#10 // Голубой Город–1
2 декабря 2025 г., 16:00
22 октября 2016
10А и 9Б уезжали ближе ко второй половине дня, и это было очень правильно: ночью едва не ударили заморозки, и наутро Яндск покрылся лёгким налётом инея. Ульяна, вышедшая из дома ещё до рассвета, тут же зашла обратно в подъезд, ибо на таком холоде ждать Игоря было совсем невозможно, и молилась, чтобы родители задержались подольше за сборами на работу и не заметили её. Она самым наглым образом наврала всем: ТН она сказала, что не поедет с ними, а пойдёт на уроки (хотя он отпросил их, и непонятно было, как учителя собирались бы учить только их с Игорем), а родителям — что поедет со всеми в Голубой Город. Теперь Ульяна надеялась только, что никакой коммуникации между ними не произойдёт и её обман не раскроется. Однако с самого утра её не отпускало какое-то дурное предчувствие. Когда она по-быстрому перетасовала колоду Таро, чтобы вынуть так называемую карту дня, ей выпал «Повешенный». Она, конечно, пыталась успокоить себя тем, что их с Игорем мероприятие в принципе довольно смелое и авантюрное — проехать полстраны втайне от всех, да ещё и благополучно вернуться обратно. Всё утро она строчила Игорю, тот ободрял её, как мог, уверял, что у него всё схвачено, и наконец, с первыми лучами солнца, он подкатил к дому Ульяны на таксишке. Та с радостью и одновременно с некоторым опасением переместилась в тёплый салон, пахнувший кожей. Первой остановкой их был яндский автовокзал.***
Гостиница родителей Ульяны располагалась в южной части Голубого Города, так что подъезжать к ней было очень удобно, но вид её и вокруг неё был совершенно никакущий: она была лишь немного более просторной и вытянутой в ширину соцмодернистской коробкой среди других таких же соцмодернистских коробок. Вблизи находились два стратегически важных объекта: автовокзал и стадион — так что её часто занимали большие туристические группы и спортивные команды. Год назад там вознамерились сделать ремонт, но их хватило, видимо, только на фойе сразу при входе: здесь всё облицевали бежевой плиткой, водрузили стойку регистрации с подсветкой, расставили много мягких диванчиков кирпичного цвета; ну и, разумеется, повесили на стене несколько часов, показывавших время в Москве, Лондоне, Токио и Нью-Йорке, и поставили золочёный указатель «РЕСТОРАН» к неприметной стеклянной двери в дальнем левом углу. Номера же здесь были весьма средней совдеповской паршивости. Делегации из Орловского лицея достался ряд трёхместных номеров на третьем этаже, рассчитанных на случай приезда больших групп. Номера открывались карточками; при входе стоял громоздкий деревянный шкаф со скрипучей дверцей, а напротив — дверь в ванную комнату с защёлкой. Сразу далее, через небольшую арку, находилась основная комната; две кровати стояли вдоль одной стены, разделённые тумбочкой, а третья — у противоположной стены, рядом с деревянным столом, в котором скрывался маленький холодильничек. Старые шторы грязно-золотого цвета, не самое свежее постельное бельё… Впрочем, нельзя было сказать, что многие лицеисты привыкли к какой-то роскоши: их собственные квартиры были едва ли лучше, так что такой вариант казался вполне приемлемым. Зато у Геннадия почти сразу наступило настоящее разочарование. В автобусе ему «посчастливилось» оказаться позади Потёмкина, который всю дорогу трещал ему о том, какой Голубой Город замечательный, красивый и даже не хуже Петербурга, а его по прибытии встретили только однотипные панельки и ужасная по его меркам гостиница. Хотя и в Петербурге таких пейзажей хватало — поэтому, наверное, стоило согласиться сгонять со всеми в центр. Вернее, почти со всеми: Марат тут же завалился отсыпаться, Кропоткин поспешил на квартиру к Комедчикову… Их подвёз так же по доброте душевной герр Лихтштайнер и высадил на просторной центральной площади, где обычно все туристические автобусы и останавливались. Здесь мягко светило солнце, постепенно склоняясь к западной стороне неба и играя бликами на позолоте классицистических дворцов, ансамбль которых обрамлял площадь. Все они были нежных оттенков голубого и синего. Совсем рядом располагалась набережная реки Белой, и воздух дышал приятной сыростью. — Н-да, теперь я, кажется, понимаю, почему