#11 // Голубой Город–2
3 декабря 2025 г., 16:00
23 октября 2016
Ульяна проснулась на матрасе в квартире на Курской. Было уже светло; голова её вся гудела и раскалывалась, и она, медленно ворочаясь, попыталась вспомнить, что происходило ночью. После того злосчастного листка она завизжала и заплакала, вцепившись в Игоря, но её быстро отпустило, и инстинкт самосохранения, до этого взлетевший до критического уровня, упал до предельно низкого значения. Кое-как они созвонились и пересеклись с приютившими их челиками и пошли с ними пешком аж до самого Китай-города, где пацан, будучи совершеннолетним, купил всем алкашки, и они ещё очень долго бродили по центру Москвы, всё ещё шумному и оживлённому, горланили песни, спотыкались об неровную плитку и чуть не сели в какой-то ночной автобус, который успел довезти их только до Балчуга. Под чёрным небом светился Кремль, уродливый Пётр I смотрел жадно на запад, на пути всё время вставали какие-то строительные леса и ограждения… Игорь, лежавший на матрасе рядом, услышал копошение Ульяны и развернулся к ней. — Ну что, Шиш? — усмехнулся он. — Ой… доброе утро… — она лениво потянулась. — Всё ок, я только что в Инете прочитал, что это ложная тревога была. Не было там никакой бомбы. — Н-да уж… Шутники хреновы… — Ульяна протёрла глаза и приподнялась. — Так. Наверное, нам нужно будет сегодня вернуться в Голубоград. И лучше приткнуться к Назарычу и прочим. — Ага, и что скажем? Что передумали и решили посозерцать красоты Голубого Города, которые сто раз уже видели? Мне Еля фотки скидывала, они там в такой ссаной гостинче живут, ой… — Эй, это вообще-то гостинча моих родаков! — засмеялась Ульяна и сразу же посерьёзнела. — Я просто правда стремаюсь, что они между собой что-то там говорить будут. Ну, родаки с Назарычем. Так что лучше вернуться. И, да, про очки надо тоже что-нибудь придумать… Игорь покачал головой с нескрываемым недоумением. И как только ей удавалось даже в таком состоянии думать о насущном и помнить, где, кому и что она соврала?..***
Рано утром Потёмкин сумел вытащить Леденцова на улицу: Шваб с Лихтштайнером собирались походить по старым кварталам Голубого Города и пригласили их присоединиться. Туда они поехали на трамвае; Леденцов впервые видел и тем более пробовал такой вид транспорта, и ему было немного страшно: вдруг случится какая-нибудь неполадка с электричеством и он остановится. Он забился нерешительно в самый его конец, не осмелившись даже занять какое-нибудь сиденье, хотя людей в честь воскресного утра было очень немного, — и вдруг заметил, что в конце трамвая самые большие и просторные окна, через которые можно смотреть и на левую, и на правую, и на центральную сторону дороги. После этого его тем более теперь было не усадить: он остался стоять и наблюдать, как уносились вдаль помпезные здания университета, добротные сталинские домики, засаженные деревьями, высокие чугунные ворота какого-то парка в россыпи оранжевых листьев. Трамвай ехал в основном на север, но в один момент на развилке повернул плавно к западу, тарахтя и раскачиваясь сильнее обычного. Здесь как раз начинался тот район, который нужен был немцам. Они сошли и по коротенькому переулку попали на соседнюю, параллельную трамвайной линии улицу; она вся была в старых низеньких деревянных домиках, некоторые из которых склонились так низко над землёй, что доставали до неё окнами. Асфальт тут был неровный, серый и мёрзлый, а на некоторых участках пропадал совсем, сменяясь узкой протоптанной дорожкой. Вдоль по пути вились веточки физалиса с оранжевыми луковичками, а на дома наваливалась и свешивалась с них чёрная смородина на бледно-красных черешках, иногда залезая даже на провода, натянутые между фонарными столбами. В узорчатые окна выглядывали котики и простенькие домашние растения. Шваб самозабвенно вещал про то, что им нужно особое внимание уделять так называемым засыпанным домам — тем, у которых окна впиваются в землю или вообще лежат частично под ней. Это, по словам их знакомого тульского исследователя, могло служить свидетельством ядерной войны в начале XIX века. — А разве до наших краёв мог этот взрыв докатиться? — спросил Потёмкин. — Так их могло быть несколько, — предположил Лихтштайнер. — Даже в самой Туле есть свидетельства какого-то катаклизма в десятые годы и точно задокументированный пожар в 34-ом. — Хм, а я сейчас вспомнил… В Перми вроде тоже был большой пожар в это время, нам в школе рассказывали. В сороковом или в сорок первом… А может, в сорок втором… — Вот! Пермь ведь, считай, совсем рядом. Тут обязательно должны быть какие-нибудь свидетельства. Леденцов их давно не слушал: он рассматривал наличники, стараясь особо не задерживаться и поспевать за остальными, но возле одного дома он вдруг остановился — буквально застыл. Окошки этого тёмно-бирюзового дома находились так низко, что можно было бы наступить на подоконник, а треугольное навершие было прямо на уровне глаз; от его центра отходил белый симметричный узор как будто из двух плавных