ряду, и математичка передала ей конверт; Геннадий и Шваб в это время обменялись насмешливыми взглядами и ухмылочками. — Итак, у меня в руках конверт, — Вика начала его вскрывать, разместив перед этим микрофон на стойке, — где содержатся подробные результаты выборов. Итак… Набрав 63% голосов избирателей, с преимуществом в 79 голосов, мэром Лицея становится… — зал наполнился тишиной. — Геннадий Кавелин! Время будто остановилось, а пространство сцены исчезло. Виноградский с превеликим облегчением выдохнул и вслед за Маратом и Кимом по-братски обнял Геннадия. Лола с Дашей восторженно завизжали, и Мила зачем-то тоже присоединилась к ним, как бы они ей ни были противны. Какие-то островки сидящих в зале разрывались аплодисментами, и команда Шваба тоже для приличия похлопала немного и поулыбалась — но, покинув сцену через подсобку до благодарственной речи Геннадия, все тут же перестали притворяться. — Шайссе! — первая вылетела из подсобки Анка. — Идиоты, блин, — выругался Стас. — Шестьдесят три процента! Это сколько в нашей школе идиотов нашлось?! — Да пожалеют они ещё… Агх! Родь, ты как? Родя?! Шваб молчал, и глаза его казались совершенно пустыми; он опустил только голову и медленно пошёл к лестнице. — Пойдёмте в кабинет наш, — предложил Лихтштайнер и, нагнав Шваба, дружественно приобнял его за плечо. Они спустились и почти сразу же пересеклись с ДВ, который тоже покинул актовый зал, а за ним прибежал ещё и переволновавшийся Потёмкин, волоча за собой Леденцова. Все уединились в кабинете географии. — Родя, Роденька! — кинулся Потёмкин к Швабу, который еле доплёлся до средней парты и присел на неё. — Ты как? Может, водички тебе принести, давай? — Да нет… — легонько помотал головой тот и потёр лоб. — Тоте, ну как же так! — заныла Анка и от отчаяния повисла на Леденцове; тот испугался, но не стал её отталкивать, понимая, что ей сейчас нужно было обхватить хоть кого-нибудь. ДВ был бы рад сказать что-то успокаивающее, но сам чувствовал себя хуже некуда: внутри всё кипело от вопиющей несправедливости и никак не хотело облекаться в слова. В очередной раз его мечте суждено было разбиться, и он предался чувству обиды, словно был всё тем же маленьким мальчиком Димой, которого осмеивали за постоянное пропадание в школьных кабинетах среди карт и статей из паранаучных журналов. Вдруг в кабинет постучали. — Тук-тук, — дверь приоткрылась, и в класс заглянул ТН, вроде по-обыкновенному спокойный, а вроде и подёрнутый ноткой волнения. — Можно к вам? — Что вы хотите, Тафгиль Назарович, — устало, даже без вопросительной интонации сказал ДВ. — Хотел сказать, чтобы вы не расстраивались, — ТН подошёл к Швабу и похлопал его немного по плечу. — И на нашей улице будет праздник, верно? — А вы на нашей улице каким боком поселились, позвольте уточнить? — Зря иронизируете, Дмитрий Вадимович. У меня, между прочим, есть кое-какое решение. — Правда? — Потёмкин первым просиял и уставился на него умоляющими глазками. — Смотрите, — ТН переместился к центру доски, — я недавно был в вашем доме культуры, ну, встретил там свою учительницу школьную по МХК, мы разговорились, и она сказала, что почти все помещения ДК совершенно безнадёжно пустуют. И я подумал… вам ведь вовсе не обязательно открывать свой кружок краеведения в стенах школы. Почему бы вам… не обосноваться в ДК?***