этот город называется Голубым, — усмехнулся Геннадий, неожиданно и незапланированно прибившийся к компании Потёмкина, Леденцова и Анки. — На самом деле не так, — Анка, как обычно, не упустила шанса поумничать. — Тут всего-то раньше были помещичьи земли, и фамилия графа была Голубин, и сначала город так и назвали. Это потом большевикам не понравилось, что он в честь графа назван, вот и переименовали по-своему. — М-м, интересно, кто до этого додумался, — хмыкнул Геннадий с некоторым презрением. — Большевики назвали бы его скорее как-нибудь Урало-Поволжск или Красно… что-нибудь там. — Ну почему же, — возразил Потёмкин, — под Москвой же был Зелёный Город. — Ты хочешь сказать — Зеленоград? Так он и сейчас есть. — Нет, — Потёмкин как-то мечтательно захлопал глазками, и Геннадий понял уже, что сейчас начнётся лекция. — Зеленоград — это ведь уже шестидесятые-семидесятые. А Зелёный Город — это в самом начале тридцатых был такой как бы проект города под Москвой, где были бы всякие санатории, дома отдыха, и так как там повсюду вокруг был лес, то назвали Зелёным Городом. Грустно, правда, что там ничего так и не было построено, хотя говорили об этой стройке наравне там, я не знаю, с Магнитогорском и Сталинградом. Представляешь — иметь такую большую мечту, которая в итоге ни на один процент не осуществляется и забывается, как будто её вовсе и не было, как будто это всё был сон! — Ну так, наверное, в градостроительстве нужно больше рационализировать, чем мечтать. — Но тогда всё было бы совсем однообразно и скучно, — с какой-то детской обидой в голосе сказал Потёмкин. — А там знаешь что, например, планировалось? Целое огромное помещение — только лишь для того, чтобы люди там… спали! Представляешь? — Представляю, — Геннадий еле сдержал смех. — Это гостиница называется. — Ой, да ну, в некоторых гостиницах такая звукоизоляция, что нормально поспать там вообще невозможно… Потёмкин продолжил бы дальше, как вдруг сзади к ним подскочил Шваб. — Ахтунг! Есть предложение сгонять всем в исторический музей, вы с нами? — Натюрлихь! — сразу согласилась Анка. — А что, может быть интересно, — Геннадий хитро прищурился. — Мы тоже пойдём, правда, Сежка? — Потёмкин весело схватил Леденцова за руку; тот в ответ очень сильно сомкнул пальцы, вцепившись больно ногтями в кожу Потёмкина, и застыл молча на месте. — Сежка? Что такое? — Потёмкин испуганно приподнял бровки и обернулся к немцам и Геннадию. — Вы идите, я догоню вас! — а сам аккуратненько завёл Леденцова подальше от людной площади, в арку одного из зданий. Леденцов прислонился к стенке и весь зажался, опустив голову. — Сежка, что случилось? Тебе нехорошо? — Леденцов еле-еле помотал головой. — Хочешь, мы в гостишку вернёмся тогда? — Нет! — выпалил он плаксиво в ответ и тут же испугался собственного эха, проскользнувшего по пространству арки. — Что тогда для тебя сделать? Ты скажи, не бойся… — Леденцов только ещё сильнее съёжился, обхватив себя руками. — Ты хочешь обратно в гостиницу? — Леденцов тяжело и нерешительно сделал один кивок головой. — Ну, так давай я провожу тебя? Тут и автобусы, и трамваи ходят, и метро… Мы с тобой быстренько сейчас вернёмся, и всё будет хорошо! — Потёмкин потянул его за рукав пальто к себе, но Леденцов будто намертво прирос к стене и не сдвинулся с места. — Ну что такое, Сежка? — спросил в очередной раз Потёмкин, уже с отчаянием в голосе. — Пардоньте, я случайно услышала, — возле них вдруг появилась Настя: она выходила из отделения с банкоматами, что было рядом с аркой. — Вы тоже в гостиницу сейчас поедете? — Настенька! — Потёмкин кинулся к ней, как к последней надежде. — Ну, может, хоть с тобой Сежка согласится поехать, я ему предлагаю его проводить, а он ни в какую! — и он обернулся снова к Леденцову. — Сежк, поедешь с Настей? Тот поднял взгляд; даже из-за чёрных стёкол очков было видно, что он был чем-то смертельно напуган, но всё-таки покивал немного в ответ на предложение Потёмкина и смог негромко сказать: — Да… да, поеду. — Ну всё, — Потёмкин облегчённо выдохнул и улыбнулся. — Передаю тебе своё сокровище, Настюш, давайте, до вечера! — Давай! Пойдём, чудо, — Настя насмешливо похлопала его по плечу и повела к остановке. Потёмкин же с чистой