треугольников, которых одной гранью почти прислонили друг другу, а противоположный ей угол разомкнули и отогнули немного в стороны. От грани в обе стороны отходило по два кружка: первый побольше, второй поменьше. Рука Леденцова как-то инстинктивно потянулась к узору, как вдруг сбоку от него возник Шваб. — Интэрэссант? — он вальяжно улыбнулся и прищурился. Леденцов тут же одёрнул руку. — Это… просто… — растерялся он, потупив взгляд вниз. — В Белореченом такие были… узор, я имею в виду, такой… — Н-да? Вас ист Белореченое? — Что? — Леденцов, так ни слова по-немецки и не запомнивший, испуганно глянул на него. — Что это такое, где находится? — А, это… село. Моё. — Да? А оно далеко? — Там, — Леденцов махнул куда-то головой, не будучи уверенным вообще в том, что показывает правильно, — на другом берегу водохранилища… Ты знаешь, где Капово? — Как же, все теперь знают! — Вот это севернее Капово. — Ага, — Шваб о чём-то задумался и оглянулся на соседние домики. — О, смотри! На том такие же! Через один дом впереди действительно виднелся домик с такими же почти наличниками, только бледно-коричневый. — Интэрэссант, — Шваб продолжал какую-то внутреннюю комбинацию мыслей, как вдруг заметил в окне, возле которого они стояли, какое-то движение за занавеской. — А, так он даже жилой! В таком случае, можно сразу узнать! Пойдём! Он потащил было Леденцова к деревянной двери в сени дома, но тот сразу же вырвался. — Ты что, ты ведь не будешь заходить в незнакомый дом?! — Да я только спросить, — Шваб настойчиво застучал по металлическому ящику для писем. Леденцов, не помня себя от страха, отбежал подальше вперёд. Как ни странно, Швабу скоро открыли — какая-то недовольная тётка в платке. — Добрый день, — начал он, чеканя каждое слово, будто в давно заготовленной и отрепетированной речи. — Меня зовут Родион, я из местного краеведческого кружка. Не могли бы вы поделиться с нами какой-нибудь информацией о вашем доме? — Мальчик, ты больной? Какой ещё информацией? — Ну, что-нибудь из его истории. Когда и кем был построен, как вам достался, а особенно нас интересуют его наличники, вы не знаете, где и у кого, например, их заказывали? — Нет, извините, я купила его в прошлом году и такими деталями не интересовалась! — грозно выпалила женщина и захлопнула дверь перед Швабом. Тот непринуждённо вздохнул и потопал дальше к Леденцову, у которого, кажется, даже его смуглая кожа побледнела от страха. — Что за люди… — засмеялся беззаботно Шваб. — Живут — и сами не знают, где живут…***
За воротами стадиона было подозрительно тихо и безлюдно: ничто не говорило о том, что скоро тут состоится матч по волейболу. Только пара бегунов, старательно разогревая своё тело в лёгкой спортивной одежде, мелькали среди полуголых деревьев и потрескавшихся статуй спортсменов. Мила, Марат и Пионтковский шли мимо большого футбольного поля с многоярусными сиденьями, и на нём тоже не было ни души. Впрочем, погода сегодня была точно не для уличных спортивных игр: хоть и солнечно, а всё-таки уже морозно. В гостинице вон даже отопление врубили. — Сейчас придём, — в который раз повторил Марат, запетлявший уже своих одноклассников по территории стадиона, аки Иван Сусанин. — Во, вот оно! — указал он далеко вперёд, на двухэтажное кирпичное здание, вытянутое в ширину. Внутри оказалось так же прохладно и тихо. Светили редкие лампы бледно-голубого цвета, вокруг были только глухие закрытые двери, стеклянные стенды с кубками и флаги России на стенах. Будто в каком-то тревожно-лиминальном пространстве. — Что-то как-то непохоже, что тут сегодня игра планируется, — усмехнулась Мила, и голос её прокатился эхом по фойе. — Сейчас все подтянутся, — подмигнул Марат. — Зато нам достанутся самые топовые места, потому что мы пришли самые первые. Как раз будет очень хорошо видно… всех игроков… — На что ты намекаешь? — Мила прикинулась дурочкой. Пионтковский забродил от скуки по пустому этажу. — Да ладно, Мил, ты ж сама лучше меня знаешь, что я про Женька. Считай, что я чуть-чуть поспособствую тому, ну, чтобы… вы были вместе. — Да, наверное, нужно было сразу тебе признаться, и мы вместе что-нибудь ещё раньше и лучше придумали бы. — Ну да. Не пришлось бы в лошадиную секцию идти! — Ладно, мне там даже почти понравилось… — Мила мечтательно задрала голову. — Мне нравится вообще любое занятие, если с его помощью я могу хотя бы ненадолго побыть с Кимом. — Хреново, наверное, только, что он почти всегда с Лолой? — Ой, да ну эту Лолу… Этой сучке просто повезло, что ей один из самых красивых парней школы достался, но я более чем уверена, что у них ничего серьёзного нет. И вообще, ей должно быть стыдно таскаться за ним всюду, ни на минуту его не отпуская! Тут одна из дверей рядом с Милой, которую она считала запертой, вдруг открылась, и из-за неё послышался знакомый бархатный голос: — А может, это тебе должно быть стыдно? Мила испуганно перевела туда взгляд: из-за двери вышел Ким, а за ним, разумеется, его верная спутница Лола. — А… вы что тут… делаете? — растерянно