Пионтковский, свалив из школы, отправился сначала в Урманский лес, где истоптал всю посыревшую листву и чуть не пострадал от нападения чьей-то буйной собаки без поводка, а затем пошёл в кафешантан к самому его открытию. Хозяин подозрительно покосился на него, спросил, не прогуливает ли он школу, но Пионтковский выкрутился: наплёл, что уроки сегодня сокращённые в честь праздника и что ничего важного он не пропустит. Кафешантан, впрочем, тоже пока пустовал. Из посетителей были одни дальнобойщики да работяги после ночных смен, и Пионтковскому оставалось только помогать официантам, перебегая между избушкой и баней, таская пельмени и закуски к пиву. Ко второй половине дня посетителей прибавилось; какая-то семья закатила на втором этаже торжество в честь чьего-то дня рождения, и Пионтковский снова окончательно обосновался там. Под вечер пригнала компания Виноградского (или теперь уже команда Геннадия?), и по их настроению Пионтковский тут же понял, что они победили. Хотя ему, в общем-то, было всё равно. Он даже не вышел к их столику — только достал им вино с настойками и передал через официантушку. Отчего-то ему было очень спокойно, так что вовсе не было необходимости присоединяться к их бурному празднеству… — Товарищ Пионтковский! — послышался вдруг из зала знакомый кислотный голос, и сам Пионтковский, копошившийся под стойкой, чуть не впечатался в неё головой. Поднявшись, он увидел резво подскочившего к нему Комедчикова. — Эм… привет, — растерянно улыбнулся он и протянул руку; Комедчиков потряс её с превеликой радостью. — Сколько я тебя не видел, а! Сто лет прошло… — Брать что-нибудь будешь? — Да хер знает… Тут у меня оказия одна… Ну, давай хоть чай, что ли, так, чтобы было подо что поговорить… — Неужели тебя Лилия сегодня не угостила? — усмехнулся Пионтковский, принявшись заваривать чай. — Ой, там… — Комедчиков замахал отчаянно рукой. — Я только, короче, приехал, а так намотался! Пошёл сначала в школу — ну, я во время уроков не успел, но, думаю, хоть Лилию застану, или Даня подзадержится… Хер там плавал! Никого нет, актовый зал техничка моет — ну, у вас же был сегодня этот день лицеиста… и только в учительской сидят ваш литератор с географом, они-то мне и сказали, что Лилия ушла давно! — Н-да? — Пионтковский недоверчиво поднял бровь. — А чего это они вместе забыли? — Да фиг знает, я не спрашивал… Пошёл я, значит, к дому Лилии, думаю, сейчас встретят, туда-сюда, а меня представляешь какой обломинго встречает? Дверь мне открывает мамка Данина, орёт, чтоб я выметался, я чё-то там протиснуться пытаюсь, подходит Лилия, тоже выгонять начинает… А ещё я из квартиры слышу голос Данькиного бати, я не разобрал, о чём они говорили, но ты ведь понимаешь, что это значит? Когда Алексей Леонидыч на базе — значит, свободного спального места для меня нет, и я даже переночевать теперь не могу остаться! — Ну так, — Пионтковский поставил перед ним чашку чая, — можно ведь ещё, наверное, на обратный автобус успеть. — Ты что! — почти возмутился Комедчиков. — Это же тогда получится, что я вообще зря приехал! А мне Даньку вызволять надо… — Пф, откуда? — А ты не знаешь? — Пионтковский безразлично помотал головой. — Ну, что его за Крёкшино менты чуть не приняли? — Да мне не очень интересно… — А ещё с Настюхой он рассорился, вообще… — Да? — вот тут Пионтковский уже насторожился и прислушался. — Ага, третий день, говорит, не разговаривают они. — И что же, ты… приехал примирить их? — Да не… Я вообще считаю, что из-за девок глупо себе мозги нагружать, так что это они как-нибудь без меня разберутся. Мне нужно просто его, так сказать, в строй вернуть! — Са-а-ня! — к стойке приплёлся вдруг Марат, разгорячённый уже немного настойками. — Я что-то тебя вообще не заметил… Прикинь, мы победили! — Поздравляю, — сдержанно улыбнулся Пионтковский. — А ты чего, весь день тут торчишь? Слушай… Может, устроим этакое… продолжение банкета у меня дома? — Смотри, — Пионтковский пожал плечами, а Комедчиков, сознание которого от чая, напротив, прояснилось, наклонился к Марату. — Младой человек, а у вас дома не найдётся какого-нибудь уголочка, чтобы там незаметненько завалиться и проспать до утра, а? — Почему ж не найдётся, найдётся! Я сегодня добрый, так что всех приглашаю! Сань! Ты придёшь? — Не, я ж работаю. — Да ты уже, кроме работы своей, ничего видеть другого не будешь! Есть же ведь, это… личная жизнь ещё… — Марата уже несло в какие-то совсем