совестью отправился догонять остальных, которые, наверное, были уже внутри исторического музея. Настя, вообще-то, немного соврала: на самом деле ей написал в личку Кропоткин и позвал на квартиру к Комедчикову, упомянув, что сам Комедчиков куда-то утопал и до самой ночи не появится. Она слишком хорошо знала, куда ведут обычно подобные приглашения, и не могла решить, нужно ли ей это было прямо сейчас. Собственно, решить это она надеялась в дороге. Комедчиков жил как раз через пару кварталов от гостиницы, так что добежать до его дома не составило бы труда. Но отчего-то ей было страшно. Стоя рядом с Леденцовым в прилично заполненном автобусе и в некотором смысле охраняя это асоциальное создание, Настя вдруг подумала, что это, наверное, неплохая была бы отмазка… В этот момент телефон её завибрировал: пришло новое сообщение. Она сначала побоялась даже брать его в руки: вдруг это писал Кропоткин; но любопытство взяло верх, и она приподняла крышечку чехла и вздохнула даже с некоторым благоговением. Тревожиться было нечего — ей писал Камран.***
Геннадий, хоть и был родом из культурной столицы, к музеям относился в высшей степени прохладно, особенно если они были посвящены гуманитарным дисциплинам и искусству. Его в детстве и в юности много раз пытались затащить в Эрмитаж и Русский музей — то мама, то училка МХК; но он упорно отказывался понимать, зачем нужно складировать картины с какими-то страшными лицами, голыми бабами и сценами из Библии, убогие крестьянские прялки и позолоченные побрякушки царей. А потом ещё ходить и с умным видом разглядывать это — нет уж, извольте! В исторический музей ГГ он согласился пойти чисто забавы ради, чтобы подколоть кого-нибудь или порассуждать потом о том, насколько бесполезным был этот поход, и посмеяться с тех, что считал иначе. Здесь всё было как-то по-обыкновенному хрестоматийно: сначала мелкие осколки керамики и железных орудий, по которым делались какие-то величайшие выводы о древних человеческих поселениях в этой области, потом — образцы резных наличников и всякой деревянной домашней утвари, тканые узоры, глиняные свистульки, документы с подписями высокопоставленных лиц, куски ограды церкви, взорванной большевиками, красные знамёна, советские планы застройки… Геннадий сам не понял, как прошёл все эти залы и не уснул, хотя зевал он часто и почти демонстративно. А девчонка-экскурсовод самозабвенно вещала обо всех этих экспонатах, будто не уставала совсем, и её присутствие ещё больше выводило Геннадия из себя. Она была чуть-чуть повыше его, полноватого телосложения, со смуглой кожей и длинными тёмными вьющимися волосами, часть которых была заколота на затылке крабиком. Она была одета в блузку изумрудного цвета и юбку почти до пола — чёрную, с орнаментом из больших красных роз. Видимо, это под них она нанесла на губы вызывающую красную помаду… Бейджик на её груди гласил: Лалла Тарханова; от этого имени веяло чем-то пустынно-восточным. — А в следующем зале у нас временная выставка, — она выпорхнула через очередные тяжёлые дубовые двери, — и, даже можно сказать, моя первая персональная. «Великие женщины Голубоградской области»! — Хм, интересно, как вы вообще нашли для неё экспонаты, — съязвил Геннадий. — Или здесь представлены ваши воображаемые персонажи? — Почему же, вполне реальные! Или вы отрицаете, что женщины могут быть великими? — Абсолютно. — Тогда, думаю, мне удастся вас переубедить! — Лалла задорно прищурилась и остановилась у застеклённого стенда с медицинскими приборами, старыми очками и футляром, партийным билетом и прочими сугубо личными вещами; над стендом висели несколько фотографий черноволосой девушки в медсестринской форме и рисунков — акварельных, угольных и карандашных. — Вот это, например, Софья Ивановна Шмелёва, одна из первых женщин-студенток Голубоградского меда! — И это великое достижение? — хмыкнул Геннадий. — А вы знаете, насколько трудно было в то время поступить учиться женщине? Каждая кандидатка рассматривалась подробно и индивидуально, и консервативную комиссию было очень непросто убедить в том, что тебе нужно образование! А учиться? Когда даже сами профессоры тебе как будто неохотно знания дают? Это сейчас это обыкновенное дело, а в своё