#12 // Голубой Город–3
4 декабря 2025 г., 16:00
23-24 октября 2016
Насте не спалось под тёмным покровом ночи: слишком уж она перенервничала за этот день, видимо. Ещё и в коридоре всё время кто-то топал и гремел — наверное, пацаны возвращались после празднования удачного стёба над Милой. Козлы, конечно, ну а что, Милка сама виновата, что ещё в прошлом году не послушала её и связалась с ними. А вот виновата ли была сама Настя в том, например… что связалась с Кропоткиным? Или с Камраном? Эти двое раздирали ей всю голову. Вроде и Кропоткина было жаль; он был таким милым медвежонком до того, как ввязался в бессмысленный и беспощадный крёкшинский бунт. И Насте очень не хотелось вдруг обнаружить, что в Камране она искала лишь кратковременное утешение, после которого вернётся снова к Кропоткину. А к тому ли Кропоткину? Как, например, надо было понимать то, что он буквально чуть не затащил её в постель под видом «примирения»? Или он не имел в виду ничего такого и действительно хотел просто поговорить, а у Насти просто уже началась профдеформация из-за большого числа обожателей? Ведь насчёт Камрана её терзали такие же сомнения. Завтра, или уже сегодня, так как время перевалило за полночь, они наконец должны были встретиться вживую. Настя сначала так беззаботно этому обрадовалась, а теперь ей становилось страшно при мысли об этом. Может, зря она растеряла всякую бдительность и вывалила человеку в Интернете всё, включая своё местоположение? Точно ли там, по ту сторону экрана, был Камран Исмайлов, студент из Набережных Челнов? Нет, Насте не хотелось верить в то, что это могло быть неправдой. Не мог человек так долго и так филигранно играть выдуманную личность. Интуицией Настя чувствовала честность, исходящую от его слов. Традиционное «Добрейшее!» по утрам, эскизы татушек в тетрадке по высшей математике, огонёчки на сторис — разве можно было это всё просто подделать? И всё равно было волнительно. Камран не писал ещё, где им предстоит встретиться и куда они пойдут. И насколько далеко у них может всё зайти; порою он ведь вкидывал какие-то немного похабные комментарии… «Как бы хотелось, чтобы ты сейчас была рядом. С закутанными в полотенце красными волосами. Тёплая. Мокрая.» — это когда она написала ему, что не отвечала, потому что была в душе. Настя говорила себе, что она дура, раз боится этого; это ведь совершенно естественно, что мужчина имеет сексуальные потребности… Устав перемалывать мысли в голове, она поднялась с постели и направилась в ванную — не то чтобы ей нужно было туда, она просто понадеялась, что смена комнаты как-то перезагрузит её. Здесь, помимо основного света, была ещё длинная лампа над зеркалом, которая подсвечивала только его бело-голубым сиянием; её Настя и включила. Тут же ей пришла в голову идея — вроде бы безумная, а вроде бы закономерно вытекавшая из прошедшего дня. Она быстренько сбегала в комнату за телефоном и открыла камеру. Стянула с себя майку, оставшись в одних трусах, сидевших соблазнительно низко, и встала перед зеркалом. Одна поза, другая, третья; сперва с игривым закрыванием лица и сосков, а вскоре после — всё раскрепощённее и всё более вызывающе…***
Потёмкин тоже отчего-то не мог заснуть. Однако его переполняли, напротив, сплошь счастливые мысли. Сегодня был, считай, первый день, который они с Леденцовым от и до провели вместе! Вместе проснулись, вместе пошли на завтрак, вместе гуляли, вместе укладывались спать — и всё это казалось Потёмкину таким замечательным, что почти нереальным. Леденцов был, конечно, тем ещё пугливышем, но тем отраднее было заботливо ориентировать его в новой обстановке — будто учить маленького ребёнка ходить и читать буквы, радоваться его успехам и бесконечно хвалить его. А заодно заглядывать поглубже в его внутренний мир, узнавая его всё больше. Сегодняшние открытия были такие: Леденцову очень нравятся трамвайчики, но совершенно не нравится купаться. Насчёт последнего Потёмкин был в абсолютном недоумении. Для него, наоборот, огромным счастьем было натирать себя, смывать с тела усталость и возвращаться обновлённым, чувствуя, как каждая клеточка наконец задышала свободно. Как жаль, что не было здесь бани! Потёмкин