бессвязные разговоры; он нагнулся почти что за барную стойку и громко нашептал Пионтковскому: — Вот Мила, например, знаешь? Я думал, она просто так за нами на тусы и соревы ходит, а она… У неё, короче, виды на Женьку имеются. — Ой, опять эта романтика, — недовольно отвернулся Комедчиков. — Прикол… — проговорил Пионтковский озадаченно. — Она и в команду к вам ради этого напросилась? — Ну, типа да, как я понял… — Слушай, ну она сука! Мы, выходит, не просто так подозревали, что в её действиях какое-то двойное дно есть. — Да… вероятно… — Знаешь что? — Пионтковский резко, неожиданно даже для себя схватил Марата за плечо. — Неплохо было бы проучить её немножко.***
Геннадию очень не хотелось бы, чтобы полубессознательные возвращения домой поздно вечером из кафешантана стали нормой, но в честь праздника согласился всё-таки выпить и теперь почти даже не жалел об этом. Отяжелевшая голова гудела, тело стало совершенно расслабленным, а во рту застыл терпкий, но приятный вкус — вкус победы, не иначе. Наверное, какие-нибудь древние греки, победив в Олимпийских играх, точно так же после этого смаковали вино… Шёл он один, совсем уже не путаясь в урманских тропинках. Идею Марата переместиться к нему на хату поддержал только Комедчиков; Геннадий не помнил, откуда тот вообще взялся, но это было не очень важно, правда? Было что-то поразительно свободное в этом прохладном осеннем воздухе, обдававшем лицо, в жёлтом свете фонарей, что целился прямо в глаза. Геннадий чувствовал, что ему теперь подвластен весь мир. Будто переезд в Яндск был для него некой проверкой на прочность, которую он в итоге триумфально прошёл — не без мелких поражений, конечно, но куда же без них. Ошибки приближают к цели, все великие люди так говорили. И Геннадий не сомневался, что теперь точно станет одним из них. Вот впереди наконец показался его подъезд с яблоней. Полуоблетевшая крона её светилась жёлтым, все плоды с неё уже окончательно упали и были утащены дворниками, и Геннадий тоже почувствовал в этом что-то победное. Было бы, наверное, немного ненормально вступать в конфронтацию с деревом: оно же не виновато было, что терроризировало его своими яблоками и что он об него спотыкался. Но ему очень хотелось найти ещё какое-нибудь подтверждение своего величия. И вот оно: в момент его торжества яблоня выглядела такой сухой, жалкой и нищей, что с этого становилось попросту смешно. — Ну что, — Геннадий, всё ещё будучи подшофе, подошёл к ней и непроизвольно похлопал правой ладонью по стволу, — проебалась ты, дорогуша… Я победил! Он хлопнул ещё раз, несколько сильнее, и ему почудилось, будто рука его погрузилась в её кору и утонула. Всё поплыло перед глазами; ещё и подъездный фонарик замигал часто-часто, обратившись в кошмар эпилептика. Геннадий одёрнул руку — но её будто схватило и удерживало что-то холодное и шершавое. — Эй, отдай… — вяло засмеялся он, не вкладывая особо серьёзности в свои слова, как вдруг поразительно близко к нему прозвучал шуршащий голос: — Глупый парниша Просит руку вернуться — Но я не отдам. Геннадий закрутил головой по сторонам: во дворе он был совершенно один, только ветер шумел в кронах деревьев и гонял листья по тротуару. Где-то он понимал, что, скорее всего, просто перебрал и ловит теперь слуховые галлюцинации, но рука-то его вполне ощутимо была приклеена к яблоне. Что ему надо было сделать? Вырезать этот кусок дерева и так и пойти с ним домой? Пока он раздумывал, среди ветвей мелькнула тёмная фигура. Он задрал голову вверх и напряг ночное зрение, чтобы хоть что-то различить в мигающем желтушном свете, и каждая новая деталь пугала его всё больше. Это был, видимо, человек. На нём блестели тяжёлые доспехи, нижняя часть лица его была закрыта уродливой маской, сделанной будто из древесной коры, а узкие щели глаз сверкали насыщенно-бордовым. — Что за… — проговорил медленно Геннадий. — Это