проговорила Мила. Может, Ким просто пришёл раньше на… что-то типа разминки? Но почему тогда он был один из всей команды, да ещё и всё ещё в синем полупальто? — Думаю, нам скорее нужно выяснить, что ты здесь делаешь, — хмыкнула Лола. — А я… что… что я, не могу прийти на игру поболеть? Тут Марат откашлялся и решил признаться: — Да нет никакой игры, Мил. Единственная игра тут — это та, которую ты ведёшь уже несколько месяцев. — Марат! Как это понимать?! — Я давно заметила, что ты как будто пытаешься встать между мной и Женей, — продолжала Лола, грозно сдвинув длинные чёрные брови. — И сначала я искала даже тебе оправдания, мол, что ты просто одноклассница и подружка Марата и Саши, вот и проводишь с ними время, а мы случайно пересекаемся… Но теперь всё стало на свои места! — Нам Марат рассказал, в чём на самом деле была твоя цель, — проговорил Ким без осуждения, скорее, как-то расстроенно. — И ты должна понять, что это было очень паршиво: влезать в отношения людей, которых толком не знаешь, считать себя как будто более достойной, следить, обманывать… — Ты просто завидовала нашему с Женей счастью! — прикрикнула Лола, и Ким тут же нежно приобнял её, специально на глазах у Милы, которая стояла всё ещё парализованная, боясь осознавать, что в данную минуту рушился весь её мир. — Не надо, Лола, она не стоит того, чтобы на неё срываться… и вообще говорить с ней. Мила почувствовала, как нижние веки её начали дрожать и слезиться, а слова еле-еле извлекались из гортани. — Марат… — оглянулась она на него в глупой и бесплодной надежде найти там какую-то поддержку. — Но это же бред… Я ничего такого не… Почему вы вообще ему поверили? — Так мы слышали весь ваш разговор сейчас, — закатила глаза Лола. — Хорошо! — плаксиво рявкнула Мила. — Да, я действительно люблю Женю, но в моих действиях не было ничего такого, за что меня сейчас надо было бы… Я ничего не подстраивала и не вмешивалась! — Ты уверена? — позади неё возник вдруг Пионтковский, и она отскочила инстинктивно вперёд. — Ты всю весну морочила нам с Маратом голову, выдумывая поводы, лишь бы оказаться у него на участке вместе с нашей компанией! — Мил, серьёзно, давай уже честно, — попросил устало Марат. — Ты сама мне сказала. Что и поступление в спортшколу, и поездки ко мне, и твоё внезапное желание вступить в команду к Гене — это всё части твоего плана. — По разрушению нашего счастья, — добавила Лола. — Иной формулировки не приемлю. Мила застыла, не зная, куда ей деться и что делать. С трёх сторон её окружили те, кого она ещё несколько минут назад считала приятелями (ну, кроме Лолы, конечно же), и она, не сдерживая уже слёз, прорвалась через них к выходу из спорткомплекса. — Ну, всё, — заявил Марат, потерев ладони. — Справедливость восторжествовала. — Так ей и надо, — буркнула Лола. — Слушайте, — предложил Пионтковский, — раз уж вы всё равно в ГГ приехали, может, отдохнём нормально? А Милу эту забудем, как страшный сон.***
— Я ведь говорил тебе, чтобы ты не прислонялся так близко! — отчитывал Потёмкин Леденцова, словно нашкодившего ребёнка, по пути в номер, пока тот шарахался от него к другой стороне узкого коридора, но Потёмкин всё равно догонял его. — Да нет там ничего! — Как это нет! Вся штанина в пыли и ошмётках краски! Леденцов первым добежал до двери и, открыв её, резко уселся на пуфик возле неё, под крючками для верхней одежды, и закрыл голову руками, будто этот жест гарантировал ему какую-то безопасность. Потёмкин успел заскочить в номер, пока дверь ещё не закрылась, и сразу по привычке стал разуваться и снимать пальто. Причина их маленькой ссоры была, в общем-то, незначительна: на обратном пути Леденцов снова пошёл в конец трамвая и простоял там, почти впечатавшись в стену, из-за чего испачкал сзади брючки. — Так! — заявил требовательно Потёмкин, поправив снизу свой зелёный свитер и уперев руки в мягкие бочка. — Снимай штаны! Я сейчас застираю. Леденцов медленно поднял голову; не будь на нём очков, было бы видно, как сильно расширились его глаза, а если бы ещё его кожа была посветлее, то она, наверное, залилась бы красным. — Что? — нетерпеливо выпалил Потёмкин. — Вадим, ну это как-то… — Леденцов прикусил нижнюю губу. — Это совсем уже неприлично. — Неприлично — это не следить за своей гигиеной, — Потёмкин, и не думавший от него отставать, уселся рядом. — Тебе что, всё равно, чистая у тебя одежда или нет? А купаешься ты как часто вообще? — Если это намёк на то, что от меня смердит, будто я неделю прожил на помойке, так и скажи, — резко отвернулся от него Леденцов. — Не буду я так говорить! Это слишком грубо. Ну, слушай, — он перешёл снова на нежный вкрадчивый тон, которым обычно говорил с Леденцовым, — тут, по-моему, где-то должна быть прачка, давай я туда лучше твои брюки сдам, а? А тебе сейчас ванную наберу, хочешь? Посидишь, отмокнешь, отдохнёшь, это ж наслаждение какое! Там гель с шампунем в пакетиках в шкафчике, я сейчас покажу тебе… Если хочешь, можешь и Данькин комплект взять, если вдруг мало будет. — Что опять за