время она была настоящей новаторшей. — Новатором, — ядовито улыбнулся Геннадий. — Такого слова не существует. Лалла уже приготовилась дать ему отпор, как вдруг перед ней влез Шваб, больше обративший внимание на рисунки. — Энтшульд… а, извините, мы тут пришли к мысли, что это очень похоже на церковь Спаса в Яндах, ныне разрушенную… — Совершенно верно! — просияла Лалла. — После революции Софья Ивановна не смогла занимать никаких серьёзных должностей как приверженка старого режима, и её послали в отдалённую инфекционную больницу, которую открыли в постройках усадьбы в Яндах. Там она и увлеклась рисованием и стала, так сказать, запечатлевать то, что видела, в некотором смысле фиксируя историю, потому что церковь эту правда, как вы сказали, очень скоро разрушили… Геннадий закатил глаза, дабы не видеть, как заворожённо немцы впитывали каждое слово экскурсии, делая себе фотографии и пометки, а потом перевёл взгляд на другой стенд, посвящённый, видимо, какой-то актрисе, тоже из времён раннего СССР. Ну, она хотя бы была красивой — по его меркам…***
Леденцов ещё при заселении обратил внимание на глухую дверь в самом конце этажа: она вела на небольшой балкон, весь окутанный ароматом никотина — проще говоря, в курилку. Это-то и было ему надо. Сигарет не было в списке вещей, которые перечислял ему сегодня утром Потёмкин, проводя инструктаж по тому, что брать с собой в поездку, но Леденцов одну пачку всё-таки взял, и теперь оказывалось, что не зря. Пооткисав в комнате, он вышел на балкон: отсюда был виден грязный внутренний двор гостиницы, в том числе служебный вход ресторана, куда подъехала грузовая машина, у которой засуетились работники, бегая туда-сюда и таская продукты. Уже понемногу вечерело и холодало. Балкон выходил на восток, так что здесь можно было только половить отражение закатного солнца в панельках напротив. Безучастное созерцание внешнего мира немного успокоило Леденцова, пока он не услышал вдруг стук двери и не почувствовал, что стоит тут уже не один. — Эй, — окликнул его едва знакомый голос, — что ты, хернёй этой давишься? Леденцов медленно повернул голову: перед ним распылилось плотное облако сладкого пара, из которого, когда оно рассеялось, появился Орехов. Леденцов прежде никогда с ним не говорил, и в этот раз тоже решил промолчать и отвернуться. — Ладно, меня предупреждали, что ты почти не разговариваешь. Интересно, кто? А впрочем, нет, не интересно. — Дело твоё, конечно… — Орехов подошёл к перилам и вальяжно облокотился на них. — Но только время идёт вперёд, и такие люди давно никому уже не нужны. Всё достаётся тем, кто не боится заявлять о себе, кто знает себе цену… А такие вот молчуны остаются в самой заднице. Ни с чем. Вот видишь, там, эти, офики ходят? — он указал кончиком испарителя вниз, на служебный вход. — Кто-то до самой пенсии в этом гадюшнике останется и даже не заикнётся о том, чтобы уволиться или перейти на должность повыше. Но для кого-то работа в этой дыре — просто опыт, просто какой-то этап, который они успешно пройдут и шагнут на ступеньку выше. Они не побоятся вырваться отсюда, они пойдут в более дорогие рестораны и пятизвёздочные отели, они поедут в Москву и за границу. Потому что знают, что достойны так жить. Но также ещё знают, что если в этой жизни не будешь жопу рвать, то ничего стоящего не получится. Они здесь прокачают свои скиллы, научатся стоять лицом к лицу с трудностями — и гудбай. Орехов глянул на Леденцова, всё это время стоявшего неподвижно, пялившего в одну точку на горизонте и не сделавшему ни одной новой затяжки, позволив сигарете пообжигать ему пальцы. — Ладно, вижу, тут даже мои слова бесполезны, — усмехнулся он, выпустил ещё раз облако пара прямо в Леденцова и скрылся за дверью. Леденцов вслушался в его отдаляющиеся шаги, так и не сменив положения тела.***