засиделся бы в ней аж до раскалённой кожи, позволив всему дурному покинуть его тело через обильный пот… И Леденцова бы тоже сводил; хотя он, глупенький, даже ножки свои оголить боится. А чего там бояться? Хорошенькие, стройненькие ножки… Потёмкин, поворочавшись немного, поднялся как можно тише с кровати и на цыпочках подобрался к окну: он делал так иногда, когда не мог заснуть. Вроде бы как тишина и бездействие на улице должны были создать то же самое в его голове. Окна тут, однако, выходили на весьма оживлённый даже в такое время Ленинский проспект, хотя и отделённый от гостиницы полосой с посадкой деревьев. А ещё сегодня починили один из фонарей, аккурат напротив их окна, который теперь заливал белым светом всю комнату. Надо бы закрыть шторы… Однако, прежде чем это сделать, Потёмкин то ли случайно, то ли по-озорному преднамеренно глянул всё-таки на кровать Леденцова. Да, они условились этого не делать — но уж очень-очень хотелось! Леденцов спал, накрывшись до самой шеи одеялом и повернувшись немного на бок, и еле-еле было слышно, как он мерно сопит, но главное — белый свет падал на его лицо. Вот они, его глазки — плотно сомкнутые, глубоко посаженные под тонкими бровями, с тяжёлой тенью, тянувшейся от внутреннего края глазницы до выступающей скуловой кости. Его лицо сохраняло то же умное, сосредоточенное и загадочное выражение, что имелось у него и при очках, но всё равно в нём было как-то больше… честности, что ли? Потёмкин вдруг испугался, задёрнул шторку, постаравшись не сильно прогреметь её колечками, и вернулся в свою постель. Всё, посмотрел — и хватит! Не дай бог глазки Леденцова сейчас бы разомкнулись — он бы не выдержал такого нарушенного обещания. Нет-нет-нет, всё, Потёмкин дал честное слово, что не будет на него смотреть! Он завернулся посильнее в одеяло, будто в кокон, чтобы у него и мысли не возникло подняться снова, и постарался наконец заснуть. …Отрубиться, однако, получилось лишь на час с небольшим — после этого Потёмкина снова что-то подняло. Он почувствовал тянущее давление в районе паха, принял это за обычные позывы в туалет и беспечно отправился туда, но, уже включив свет, заметил, что штанишки там выпирают как-то уж совсем неестественно. Лицо его тут же раскраснелось от смущения: нет, он, конечно, знал, что рано или поздно это должно было бы с ним произойти… Он освободил отяжелевшую нижнюю часть тела от одежды и чуть не вскрикнул. Член его действительно набух, окреп и отвердел — будто почувствовав ту похабщину, что творилась в это время прямо за стенкой, где располагался номер их девчонок. Ну а что, он ведь всё-таки был этим… экстрасенсом… Вероятно, член его мог оказаться столь же чувствительным, как и ум… Потёмкин застыл в исступлении, понятия не имея, что ему делать. От футболки он тоже избавился и залез в ванную, будто в какое-то убежище, толку от которого никакого не было, ибо мина, готовившаяся вот-вот разорваться, не могла не залезть вместе с ним. Тело его дрожало; он наблюдал, как раскрасневшаяся головка вылезала из-под раздувшегося кожного мешка, и это напоминало ему, как, когда разогреваешь сосиску в тесте в микроволновке, она тоже вся шипит, пузырится и так и норовит выскочить из своего хлебного рулетика. Ему стало очень страшно, и он задрал голову вверх. Свет лампы ударил ему в лицо, а мягкие бёдра содрогнула пульсирующая боль, сменившаяся неприятным ощущением чего-то вязкого и липкого, полившегося по ним. — Чёрт! — он поспешил включить воду и вознёс лейку душа над промежностью, стараясь скорее смыть с себя этот позор, однако, как только он смывал одну очередь спермы, за ней тут же извергалась другая. Руки его почти онемели — настолько страшно было наблюдать за неконтролируемым процессом, происходившим в собственном теле. — Ну всё, ну хватит, — захныкал Потёмкин, постаравшись силой опустить и заткнуть член, но тот лишь сильнее запульсировал. Глазки заслезились от отчаяния. Он выключил воду и просто сел, прислонившись к стенке ванны и обняв руками живот, и стал ждать, когда это наконец закончится.***