намёки, — пробурчал Леденцов. — Да нет, я имею в виду… туда же не очень большой объём кладут, мне вот, например, на волосы еле хватает! И вообще, запомни, — Потёмкин положил ему руку на плечо, — всё, что я тебе говорю и делаю, — это только из самых добрых побуждений! Мне просто очень хочется, чтобы у тебя всё было самое хорошенькое и самое чистенькое. Леденцов чуть-чуть подразвернул к нему голову и всё ещё с надутыми губками проговорил: — Ну, ладно… Давай. — Вот, правильно! — Потёмкин весело поднялся и поспешил в ванную. …Вскоре всё было готово, и он сел, отвернувшись к окну, чтобы Леденцов спокойно разделся и оставил свою одежду на кровати. Когда дверь ванной щёлкнула, Потёмкин тут же встал, сложил аккуратненько брюки Леденцова и отправился искать прачечную. Впрочем, ему оказалось достаточно всего лишь одного похода к ресепшену, где брюки сразу забрали и пообещали постирать к вечеру. Потёмкин решил тогда зайти ещё в ресторан и взять что-нибудь себе и Леденцову в номер; по пути он краем глаза заметил Милу, забившуюся в самый угол фойе, и еле преодолел желание подойти к ней: всё-таки близко они не общались, и он вряд ли мог как-то успокоить и поддержать её. Зато в ресторане за одним из столиков он нашёл Настю — вот у кого получилось бы это сделать лучше всего. — Настюш! — Потёмкин оторвал её от созерцания остатков кофе на дне кружки. — А, Вадим, привет, — она будто через силу улыбнулась. — Слушай, там в фойе… это… — Кропоткин? — испуганно спросила она. — Нет, не Кропоткин… — Потёмкин и не понял, почему она предположила, что это мог быть он. — Там Мила, и, по-моему… ей очень плохо… она плачет, кажется. — Как, Мила? Она же с пацанами на игре должна быть… — Настя тут же засобиралась прочь из ресторана. — Сейчас я схожу к ней…***
Настю несколько опередил, однако, один из работников ресепшена, метнувшийся к кулеру за водой и предложивший её Миле. Та, сидевшая в кресле, поджав ноги, медленно подняла лицо с размазанной тушью. Он присел перед ней на колено, и она нехотя взяла стакан из его рук. Работник был молодым парнем с густыми каштановыми волосами, точёными чертами лица и прямым носом, в накрахмаленной рубашке с чёрной жилеткой, и на золотом бейджике его было написано имя: Алексей. — Спасибо, — сглотнула нервно Мила. — Могу я поинтересоваться, что так расстроило прекрасную даму? — спросил он с некоторым переживанием в глазах. — Не думаю, что вам будет интересно выслушивать подробности моей личной жизни, — она неуклюже растёрла руками тушь. — Воля ваша, но я вполне могу сейчас побыть вашим психологом или хотя бы просто жилеткой для ваших слёз. — Да что, — Мила махнула рукой. — Если вкратце, то человек, в которого я была влюблена, оказался мерзавцем. Мне было так страшно ему признаться… А он узнал всё через третьих лиц и подставил меня, чуть не обматерил, просто за то, что я люблю его! Я почти год к нему подбиралась, я ради него на конный спорт пошла, чтобы с ним в одну спортивную школу ходить, старалась узнать его поближе, старалась понравиться… И вот стоило мне нашему общему другу сказать, что я влюблена, так он растрепал это всем, и они решили коллективно меня унизить! — Как жаль, — Алексей расстроенно поднял брови. — Скажите, а вам понравилось… ну, заниматься конным спортом? — По-моему, вы вообще не слушаете, что я вам рассказываю!.. Да я из-за него теперь ходить туда вообще не смогу! — Было бы глупо из-за какого-то паршивого мальчишки бросать то, что вам нравится. Просто, знаете, я когда был на практике во Франции, у нас как раз отель находился близ стадиона для скачек. И это, я вам скажу, весьма аристократичное и почётное занятие; там были, вероятно, самые статные девушки, что я когда-либо видел… — Алексей наклонил немного голову, стараясь посмотреть на Милу сбоку. — А у вас, кстати, очень аристократичный профиль. — Да ну, — Мила шмыгнула носом, выдавив из себя лёгкую улыбку. — Я не обманываю. Знаете, я с большой радостью бы посетил, например, какое-нибудь из ваших соревнований или тренировок — и смотрел бы там только на вас. Прежде чем изумлённая Мила успела что-то ответить, к ним подбежала перепуганная Настя. — Милк! Что с тобой? — она умудрилась как-то уместиться с ней в одном кресле и обнять её. — Мне Вадим сказал, ты тут сидишь сама не своя… — Да там… произошло кое-что… — Значит, вы — Мила, — Алексей поднялся с пола. — Д-да… — Мила отцепилась от Насти и вернула ему стакан. — Вы… спасибо. — Не смею вам мешать, — он театрально поклонился и направился обратно к ресепшену. — Это кто? — вытаращила глаза Настя. — Да так, подошёл узнать, что у меня стряслось, — Мила вытерла остатки слёз с лица. — Короче. Этот гадина Марат всё придумал; никакой игры сегодня не было и не должно было быть, а он вместо этого завёл меня на стадион, заставил пооткровенничать про Кима, и тут — что ты думаешь? Нарисовался сам Ким, естественно, с Лолой! И давай они меня все хуями крыть, там ещё Пионт был, короче… — Вот подонки! — И не говори, Насть; я же ему чисто по-дружески рассказала, а он… — Ну