Настя задержалась сперва в фойе, думая, что бы ей всё-таки сделать вместо того, чтобы идти к Кропоткину. Мила, оказывается, пошла гулять с проснувшимся Маратом — и Настя с радостью присоединилась бы, если бы с ними не было ещё Пионтковского. Камран скинул ей свои новые эскизы, напомнил про понедельник и исчез. Затосковав от одиночества, Настя пошла в гостиничный ресторан и, кажется, больше часа просидела там с большой кружкой латте и кусочком чизкейка. За окном надвигались сумерки, улица становилась всё оживлённее; в один момент на ней возникла толпа спортсменов, возвращавшихся со стадиона, и один из них, похоже, различил в окне Настю и хищно покосился в её сторону. Они направились ко входу в гостиницу — видимо, тоже обосновались здесь на время каких-то своих мероприятий, а Настя поспешила вернуться в свой номер. Из лифта она увидела, что узкий проход третьего этажа пустовал и еле освещался потолочными лампами, но едва она вышла из лифта в холл, с диванчика возле кулера поднялась чья-то фигура. — Ах, вот ты где! Настя застыла испуганно и оглянулась. — Даня? Это действительно был Кропоткин — и, судя по его тону и сдвинутым бровям, очень рассерженный. — Какого чёрта я ждал тебя тогда у Комедчикова? — Да не злись ты, — Настя отвела взгляд. — Мы что-то, ну… загулялись там, заболтались, я и забыла. — Кто «мы»? — Ну, как, нас много ведь было… Ты же был тут, когда мы уезжали! Ну, почти весь девятый, из нашего мальчики… — Ты могла бы предупредить, что не придёшь тогда, — Кропоткин разочарованно отвернулся и зашагал обратно к дивану. — Да я не успела как-то. — Ага, не успела! Думаешь, я не видел, что ты заходила ВК? — На пару секунд всего лишь! — И тебе даже не пришло в голову написать мне! Всё, довольно, Насть, — он снова присел, широко расставив ноги. — Я честно хотел поговорить с тобой, извиниться, наладить отношения, но ты ясно показала, что никакие наши отношения тебя уже не заботят! — Дань, — Настя зачем-то кинулась к нему; не то чтобы она собиралась доказывать обратное, но отчего-то ей не хотелось видеть Кропоткина таким злым. — Ну, я понимаю, что у нас сейчас чёрная полоса, и у меня в жизни тоже всё как-то запутанно, и, да, нам нужно правда поговорить, но… Ну, а зачем делать это именно у Комедчикова? Можно ведь, например… здесь. — Ага, здесь, — фыркнул Кропоткин. — Давай прямо тут, в коридоре, чтоб все слышали, чтобы сплетни ещё быстрее распространились. — Да необязательно в коридоре… Ну, пойдём к нам в номер, там сейчас никого нет? Насте показалось, что Кропоткин глянул на неё с некоторой надеждой и глаза его посветлели, однако в этот же момент позади них послышался громкий стук дверей старого советского лифта. Первой в холл вбежала Еля. — Приветики! — бросила она весело по дороге. А она как раз жила в одном номере с Настей и Милой. — А… вы что, вернулись уже? — спросила Настя. — Да! Сейчас другие тоже поднимутся, я быстрее всех успела, да-да! — и Еля понеслась вперёд по коридору, выставив руки назад, будто ниндзя из «Наруто». — Ну вот и поговорили, — Кропоткин прибрал чёлку со лба и откинулся на спинку дивана. — Да не расстраивайся ты, — Настя, на самом деле, была даже рада, что так получилось, ибо сама она разговаривать серьёзно с Кропоткиным не была готова. — Ну, давай договоримся встретиться завтра? — Ага, а потом послезавтра, а потом послепослезавтра, а там вообще уже каникулы!.. — Ну зачем ты так, — Настя отстранилась от него и стала потихоньку отходить. — Завтра Мила пойдёт с пацанами на игру, Елю я тоже попрошу выйти погулять, и мы как раз сможем поговорить. Кропоткин вздохнул, будто не хотел на это соглашаться, и только тяжело спросил: — Во сколько? — К часу подходи сюда. — Ладно, — он резко поднялся и направился к лифтам. — Завтра в час я буду тут. Лифт снова затрещал, и Кропоткина чуть не снесла волна вернувшихся одношкольников.***
Потёмкин тихонько открыл дверь в номер и вгляделся внутрь него. Лампочки нигде включены не были, и только самые последние остатки вечернего света, проникавшие в комнату, позволяли различить лежавшего на самой дальней кровати Леденцова. — Сежка! Я вернулся! Тот даже не пошевелился и так и продолжил лежать лицом к стене, уткнувшись носом в скомканное одеяло и поджав ноги. Потёмкин разулся и, быстро сняв пальто, подошёл к нему. — Я свет включу, хорошо? Я небольшой… На стене чикнула и загорелась лампа, закрытая матовой пластиной в виде полусферы. Потёмкин аккуратно присел возле Леденцова и тыкнул его в плечо, на что, впрочем, снова не получил никакой реакции. — Ну, что… как ты тут? — попытался он разбавить неловкую тишину, но в ответ так ничего и не услышал. — Тебе