что за самурай? — Много сигналов Пришло с моих веточек — Всё мимо тебя, — такой же голос, похожий на шуршание ветвей. — Упали плоды, Но не празднуй так скоро: Будет другое. — Погоди, разве самураи говорят по-русски? Они ж из Японии… Как это там, сейчас… Коничива? — Хуичива! — во тьме чиркнуло что-то блестящее и острое, и возле Геннадия, задев его плечо, упала одна из веток. — Весь путь твой пролёг Средь гнили — ты празднуешь. Жалкое зрелище. — Так, это уже походит на оскорбления! — Геннадий завёлся и задёргал рукой, как вдруг позади него раздалось оглушительное пиликанье домофона. Вышла какая-то тётка с мусорным пакетом. — Опять наркоманы тут шастают, с деревьями разговаривают уже… Геннадий застыл, ожидая, пока она дойдёт до мусорного бака и обратно, и потом только обнаружил, что руку его никто уже не держит и она снова свободно двигается. Выждав ещё немного, он заскочил в подъезд.***
20 октября 2016
На следующее утро ТН, покинув директорскую, первым делом поспешил в кабинет географии. Там были в это время только ДВ и Шваб, и по довольному лицу ТН они сразу поняли, что у него всё получилось. — Ну, что? — он интригующе прищурил глазки. — Я договорился! Николаич дал добро на поездку. — Фантастиш! — воскликнул Шваб. — Как вам только это удалось… — А тут, Родь, нужно просто понимать, что он сам давно хочет от нас ото всех отдохнуть! — Так на сколько вам удалось отпроситься, Тафгиль Назарович? — уточнил ДВ. — Ну, он сказал: хоть до конца четверти — но это, очевидно, просто гипербола. Я сейчас ещё с родителями Ульяны свяжусь, у них гостиница как раз в Голубом Городе, так что посмотрим, на какие даты… — А ты сейчас сходишь к Алексу, — сказал ДВ Швабу. — Хотя, что я говорю, ты всё равно так и так к нему пойдёшь… В общем! Спроси, когда его отец до конца месяца свободен. — Есть! Выполняю! — Шваб весело вылетел из кабинета, оставив учителей одних. — Вы… извините меня, Тафгиль Назарович, — вздохнул ДВ. — Что я к вам с таким подозрением и неприязнью относился… И спасибо вам, правда. А то я сам совсем уже не знал, как Родиона реабилитировать. — Да что вы! — улыбнулся тот. — Главное, что теперь между нами всё улажено. А это значит что? — Что? — Что между нашими классами тоже должно быть всё улажено! — Пожалуй, — ДВ усмехнулся и растерянно отвёл взгляд. — Знаете? Мне, на самом деле, даже немного жаль, что вы не собираетесь занимать место директора. — Я? Да я успею ещё! — Но будьте настороже всё-таки. Почти все другие учителя уверены, что вы что-то замышляете, и пристально за вами следят…***
Перед третьим уроком, алгеброй, ТН зашёл навестить свой 10А. Увидев вернувшегося наконец Пионтковского, он вроде как обрадовался, что с ним всё в порядке, но и расстроился, потому что только собрался позвонить его маме и спросить, где он пропадает. Это, однако, было не главное. ТН сообщил им, что послезавтра они поедут вместе с 9Б на четыре дня в Голубой Город. Это звучало заманчиво. Геннадий подумал, что смог бы там выкрутить свой авторитет вообще на абсолютный максимум. Хотя утром его победный настрой слегка подрастерялся: виски будто насильно сдавливало, ротовая полость изнемогала от сушняка, а с правой рукой вообще приключилось нечто странное. Да-да, с той самой, которую у него чуть не оттяпала яблоня. Кожа на тыльной стороне ладони высохла так, что стала похожа на осенний лист, и рвалась от любого движения, образуя мелкие кровоподтёки. Вены застыли и затвердели, будто крупные листовые прожилки, и неизвестно было, как по ним вообще гонялась кровь. Геннадий плохо мог вспомнить вечер и решил, что, скорее всего, ободрал просто руку об дерево или ещё обо что-нибудь, так что замотал её ватой и марлей и всем наплёл, что просто ударился. Конечно, это могло бы быть какое-то неведомое ему заболевание — он в медицине не особо разбирался. Но и Гугл ничего похожего на его случай не выдавал, и Геннадий