и выкинь ты их всех из головы! Давно было понятно, что у них вся компашка там гнилая. — А, девушки, — к ним подошла с ресепшена какая-то женщина в джинсовом комбинезоне и с фотоаппаратом на груди. — Я вас не отвлеку? Мы просто делаем сегодня промо-снимки для гостиницы, а модель наша заболела; может, вы хотели бы её заменить? Я вас проинструктирую, если что, как там встать, то, сё… — Да у меня, боюсь, видок неподходящий, — грустно улыбнулась Мила. — Да сиди ты, — оттолкнула её Настя. — Сейчас мы всё подправим! — Конечно, мы сейчас сделаем вам макияж, наряды подберём! Нам вас молодой человек с ресепшена порекомендовал, сказал, вы очень фотогеничны. Да я и сама это вижу. — Давай, Милк! — Настя восторженно стащила её с кресла. — Слушайте, а можно я ещё и свою косметику принесу? Я мигом! Она, оставив Милу на девушку-фотографа, побежала на третий этаж. По пути набрала Кропоткину: как раз приближался час дня, и надо было бы его предупредить, чтобы он не приходил. На самом деле, Настя с утра внутренне желала и молилась, чтобы их встреча всё-таки не состоялась: она снова совсем не была к ней готова. — Дань, привет… Слушай, ты не приходи сегодня, у меня ебучий случай, правда… Да не кричи ты! Да пацаны наши, дебилы, Милку обидели, мне с ней быть надо, она вся, это, разбитая вообще сидит. Ну давай завтра! Да я не избегаю тебя, Дань, правда, всё, я попозже напишу, во сколько! — она нервно выключила телефон. — Идиот, господи, как он меня достал! Зайдя в номер, Настя вдруг остолбенела от открывшейся перед ней картиной: Еля в одном нижнем белье, белом с кружевами, в такой же кружевной маске на лице, в ободке с пушистыми кошачьими ушками сидела на кровати, поставив на тумбочку штатив с телефоном. — Ой! — она опустила маску с носа и обернулась. — Насть, тебе чего надо? — Да я… так, взять кое-что, — она отыскала свою дорожную сумку и стала копаться в ней в поисках косметички. — А… кому это так повезло, что ты ему фотки делаешь? — Подписчикам, — Еля показала Насте стопку листов с, видимо, их никами. — Я тут по вечерам стримы веду, ну, аниме смотрю, в игрульки играю, а поскольку сейчас не могу, то вот, решила сигны за донаты поделать… — Воу, прикольно, — засмеялась Настя. — Мы с Милкой сейчас тоже фоткаться пойдём. — А-а, удачки тогда!***
Прикосновения тёплой воды ощущались чрезмерно тяжёлыми и давящими. Леденцову правда очень не нравилось купаться, и он с трудом заставлял себя делать это хотя бы раз в неделю. Раньше могло быть чаще, но психушка нормализовала ему именно такой график, и с тех пор он из него почти не выбивался. Триста раз он пожалел уже, что в гостинице не было губок и что Потёмкин не сказал ему, что их нужно взять. Хотя Потёмкину, наверное, приятно было мыться руками: водить ими по мягонькому, пухленькому телу — одно удовольствие. Это Леденцов вынужден был проводить пальцами по выступающим костям (и потом морщиться и стонать оттого, что слишком сильно надавил на них), по зарослям волос везде, где только можно, а вдобавок ещё и по шрамам, которые уже, конечно, побелели, но всё равно приподнимались над кожей, и так теперь должно было оставаться всегда: они же не из эпителия. Противно. Еле-еле Леденцов завершил эту экзекуцию, и только фактура мягких гостиничных полотенец показалась ему более-менее приятной. А ещё стало невыносимо жарко. Он надеялся, что в самой комнате будет прохладнее, но сегодня врубили отопление на самую одуревшую мощность, так ещё и солнце как раз перешло на ту сторону неба, что была видна из номера. Леденцову чуть не поплохело; он быстро надел очки, чтобы не было так светло, а на тело натянул только трусы и футболку: от большего количества одежды он бы здесь к чертям сварился. Надо было бы приоткрыть окно, а у него голова была сырая, а включать фен он не решался, так как от этого стало бы ещё жарче. Но, поразмыслив немного о том, какой сенсорный кошмар ему быстрее перетерпеть, всё-таки пошёл обратно в ванную сушиться. Фен там был привинчен к стене, и утащить его в комнату было, к сожалению, невозможно. Несколько мучительных минут ещё более жаркого воздуха и оглушительного шума — и Леденцов вернул фен на место и, совсем обессиленный, вырвался в комнату. — Сежк, ты всё? Леденцов застыл на месте. У стола возился Потёмкин, расставляя пластиковые коробочки с едой и приборы; видимо, из-за фена не было слышно, как он зашёл. Он тоже глянул на Леденцова и как-то немного нахально улыбнулся, пока тот не вспомнил, что стоит, чёрт возьми, без штанов. А идти за ними было к самой дальней кровати у окна, а значит, по-любому прямо мимо Потёмкина. — Ты чего? — Я… — Леденцов попятился исступлённо к ближайшей кровати и сел, поставив ноги как можно ближе и понадеявшись каким-то образом прикрыть их руками. — Я, это… просто… жарко… — Да, топят сегодня прямо сильно, — Потёмкин отошёл к батарее, которая, конечно же, находилась прямо около кровати Леденцова, и стал искать, можно ли там подкрутить отопление поменьше. — Может, окно открыть? — Д-да… наверное… В комнату проник