Леденцов не сразу понял, что уже наступило утро: шторы на окошке были задвинуты, и было слишком облачно, чтобы солнце смогло сквозь эту пелену прорваться и постучаться к ним в комнату. Распахнув занавески, он сначала не поверил своим глазам: земля и голые деревья были припорошены белым налётом. Первый снег! Ну надо же! Он в честь этого немного даже обрадовался и сразу побежал умываться. В ванной было, однако, не сыро и не душно — странно, вчера после Потёмкина было именно так. Ладно, Леденцов всё-таки по-быстрому умылся — а, выйдя обратно в комнату, обнаружил, что Потёмкин ещё сладко и нагло дрыхнет. Да в смысле?! Они же договаривались, как вчера: сначала ванную занимает Потёмкин и спускается набирать им хавку с утреннего шведского стола, а в это время умывается Леденцов и спускается потом, к готовому, так сказать, завтраку. Леденцов за такое немного даже обиделся. Впрочем, время у них ещё было; он сел на пол у кровати Потёмкина, опершись о неё локтями, и вгляделся в него. Он лежал на боку, пухленькая щёчка его смялась и чуть не закрывала полностью глаз с длинными золотыми ресничками, ротик был приоткрыт. Леденцов, поняв, что от одного его взгляда Потёмкин не проснётся, стал искать, куда бы его тыкнуть, чтобы разбудить. Положил руку ему на голову и провёл разок по мягким зефирным волосам. Нет, такое движение подошло бы, наоборот, для убаюкивания. Тогда он ткнул пальцем в щёчку. Потом по носу. Потом в плечо. Потряс за плечо. Ничего не помогало: сладкие объятья сна крепко сжимали этого ангелочка и отпускать не хотели. Леденцов разозлился, схватил его за волосы и потянул вверх. — Ай! — вскрикнул жалобно Потёмкин, тут же подняв руку и приложив её к разболевшемуся месту. Леденцов перепугался и положил свою руку сверху. Вот чёрт! Он только навредил этому прекрасному светлому созданию. — Ой… Что такое, Сежка? — разлепив заспанные глазки, спросил Потёмкин. — Извини, я не хотел… — Ничего, ничего, пройдёт. Что-то случилось? — Ну… — Леденцов убрал руку. — Просто… уже девять утра. — Сколько?! — Потёмкин аж подскочил. — Господи, как ж это я… Я сейчас, сейчас! — он выбрался неуклюже из постели и поспешил в ванную. Леденцов присел на его кровать. Потом встал и заправил её. Потом посчитал мысленно, сколько времени потребуется Потёмкину, и понял, что так они на завтрак совсем еле-еле успеют. Если им вообще что-то достанется: сегодня ведь понедельник, так что много кто, наверное, проснётся сегодня рано. Леденцов всё ближе подбирался к мысли, что ему нужно было просто спуститься самому, но всё ещё старательно её избегал, пока наконец его животик не булькнул и не заурчал протяжно. Ненасытный паршивец! Придётся всё-таки идти одному исследовать страшное помещение столовой. Леденцов накинул на себя худи и отправился вниз. Как он и предполагал, на столах осталось уже не так много еды. Тут он понял, что снова облажался и плохо всё продумал: не собирался же он тут куковать целый час в ожидании Потёмкина, нет, это было бы для него невыносимо. Он занервничал, забегал глазами по столовой и вдруг наткнулся на какого-то постояльца, который складывал остывшие оладушки в пластиковый бокс. Точно! Леденцов, стараясь особо долго не размышлять, подошёл к работнице и попросил такой же. Это оказалось даже не очень страшно, но впереди ждало ещё одно испытание. Леденцов так привык, что всю жизнь другие люди выбирали, что ему есть, что теперь совершенно не знал, чего хотел сам, и тем более не знал, чего хотел Потёмкин. Вчера он взял для обоих вкуснейшую овсяночку, сдобрив её различными топпингами, но сейчас чаны с кашами были уже пустые. Соображать надо было быстро, так что Леденцов решил просто захватить по чуть-чуть всего, что осталось. Четыре бутербродика с колбасой и сыром, два яйца, четыре сырничка, по две порции сметанки и абрикосового варенья, два стика растворимого кофе — куда же без него. На последнем столе лежали остатки выпечки, среди которой Леденцов заметил булочки с корицей; вчера их вроде не было, потому что тогда Потёмкин бы точно их взял, он же обожает их! Ему очень захотелось сделать Потёмкину приятно — и он взял крафтовый пакетик и положил туда ещё две булочки. — Не многовато ли? — послышался сбоку чей-то знакомый голос. Леденцов машинально оглянулся: рядом стоял, опёршись на стол, Орехов. — Это ведь не