ещё больше решил приберечь свою руку, полагая, что это может стать ошеломительным научным открытием. ТН сказал также, что родители Ульяны согласились предоставить им номера с очень большой скидкой, а герр Лихтштайнер — довезти на своём туристическом автобусе. Ульяна почему-то этому возражать не стала, и, когда ТН ушёл, Игорь подтолкнул её немного. — Блин, и что теперь? У нас вообще никак не получится в Москву сгонять. — Зай, обычно ж всё наоборот было: это ты меня успокаивал! — Да, но твои родаки… — Так это даже хорошо, — Ульяна наклонилась к нему, хитро прищурив глаза. — Они будут спокойны, они будут знать, где я, так что мы сможем отправиться куда угодно! А если бы мы были в какой-нибудь другой гостишке, они бы всю жопу порвали, стремясь узнать, как там у конкурентов. — Окей… Какой тогда план у нас? — Так… — Ульяна открыла на телефоне календарь. — Ну, если мы прямо рано-рано утром в субботу поедем, то как раз успеем… …— Что, как думаешь, ехать или нет? — спросила меж тем Мила у Насти; та ей про Камрана ничего ещё не говорила. — Не знаю, — Настя пожала плечами. — В принципе, так, можно развеяться. — Блин, вот почему мы едем именно с 9Б, а не с 11А… — вздохнула Мила. — Нет, я, наверное, останусь. Смогу где-нибудь Кима подкараулить… — Девчонки! — подскочил к ним вдруг Марат, болтавший до этого с Пионтковским. — Как всё офигенно складывается, правда? — Так-так-так, интрига, — захихикала Настя. — О чём же ты, интересно? — Да вот, я как раз в воскресенье в Голубоград собирался, у наших ведь игра с тамошней командой! Я, к сожалению, в этот раз в состав не попал, но хоть на месте болельщика посижу! — Что, правда? — Мила покосилась на него. — И… там все ваши будут? — Конечно! Так что вы, если хотите, тоже приходите, ну, надо ж хотя бы Женьку поддержать! Ну и… мы погуляем потом, сами понимаете, вне зависимости от результата! — и он весело удалился. — Насть, это судьба, — заворожённо произнесла Мила. — Нет, всё, я передумала, я теперь точно еду! В этот момент в класс ворвался ещё один гость этой перемены — Дениска Комедчиков. — Здорóво, чуваки! И прелестные дамы, конечно же, — он наигранно поклонился парте Насти и Милы, пожал руки всем своим знакомым и уселся рядом с Кропоткиным. Того хватило только на вялое рукопожатие. — М? Что же это мы так не бодро встречаем своего товарища? — Комедчиков откинулся вальяжно на спинку стула. — А то ты не знаешь, — невнятно пробубнил Кропоткин, опустив голову. — А наш великий символ, наш пионерский галстук чего не носим? — Комедчиков потеребил концы собственного. — Или вы уже желаете покинуть светлые ряды неопионерии? — Да я не знаю уже, чего я желаю, — Кропоткин через силу выпрямился и глянул на него тяжёлыми серыми глазами. — Какой смысл во всём этом? С Крёкшино всё провалилось, с Настей тоже… — Так, — Комедчиков обхватил его крепко за плечо, — товарищ Кропоткин, нам раскисать нельзя. Ты разве не помнишь, как Ленин говорил? Что иногда приходится отступать и терпеть поражение, если того требуют обстоятельства. Нужно, понимаешь, чувствовать время, что в нём происходит и каких решений оно требует! Советская власть тоже не сразу установилась. А ты… Ты хотя бы попытался что-то изменить! — А толку? Как пару крёкшинцев с их работ погнали, так они все притихли, заткнулись и меня теперь на дух не переносят. — Ну, с ними нужно продолжать работать, но немного попозже, когда они остынут все! А пока — тебе нужно реабилитироваться самому! Что тебе, в конце концов, мешает? — Да вон, — Кропоткин кивнул головой в сторону первой парты, — сидит та, что мне мешает. — А! — Комедчиков беззаботно похлопал его плечу. — Амурные дела, значит. Ну, а ты с ней прямо порвать хочешь или, наоборот, восстановить? — Да я не знаю, ну… Наверное, мне хотелось бы, чтобы она меня простила… Нас тут, представляешь, в ГГ в субботу отправляют. На четыре дня. Вот я и