наконец холодный воздух, а Потёмкин, окончательно, похоже, обнаглев, подошёл и присел вплотную к Леденцову. У того душа совсем в пятки улизнула. — Ну чего ты как неживой, Сежк? — он наклонился, попытавшись заглянуть ему в опущенное лицо. — Стесняешься, что ли? — с губ его не сходила улыбка, а Леденцов совсем уже растерялся, нужно ли ему было что-то отвечать и если да, то что именно. — А чего тебе стесняться? Смотри, какой ты теперь чистенький и хорошенький! — Потёмкин одну ладонь положил на вспотевшую руку Леденцова, которую он держал повыше колена, а другую — на плечо. — Правда ведь, легче стало? — Нет. — Нет? А почему? — Потёмкин прямо расстроился, и Леденцову от этого стало ещё больше стыдно. — Да нет, это я просто… не люблю это дело, как-то это тяжело… знаешь… я, наверное, лучше всё-таки оденусь. — Ну хорошо! — Потёмкин снова повеселел и отпустил его. — А потом — сразу за стол! Потёмкин заглянул в ванную, дабы помыть руки, а Леденцов, на тело которого резко снизошло облегчение, кинулся к своей кровати за штанами.***
Геннадий был в номере совершенно один и, пользуясь случаем, менял перевязку на руке. Да, эта странная сухость, напоминавшая треснувший лист, всё ещё не прошла, и каждое утро и вечер вода разрывала тонкий слой больной кожи, вызывая колкую боль. Не то чтобы это было нечто нестерпимое, но дискомфорт доставляло. Геннадий был ещё и не совсем уверен, откуда это у него взялось и как скоро пройдёт, но визит к врачу отчего-то оттягивал. Сняв изляпанную кровью вату, он обратился к аптечке, что взял с собой, но оставшегося отрезка уже явно не хватало, чтобы полноценно прикрыть поражённый участок. Геннадий вспомнил, что в рюкзаке, который он таскал на прогулки в город, у него среди прочих предметов первой необходимости лежали пластыри (батя в рамках своего пособия по становлению настоящим мужиком приучил его брать с собой всё, что только могло пригодиться в дороге, чтобы быть готовым ко всему). Он расстегнул кармашек рюкзака и замер в недоумении. Повербанк! — Чёрт, это эта сучка утащила, что ли?! — аж вслух выпалил Геннадий. Все планы на день разом рухнули. Нужно было срочно ехать в центр, в музей и допытывать Лаллу. И как она смогла так ловко уболтать его… Не дай бог она не взяла его с собой и оставила в своей Зарми: второй раз оказываться в этой дыре, хоть и при дневном свете, Геннадий не имел никакого желания. Наплевав на санитарные нормы и оставив прежнюю вату с бинтом на руке, он отправился ловить транспорт до центра. У исторического музея было так много народу, что Геннадий еле протиснулся ко входу. Сегодня было воскресенье, и сюда, кажется, решили согнать всю малышню из школ Голубого Города. Внутри стоял невыносимый шум из противных детских голосов, и Геннадий силился различить среди их цветных шапок хоть кого-нибудь из работников музея. Наконец он не придумал ничего лучше, кроме как встать в очередь в кассу вместе с учителями. Там он потерял ещё минут двадцать — и только тогда спросил у кассирши, где ему найти Лаллу Тарханову. — Тьфу, как ты только за этим? — рассердилась кассирша, некрасивая очкастая дама в возрасте. — Нет её сегодня, выходная! Давай, пропускай других! В голове Геннадия не осталось цензурных выражений. Мало того что эта баба ему ни с того ни с сего стала «тыкать», так ещё и ему, получается, всё-таки нужно было снова переться в Зармь! Потолкавшись с неугомонной школотой, он снова оказался на улице. Теперь надо было сообразить, где останавливался трамвай… — Извините, — окликнул он проходившую мимо женщину, которая, судя по виду, не очень-то куда-то торопилась, — а как мне лучше доехать до Зарми? — Так вон там метро, — она показала вперёд. — Туда спускайся, Зармь — конечная. — Отлично, спасибо! — Геннадий немного приободрился: наконец-то более-менее человеческий вид транспорта! Павильон станции Театральная, куда зашёл Геннадий, несколько выделялся среди прочих построек, будучи аккуратным застеклённым цилиндром, однако внутреннее оформление станции напоминало о том, что ветка эта строилась ещё при СССР: коричнево-бежевый мраморный пол, громоздкие люстры, золотой шрифт с засечками. Поезда здесь ходили, конечно, ещё старые, списанные из Москвы или хотя бы Нижнего Новгорода, с неудобными твёрдыми сидушками и нулевой звукоизоляцией. Станции находились далековато друг от друга, но проехать их получилось всё равно быстрее: уже через две остановки с хрестоматийными названиями Курчатовская и Профсоюзная объявили Зармь — ещё и как-то странно, с мягкой «р», хотя от Лаллы Геннадий слышал только с твёрдой. Уважаемые пассажиры, поезд прибыл на конечную станцию, просьба освободить вагоны… Эта станция была уже полаконичней: стены тоннелей грязно-золотого цвета с редкими барельефами на сельскохозяйственную тематику, тёмный пол, деревянные лакированные скамеечки со спинками, а снаружи — как будто обычный подземный переход, только застеклённый и с буквой «М». Впрочем, Геннадия это интересовало мало, и его внимание тут же привлекло совершенно другое: трамвайная