только мне, — грубо ответил Леденцов и отвернулся, опустив голову и спрятавшись за свесившимися волосами. И тут же пожалел, что стал оправдываться: надо было просто проигнорировать этого идиота. — А, ну да, ты ведь живёшь с Потёмкиным, — продолжил Орехов с той же пассивно-агрессивной интонацией, что и позавчера на балконе. — Только, смотри, разжиреешь ведь, если будешь питаться, как он. У него на хавчике голова сдвинута, ты не заметил? Как у бабы, которая отчаянно пытается завоевать недалёкого мужика по советам из тупых журналов, ну, или как у мамаши, которая никак не хочет отпускать из-под своего крыла своё чадо, которому уже, например, или шестнадцать, или тридцать лет… Нет, это, конечно, похвально, что ты сегодня хоть что-то сделал без Потёмкина и пришёл сюда. А то я думал, ты совсем инвалид беспомощный. — Слушай, не лезь не в своё дело, — Леденцов, ещё раз пожалев, что сразу не свалил, а остался выслушивать его оскорбления, резко развернулся и пошёл прочь из столовой, всё ещё чувствуя спиной испепеляющий взгляд Орехова. С чего он вообще пристал к нему? Леденцов знал только, что Орехов не очень ладил с Потёмкиным, пока учился первый год в их классе, обзывал его бабкой за его излишнюю мягкость и хозяйственность… Но, чёрт возьми, разве было в этом что-то плохое? Поднявшись обратно уже в совсем разбитом настроении, Леденцов обнаружил, что ещё и забыл взять карточку, открывающую дверь. Ну вот разве можно было ещё пуще лохануться! Он застучал локтем в дверь, но Потёмкин, видимо, был ещё в ванной. Леденцов отошёл к холлу с диванчиками, обессиленно упав на один из них и положив рядом еду. Как же он это всё ненавидел… Что человеку нужно каждый день что-то потреблять, чтобы существовать, а если этого не произойдёт, то организм изведёт тебя, словно включив оглушительную сигнализацию. А ещё то, что Орехов оказывался в чём-то прав: Леденцов действительно ничего не мог делать без Потёмкина, он не мог сейчас даже, блин, надкусить сырник или булочку, пока не окажется в номере, в безопасном месте, с безопасным человеком. Вдруг где-то в глубине коридора открылась дверь, и послышались голоса Марата и Пионтковского, направлявшихся, видимо, как раз к холлу, возле которого были лифты и лестница. Леденцов перепугался и взбежал вверх по лестнице, на площадку четвёртого этажа, и стал ждать, пока пройдут его одноклассники. Как же, наверное, жалко это смотрелось… Подумав, что если он и дальше будет сидеть, то ещё таких же встреч с другими постояльцами точно не избежит, он спустился и продолжил стучать в свою дверь, хоть локтем, хоть ногой, хоть как — и, слава Богу, всего через пару минут Потёмкин её открыл. — Ох, Сежка, ты что… — Леденцов проскользнул мимо него и кинул еду на стол. — Да, я просто забыл карточку, — сдержанно ответил он, стараясь и себя убедить в том, что это рядовой случай и ничего такого в этом нет, хотя верилось слабо. — Ой, а я-то тут только… — Потёмкин подошёл к нему; кучеряшки его были совсем сырые, а щёки — румяные от горячего душа. — Ой, а ты нам за едой сходил? Вот молодец! — А… да, — Леденцов уселся за стол и стал раскрывать бокс. — Ой, да у нас сегодня с тобой такой прямо плотненький завтрак будет! Ну, правильно! Мы с тобой сегодня подольше погуляем, правда? Леденцов обернулся к нему и улыбнулся: наконец-то ему сказали хоть что-то приятное за это утро. Ему даже самому захотелось сказать что-то приятное. — А там, представляешь… первый снег выпал. — Правда? Вот здорово!.. Так, ты тогда возьми на полочках тарелочки и начинай раскладывать, а я к кулеру пойду, кофе сделаю. — Ага, — Леденцов наклонился к полочкам под столом и протянул Потёмкину две чашки. Наконец всё снова стало размеренно и спокойно, и все противные слова Орехова совершенно забылись… …— Сежка! — раздалось из-за двери. Леденцов подорвался скорей открыть её. — Представляешь, — Потёмкин вошёл с двумя чашками ароматного кофе, — я тоже забыл карточку! Они оба рассмеялись.***