не хочется со мной говорить? Леденцов, насколько это возможно было в его положении, помотал головой. Потёмкин расстроенно отвёл взгляд, приготовившись встать, но тут что-то заставило его остаться. — Сежк, ты прости меня, — он, напротив, уселся поудобнее и теперь уже не спускал глаз с Леденцова. — Я совсем забыл, что для тебя это всё очень по-новому и непривычно, что тебе отдохнуть надо, что с тобой надо как бы… постепенно и медленно всё делать. Это ничего страшного, у меня тоже сначала такое бывало! Мы приедем куда-нибудь, меня куда-то тащат, а я уселся и сижу, к обстановке привыкаю… Но ты лучше, знаешь, подумай о том, что ты очень большой молодец, потому что поборол свой страх, впервые приехал в такой большой город и даже погулял немного, ну, это ведь достижение какое! — Потёмкин расплылся в улыбке, понадеявшись, что его нежная похвала поднимет Леденцова с постели или хотя бы заставит его что-то сказать, однако ничего не сработало: Леденцов так и остался лежать. — Сежк, ну что ты? — Потёмкин снова заволновался, наклонился, опёршись о локоть, и уткнулся Леденцову в плечо, другую руку положив ему на голову. — Ну расскажи, о чём ты переживаешь. И сам замолк, закрыв глаза; он слышал отчётливо только тяжёлое дыхание Леденцова, прерываемое редкими всхлипами. — Наверное… — прошептал он наконец. — Это правда только из-за смены обстановки. — Не переживай, ты освоишься, — Потёмкин погладил его по голове, чуть зацепившись пальцем за дужку очков, выглядывавшую из-за его уха. — А я тебе в этом помогу, правда?.. Хочешь ко мне повернуться? Леденцов нерешительно закопошился; Потёмкин выпрямился и отпустил его, и он выпутался из одеяла, подняв туловище, и, поправив очки, всмотрелся в Потёмкина. Свет лампы играл бликами в чёрных линзах, отбрасывая на лицо Леденцова длинную тень, но даже так было заметно, что кончик носа у него был совсем раскрасневшийся, а щёки — влажные и блестящие. — Ах! Это что такое? — широко раскрыл глаза Потёмкин. — Мне просто… очень плохо стало, — Леденцов опустил голову и сильно, с нажимом протёр щёки. — Отчего, медовичок? — Ну… Я просто чуть тебе всё не испортил. Ты просто так хотел с немцами в музей, а из-за меня тебе чуть не пришлось отказаться от этого. — Так это поэтому ты не хотел, чтобы я провожал тебя сюда? — Потёмкин улыбнулся, и глазки его поражённо заблестели. Леденцов только легонько кивнул. — Сежка! Какой ты внимательный и заботливый! Ну, успокойся, давай, иди на ручки, — он потянулся ладошками к Леденцову, и тот тут же поддался и пересел к нему на колени, прислонившись виском к его сердцу. — Мне так приятно, что ты обо мне думаешь и переживаешь, правда! — Представляешь, как мне было, — пробурчал Леденцов, шмыгнув носом, — я и тебе делать плохо не хотел, и сюда дорогу совсем не знал… — Но всё ведь обошлось? Как Настя? Проводила тебя, не обижала? — Нет, она… хорошая. — Вот видишь!.. А я, кстати, о тебе тоже немножко подумал, — Потёмкин засмеялся, и Леденцов с любопытством приподнял голову. — Там, в музее, были целые залы, посвящённые церквям и всяким ещё народным промыслам, я для тебя там столько фоток наделал, хочешь, покажу? — Хочу, — Леденцов снова громко шмыгнул. — Давай знаешь как сделаем? Ты сейчас пойдёшь умоешься, а я спущусь и возьму нам что-нибудь покушать, мы заварим себе горяченький кофеёчек и всё-всё посмотрим! Хорошо? — Хорошо! — Леденцов улыбнулся, слез неуклюже с Потёмкина и весело побежал в ванную.***
Геннадий сам не понял, как он оказался в старом тёмном трамвае с еле работавшей лампой, который, переваливаясь с одного бока на другой и выблёвывая периодически искры своим пантографом, полз в сторону крайне восточных районов Голубого Города. Они пробыли в музее почти до самого его закрытия, и, видите ли, Лаллочке Тархановой понадобился кто-нибудь, кто проводил бы её до дома. Геннадий уже полез возражать: она же такая вся из себя феминистка, зачем ей провожатый… А тут ТН возьми и заяви: а вот пусть Кавелин и проводит! Ладно; он понадеялся, что Лалла живёт где-нибудь неподалёку и ей стрёмно пройти через какой-нибудь короткий плохо освещённый переулок со старыми домами. Но эта девчонка затащила его в этот трухлявый трамвай и заставила его сидеть рядом вот уже