линия отсюда тянулась, кажется, ещё очень далеко в обе стороны. Применив свои блестящие знания географии и сообразив по Солнцу, где находится восток, Геннадий направился туда, с каждым шагом понимая, как сильно лоханулся. Станция стояла, видимо, у самого начала района Зармь, а общага Лаллы была в самом конце. Он так разозлился, что прошёл всё это расстояние пешком, надеясь, что ходьба поможет согнать стресс, но его уровень тут же восстанавливали проносившиеся мимо убогие пейзажи хрущёвок, стихийных рынков, медленных бабулек и неаккуратных водителей, так и выскакивавших бесцеремонно из глубины дворов на главную магистраль. Наконец он добрался до общежития. Там, собрав все яйца в кулак, он преодолел тяжёлую железную дверь и пошёл к будке охранника. Охранником оказалась женщина. — Извините, — наклонился он к окошку. — Мне бы… ну… одну из ваших постояльцев… Лаллу Тарханову. Я не знаю, правда, в какой именно комнате она живёт… — Что, жених? — усмехнулась охранница. — Ага, да упаси господи! — Геннадий чуть не отскочил назад. — Ну так… Может, можно её как-то позвать? — Может, и можно, — охранница лениво откинулась на спинку своего стула. — Ну? — Геннадий скрывал своё негодование как только мог. Почему это превращалось, чёрт возьми, в целый квест — просто забрать у какой-то наглой девчонки свой повербанк?! Охранница посидела, насмешливо осматривая Геннадия с ног до головы, а потом наконец закричала проходившей за турникетом уборщице: — Люськ! Ты на третий этаж сейчас пойдёшь? — Ага! — Ты на втором к Лаллочке загляни, скажи, её тут кавалер какой-то ждёт! — А-а, щас! — Спасибо, — презрительно выдавил из себя Геннадий и отошёл к стене. Через несколько минут чертовка эта всё-таки явилась — в том же длинном лёгком пуховике, что и вчера, с небрежной гулькой из волос и в не полностью застёгнутых сапогах. — О, Гена, — она изобразила, будто очень удивлена, что он здесь появился. — Пойдём выйдем, — он кивнул в сторону двери. — Выходите, секретничайте на здоровье! — крикнула им вслед охранница. Она отвела его за здание общаги, во двор, и закурила сигарету. Чёрт возьми, так она ещё и курит. Впрочем, неудивительно: наблюдая такую серую действительность вокруг, человек заимеет все зависимости, какие только можно, лишь бы отвлечься от неё. — Слушай, давай без лишних слов: возвращай повербанк, — сказал Геннадий. — М-м, а ты неплохо вжился в роль типичного жителя Зарми! Говоришь, прямо как гопник. — Так, не уходи от ответа! Я знаю, что это ты его вчера захапала. — Ну да, захапала, ну и что? — бесстыже глянула она на него. — Ты себе ещё купишь. А у нас тут свет часто вырубают, мне он нужнее. — Хреновые у тебя способы восстановления социальной справедливости. — Какая есть, — пожала плечами Лалла. — Кстати, а ты с кем поцапался? — В смысле? — В коромысле, чего рука в крови у тебя? — Да не твоё дело. — Дай глянуть. — А ты что, медик? — Дурик, я тебе вчера сказала, что не учусь нигде, — она схватила его бесцеремонно за руку и с лёгкостью стащила повязку, которая держалась уже только на добром слове. — Эй, мне её ещё обратно надевать. — Да не ссы, сейчас новую купим тебе, — Лалла продолжила курить и всматриваться в кровавые насечки на иссушённой коже Геннадия. Кто-то вынес постиранное бельё на балкон и стал вешать на прищепки, а этажом выше открыли окно, и из него на весь двор заиграл какой-то грустный русский рэп, как нельзя лучше подходивший для описания Зарми: «На районе множится нищета, и тают очертания осени за силуэтами наших общаг, я дико превращаюсь в овощ, взрываю очередной косяк; этой осенью как будто мне пятьдесят, а не двадцать восемь…» — Бабангида, кажется, — сказала Лалла. — Это название болезни? — Это название рэпера. — О господи, — Геннадий закатил глаза и вырвал свою руку из пальцев Лаллы. — Последнее, в чём мне хочется разбираться, — это русский рэп. — Но такую фигню я тоже часто видела, щас, я знаю, кто нам поможет, идём, — она потушила бычок о ближайшую урну, застегнула сапоги и пуховик и пошла вглубь дворов. — Да куда ты… — Геннадий кинулся за ней; не то чтобы он верил, что она знала какого-то чудо-врача, жившего неподалёку, — скорее, всё ещё чаял вернуть себе повербанк. По пути ему ещё пришлось потратиться в подвальной аптеке на ватку с бинтом: Лалла ведь с собой денег не взяла. Хрущёвки сменились вдруг ветхими частными домами, не имевшими толком заборов вокруг себя; дороги здесь все развезло от непросыхаемой грязи, которая блестела на солнце и нещадно марала обувь прохожих. Геннадий уже представил, как тщательно ему надо будет очищать потом свои ботинки. Везде сновали огромные бродячие псины, чуть не кусая Лаллу за низ пуховика, а она только смеялась и трепала их по голове. Наконец они остановились у одного из домов. — Тёть Зар, вы дома? — крикнула через низкие деревянные ворота Лалла. Через пару минут на порог вышла смуглая морщинистая тётка в платке, рваной куртке и длинной юбке с грязным подолом. — Ой, Лаллочка! — заскрипела она, улыбнувшись и показав зубы, половина