думаю… — Слушай! Да это ж… Это ж идеальный вариант! Представляешь: ты, она, гостиничный номер, кровать для двоих… Пара действий — и она растает, отвечаю! — Если бы, — грустно усмехнулся Кропоткин. — Там какая-то суровая советская гостишка с номерами на трёх человек и, разумеется, с маленькими кроватями. — Слушай, ну тогда идите ко мне! Я вам всё предоставлю, в лучшем виде сделаю! — Ты уверен, что на неё это подействует? — спросил Кропоткин с отчаянием в голосе. — А что, есть такая девка, на которую это не подействовало бы? У вас с ней секс был? — Кропоткин испуганно помотал головой. — Да чего ты так пугаешься! Вот, как раз привнесёте что-то новое в ваши отношения. Она растает, это я гарантирую!.. …Потёмкин в это время настойчиво старался разговорить Леденцова, который новость о поездке воспринял не то что без энтузиазма, а даже с каким-то отвращением. — Сежк, — в очередной раз он схватил его за руки, нагло забравшись под длинные рукава свитера — того самого, что сам подарил Леденцову и который тот носил, по его совету, с выпущенным воротником белой рубашки, — ну помнишь, как мы в начале года договорились съездить как-нибудь в Голубой Город? И вот такой замечательный шанс у нас появился, правда? — Леденцов в ответ лишь молчал, опустив взгляд. — Ну почему ты не хочешь? — Страшно, — буркнул он и попытался отвернуться, но Потёмкин отпускать его не собирался и сжал ещё сильнее. — Ну, а если ты будешь всё время избегать того, что тебе страшно, то ничего нового не попробуешь! Знаешь, как нужно сделать? Записать сначала все свои страхи, а потом, постепенно, на каждый из них найти какое-нибудь возражение… — Не хочу я ничего писать. — Давай тогда устно попробуем, ну, Сежк! Чего именно ты боишься? Леденцов глянул настороженно на Геннадия, но тот был занят разговором с Маратом и Пионтковским — они уже почти договорились, что в номере будут вместе втроём — и на первую парту внимания не обращал. — Расстояния боюсь. Дороги, — ответил Леденцов совсем тихо. — Сеж, ну ты ведь не один будешь! Я всегда буду рядышком и буду тебя успокаивать, если что, — Потёмкин тряхнул кудряшками и улыбнулся. — Я вообще всё постараюсь сделать так, как удобно тебе. — Это будет невозможно. — Это почему? — Ну… — Леденцов замялся; видно было, что ему очень дискомфортно было это обсуждать, и он еле выдавливал из себя слова. — Как ты… это представляешь? Как мне… жить с кем-то… ну… так близко… в одной комнате… я же не буду… в смысле… — он совсем замолк, потеряв надежду сформулировать что-нибудь нормально. — Я понимаю, — мягко прошептал Потёмкин. — И я обещаю, что не буду лезть к тебе, когда ты без очочков, даже смотреть на тебя не буду. Леденцову стало немного стыдно, что он сам ставил такие жёсткие барьеры, чтобы совершить, казалось бы, обыденное для большинства людей действие: просто пожить четыре грёбанных дня в одной комнате. И он совсем еле-еле позволил себе спросить: — А… третий? — Ну, третьего надо найти тоже кого-нибудь понимающего… — Потёмкин оглядел класс. — Даня! Кропоткин! — Нет! — прошипел Леденцов, дёрнув рукой, но Кропоткин уже откликнулся на зов Потёмкина. — Что? — Ты не пойдёшь со мной и Сежкой в номер? — А, это… — Кропоткин почесал голову. — Да я, в общем-то… — Мы хотели на моей квартирке затусить, — ответил за него Комедчиков. — А… Ну хотя бы номинально! Можешь, не знаю, вещи у нас закинуть, — засмеялся Потёмкин. — Ну ладно, мне всё равно как-то, — пожал плечами Кропоткин. — Давайте. — Вот видишь, как всё хорошо получается! — вернулся он к Леденцову. — Да мы с тобой… Его прервал звонок и вошедшая одновременно с ним математичка. Пока она усаживала всех и открывала электронный журнал, Настя успела напоследок проверить личку ВК: она уже настрочила Камрану, что поедет в ГГ. «Знаешь, мне кажется, это точно судьба… Я как раз буду в ГГ в понедельник, к Кристине забежать надо. Может, увидимся тогда?»