минимум сорок минут, и тут стрёмно стало уже самому Геннадию. На грязных сиденьях здесь не было даже хотя бы немного мягких сидушек, стены все были в облупившейся серо-оранжевой краске, пол был испещрён следами от пыльных подошв, контингент пассажиров состоял в основном из уродливых одиноких женщин в дутых куртках и дурно пахнувших работяг. Подсели они, разумеется, не в центре, а чуть позднее, но зато ехали, видимо, как и Лалла, до конечной, так что терпеть их приходилось долго. А самое неприятное было то, что все смотрели на Геннадия как на парня, провожающего девушку, именно в этом дурацком романтическом смысле… — Слушай, а у тебя повербанк есть? — спросила вдруг Лалла. — А то у нас сегодня электричество вырубили, а мне телефон хотя бы до следующего утра нужен в рабочем состоянии. — Допустим, есть, — Геннадию, в принципе, не жалко было, и он достал повербанк с проводом из рюкзака и поделился с ней. — Спасибо, только, это… разъём у меня другой, — она усмехнулась, отдала Геннадию провод и достала из сумочки свой собственный, подходивший к её старенькому самсунгу. Прямо за стеклом раздался частый и беспорядочный стук: они проезжали прямо по траве, мимо посадки деревьев возле убогих низеньких сталинок. — И что, прикольно тебе в таких ебенях жить? — без особого интереса и даже без иронии спросил Геннадий. — Или, когда мы все эти круги ада проедем, нам откроется какой-то невообразимо чистый высокотехнологичный райончик? — Да нет, там лучше уже точно не будет, — засмеялась Лалла. — За такими районами тебе в противоположную часть города, там новостройки, метро наземное прям между ними ездит. А тут у нас суровое гетто, Зармь называется. — Зармь? — Геннадий попытался вспомнить, не говорил ли ему когда-нибудь, например, батя такое название. — Ага. Все бошку ломают, почему нас так назвали, а народ даже обидную поговорку придумал: мрази они там все в этой Зарми! — А что, это звучит вполне правдоподобно. — Эй! — Лалла насмешливо толкнула его в бок. — Обзываться без причины не очень хорошо вообще-то! — Я имею в виду скорее то, что в таких трущобах вряд ли смогут получиться хорошие люди. — Да всякие есть, как и везде. Есть хорошие, душевные прямо, которые разделяют с тобой, так сказать, тяжесть бытия, помогают, а есть и скоты откровенные. Но, повторюсь, это везде так. В центре точно такие же бывают. — И тебя, типа, нисколько не угнетает каждый день таскаться в центр, наблюдать там все эти дворцы, чтобы потом всё равно вернуться… вот сюда? — А что, все ведь так делают! Это ведь всё Голубой Город. Да, конечно, если я с кем-то в центре знакомлюсь, они немножко офигевают, когда узнают, где я живу; есть такие предрассудки, будто у нас тут все женщины бедные и глупые… — А тебе не далеко ещё разве до женщины? — ухмыльнулся Геннадий. — Тебе лет-то сколько? — Ну, судя по тому, что ваш классрук сказал, что вы десятый класс, — мы, скорее всего, ровесники. Я летом девятый закончила и пошла в музей сразу. — Так ты сама же только что и подтвердила свой стереотип! — уверенность торжественно вернулась к Геннадию. — Потому что кто уходит после девятого? Те, кто не может потянуть программу старшей школы и кто не может обеспечить себе достойное образование. — Оно у нас везде бесплатное, дурик, ну, кроме частных школ, — Лалла продолжала улыбаться и щуриться, словно её это совершенно не задело. — И вообще, для того, чтобы образовываться, школа необязательна; тот, кто захочет это сделать, везде найдёт пути для этого. Вот что, например, делать мне, если ту область, которая мне интересна, в школах не преподают? — Н-да? Что же, интересно, это такое? — Краеведение. У нас только было что-то такое раз в неделю в четвёртом классе, вроде факультатива, нам за это даже оценки не ставили. — Ну так, может, это потому что это бесполезный предмет? — Геннадий прямо обрадовался, что нашёл очень плодородную почву для спора, на которую можно было бы излить весь накопившийся за день яд, да только на табло трамвая, которое неизвестно как ещё работало, высветилось: «Конечная — Зармь» — и люди стали толкаться, покидая трамвай. — Пойдём, — стащила его с места Лалла; Геннадий расценил это как её капитуляцию. Идти долго им не пришлось: дом Лаллы находился