которых были больные, половина — золотые. — Ты кого это привела? — Это Гена, у него эта дрянь с рукой… ну, как она называется? Ген, покажи, чё ты как неродной, — она дёрнула остолбеневшего Геннадия за руку и продемонстрировала её тёте Заре. — А, листвянка, — она понимающе покачала головой. — Сейчас, брат, сейчас… — она ненадолго скрылась снова в доме и вышла с небольшой баночкой в руках, на вид будто из-под консервов. — Вот это, брат, мазь, ты ею мажь свою руку два раза в день, у тебя всё и пройдёт. А чтобы впредь такого не было — с духами деревьев не связывайся! Они, как кто-то их рассердит, сразу начинают мстить… Геннадий мог только растерянно кивать, на самом деле думая лишь о том, как бы ему поскорее покинуть этот грязнющее и вонючее место. На возвращение повербанка он уже даже не надеялся.***
Поздним вечером Игорь с Ульяной прибыли на железнодорожный вокзал Голубого Города и, пока расхаживали по нему в поисках более-менее свободной едальни, заметили в одной из них до одури знакомую рыжую копну волос, сиреневое пальто и клетчатый шарф. — Шиш, — толкнул Ульяну Игорь, — это не МХКашница случаем? — Где?! Блин, точно… Татьяна Фёдоровна… — Что, может, лучше свалить в Яндск, пока транспорт ещё ходит? — Да не, что она нам… Мало ли чего она тут! Поехали в гостишку, заселимся и тогда будем думать. — Ну-ну, — Игорь последовал за ней, всё ещё оглядываясь на ТФ. Им удалось проскользнуть к выходу из здания вокзала, где они тут же, размахивая руками, остановили уже почти отъехавший от остановки автобус и заскочили в него. Им несказанно повезло, ибо на следующем автобусе сюда прибыли ТН и ДВ и, зайдя в зал ожидания, тоже сразу заметили ТФ и направились к ней. Учителям, разумеется, тоже нужно было культурно отдыхать — а иногда и не очень культурно. А ТН всё ещё требовалось попрочнее утвердиться в школьном коллективе; это, конечно, было просто отлично, что он смог подружиться с ДВ, а теперь неплохо было бы захватить ещё и ТФ, которая уже немного смягчилась в отношении к нему. У неё в понедельник уроки начинались поздно, так что подзадержаться в Голубом Городе для неё проблемой не было. ТН мог бы отвести коллег куда угодно, ведь он знал массу мест для светского досуга, но в этот вечер они были настроены совершенно отчаянно и потому остановились на самой ближайшей к гостинице и, вероятно, самой паршивой забегаловке в подвале одного из корпусов педагогического университета, который наполовину был роздан в аренду всем, кому только можно было. Здесь, в тёмном помещении с кирпичными стенами и цветными светодиодными лампами, кожаными диванами и уголком для караоке, отрывались в основном студенты, а иногда и преподы тоже. Здесь, почти как в кафешантане, стоял плотный запах кальянного дыма, вейпа и спирта; иные столики окутывало паром, словно туманом, и сидевшие там люди различали друг друга, вероятно, только по голосу. Кстати о голосе: сегодня экранчик для караоке работал без остановки, к нему стояла целая очередь желавших исполнить какую-нибудь бессмысленную российскую попсу, запутавшись в словах и нотах и попав к кому-нибудь в объектив камеры, чтобы наутро обнаружить себя отмеченным у кого-то в сторис. ТН, как всегда, выполнял роль «единственного трезвого человека», который следил, чтобы коллеги его совсем уж не натворили глупостей, и на котором лежала ответственность за их обратную транспортировку в гостиницу. Обделённым он себя не чувствовал: здесь варили вполне сносный кофе, хотя было очень жаль, что не предлагали ничего интересного из чая. А вот ТФ и ДВ пустились едва ли не во все тяжкие, метались от бара к танцполу и от танцпола к бару… а что, неплохой получался тимбилдинг! Микрофон снова перешёл в руки кому-то другому, ДВ упал на диван рядом с ТН, а вот ТФ ещё была полна энергии, и ТН согласился потанцевать с ней, хотя он не знал, разбирала ли она ещё, кто перед ней находился. Один из посетителей запел «You're The Only One», и ТН мельком заметил, что этот, в отличие от десятка предыдущих, даже попадал в ноты. Заметила ли это ТФ, интересно? Они переместились поближе к экрану, и тут ТН будто молнией сразило: это ж пел Пионтковский! Точно он: его сложно было спутать с кем-либо. По движениям его было видно, что он был безнадёжно пьян; и как ему удавалось в таком состоянии так слаженно петь? Загадка. На третьем припеве он окончательно разошёлся, задирая голос настолько высоко, насколько мог, растягивая ноты до последних остатков своего дыхания; да даже публика забилась в экстазе и зааплодировала прежде, чем кончилась песня. — Зур рәхмәт! — крикнул он в микрофон напоследок и, покачиваясь и кланяясь, покинул сцену. ТН растаял: услышать в этом подвальном смраде родной татарский для него было подобно тянуче-сладкому слою мёда, обильно покрывавшему мучные палочки чак-чака. Он проследил за Пионтковским: тот пошёл к диванчику, где сидели ещё Марат, Ким и Лола, затянулся сразу вейпом и оглянулся. Взгляд его был рассредоточенным и невнятным, но даже так ТН понял: Пионтковский заметил его.