практически сразу у трамвайного кольца, и это была девятиэтажная кирпичная коробка из двух блоков, будто смещённых друг относительно друга. Первое, что заметила Лалла и чему чрезвычайно обрадовалась, — на многих этажах горел свет в окнах. — Всё-таки дали электричество, ура! Геннадий вгляделся в дом: что-то в его внутренней однотипности особенно отталкивало его; словно он уже видел такие дома несколько раз, и это были… — Это общага, что ли? — презрительно поморщился он. — Ну да! — Типа обычная… не студенческая? — Я же сказала, что не учусь нигде, дурик, — Лалла почти по-приятельски похлопала его по спине. — Ну, давай, спасибо, что проводил! — Ага… Давай… — Геннадий постоял немного на месте, пока Лалла не скрылась за тяжёлой металлической входной дверью, и тут же спохватился: ему же надо было ещё теперь возвращаться в гостиницу. Тот трамвай, на котором они приехали, уже сделал круг и укатил; Геннадий нехотя поплёлся к остановке ждать следующего.***
Между тем Ульяна и Игорь, сойдя с поезда на Казанском вокзале, домчали до Курской — там Игорь нашёл каких-то челиков, у которых можно было разместиться на ночь, и жили они в каком-то невзрачном светло-кирпичном доме, походившем больше на сборище коммуналок, со старым советским продуктовым на первом этаже. Челики эти, две девушки и один пацан, тоже собирались сегодня на Twenty One Pilots, так что с Курской они отчалили уже все вместе, компанией — к станции метро Сокол, где едва не потеряли друг друга и не отдавили себе ноги в длиннющей очереди в Sokol Music Hall, скованной ментовскими ограждениями, нагло протиснулись как можно ближе к сцене и, закинувшись энергетиками из бара, ушли в полный отрыв. В таком состоянии Игорь, наверное, никогда ещё Ульяну не видел: она билась в экстазе, орала так, что впору было сорвать связки, кидалась ему на шею, один раз грохнулась в слэме — благо, Игорь её быстренько поднял, но вот очки свои она, кажется, сломала, однако не было похоже, чтобы её это сильно расстроило. Игорь сам ни одной песни, кроме «Stressed Out», не знал, но как-то тоже заразился энергетикой от перевозбуждённой толпы и отпустил всякий контроль над собой; здесь был, вероятно, самый явственный запах запретной свободы, который он ощущал когда-либо в жизни. Когда Тайлер с Джошем покинули сцену, Ульяна упала обессиленно в объятья Игоря. — Ты как, Шиш? — он убрал с лица её длинные растрепавшиеся волосы, приклеившиеся к вспотевшим щекам. Ульяна только глупенько улыбнулась и поцеловала его — по-настоящему, в губы, хотя такое было у них уже не один раз. — А что, всё закончилось уже? — Игорь заметил краем глаза пару человек, которые стали протискиваться к выходу. — Нет, ты что! Сейчас должны быть ещё «Trees» и «Goner»! — Ульяна снова повернулась к сцене, с сиянием надежды в больших глазах. Минуты шли, публика захлопала ритмично в ладоши под выкрики «На бис!» и «Выходи!», а сцена всё так же продолжала оставаться пустой, но все как будто решили, что это было специально для нагнетания саспенса, что нужно было попробовать кричать ещё громче. Просторный зал заполнился гулом; у Ульяны на несколько секунд заложило уши, а к горлу подступила тревога. Почему-то ей вспомнилось нехорошее предчувствие, что сразило её сегодня утром, и она вдруг поняла, что надо идти. Задние ряды танцпола тоже начали оттекать к выходу, минуя визжавших и на что-то ещё надеявшихся людей. — Пойдём, — Ульяна крепко схватила Игоря за руку, и они тоже стали пробираться назад сквозь страшную духоту и давку. Каждая минута казалось вечностью, все люди вокруг слились в одно тёмное пятно, перетекающее из стороны в сторону. Не надев даже пуховик, отвоёванный в гардеробе, Ульяна кинулась к распахнутой двери, на свежий холодный воздух. За ней выбежал Игорь и всё-таки накинул ей пуховик на плечи: — Всё нормально? — Я… не знаю… — Ульяна задышала очень тяжело. — Мне вдруг стало как-то тревожно… — Ничего, ничего, — Игорь, всё ещё придерживая её, повёл её вверх по Балтийской улице. — Сейчас в Маке воду возьмём. Однако, доковыляв до двери Мака, они в исступлении остановились. На ней был наклеен листок с надписью, которую Ульяна не смогла различить и попросила прочитать Игоря. — Тут написано… Sokol Music Hall заминирован.