— А что, тебя снова Кропоткин к себе зовёт? — спросила Мила, когда они с Настей вернулись в номер после утреннего штурма голубоградских магазинов. Еля убежала вниз в ресторан, так что на некоторое время комната была в их полном распоряжении. — Кропоткин? — медленно проговорила Настя, словно забыла о его существовании, и открыла личку ВК. Неизвестно, проснулся ли в Миле дар провидения, но там действительно оказалось сообщение от Кропоткина. И он действительно снова приглашал на квартиру к Комедчикову: тот ушёл на пары, и там им точно никто уже не мог помешать. «Дань, извини, я сегодня весь день с Милкой, ей надо развеяться», — быстро черканула она в ответ. — Ну, Кропоткин, — повторила Мила, развалившись на своей кровати. Она, кажется, совсем уже оправилась после вчерашнего. — Он ещё питает какие-то надежды помириться с тобой? — Ну… пусть пробует, — ответила Настя, оставив лишь больше загадок, и стала срезать бирки с купленного платья — вязаного, облегающего, чёрного цвета, с длинными рукавами и стоячим воротником. К нему она приобрела ещё чёрный пояс, чтобы ещё больше подчеркнуть талию. — Блин, а я всё думаю про этого… — продолжила Мила. — Алексея. С ресепшена который. Мне кажется, он и сегодня утром, когда мы на завтрак ходили, как-то по-особенному на нас посмотрел. — М? Думаешь, он запал на тебя? — Кто знает, кто знает… — Ну, а ты? — А что я? — Мила потянулась рукой до подушки, схватила её и прижала к себе. — Я почти ничего о нём не знаю. Ну, только что он, видимо, универ закончил, наверное, по гостиничному делу. Он мне вчера говорил, во Францию на практику ездил… Вот. — Да ладно? — Настя расправила платье и начала переодеваться. — Ничего себе такой кадр получается, да? — Да я не знаю, Насть! Как-то… всё-таки он, наверное, старше меня, да и отношения на два разных города… — А мне кажется, что, наоборот, только среди парней постарше есть нормальные. Ну ты, типа, посмотри на наших пацанов, да даже на одноклов Виноградского… это же пиздец. Не, с кем-то из нашей школы мутить — это точно не вариант. — Так это что выходит… ты хочешь расстаться с Кропоткиным? Настя вздохнула, одёрнула вниз платье и уселась за стол поправлять макияж. — Так-то всё к этому идёт. А ещё, Мил… ты, короче, извиняй, что я только сейчас признаюсь, но мне уже какое-то время написывает один человечек, и сегодня у меня с ним… вроде как свидание? — Да ты что! — Мила подскочила на кровати и села по-турецки на самый её краешек, ближе к Насте. — Слушай… а кто это? Он из Голубограда, да? — Не, но он тут сегодня проездом будет… Короче! Зовут его Камран, он из Набережных Челнов. Он знакомый Кристины, которая мне вот эту красоту делала, — Настя отогнула ухо с индастриалом, — и через неё он меня и нашёл. И, знаешь, такое реально чувство… будто мы прямо, понимаешь, подходим друг другу! Как ключ к замку! У меня прямо первый раз в жизни такое… — Прикольно, — заворожённо улыбнулась Мила. — Так это что, он тебя пригласил? Настя кивнула. Она сама не заметила, что на самом деле далеко не всё рассказала Миле — не то чтобы она прекратила ей доверять, просто что-то ей захотелось оставить в секрете. Например, сегодняшние ночные фотки… Они предназначались именно для Камрана, и Настя, кажется, даже думала о нём, делая их, но пока что просто сохранила их в галерее, не отправляла: пусть подождут лучшего момента. Времяпрепровождение с Милой меж тем развеяло немного её путаные мысли, и она как будто снова вспомнила, насколько ей интересно было хотя бы просто увидеть Камрана, услышать впервые его голос… …Утренний снег довольно скоро растаял, оставшись лишь мокрой пеленой на асфальте. Настя накинула пальто и отправилась в центр: Камран скинул ей адрес ресторана, к которому должен был подъехать с другого конца ГГ, где располагалась студия Кристины. Настя поехала на метро, полупустом в честь середины понедельника, вышла на станции Гостиный Двор и стала петлять по уютным улочкам там. Здесь прижимались друг к другу малоэтажные исторические здания, занятые бутиками, кафешками и салонами, здесь проводила время золотая молодёжь Голубого Города, которой чужды были маргинальные местечки вроде яндского кафешантана. Почти все улицы здесь насквозь пропахли сладкими ароматами вейпов — этим, наверное, объяснялись прибалдевшие выражения лиц встречавшихся Насте прохожих. Наконец она добралась до здания ресторана: это был трёхэтажный дом бирюзовых оттенков, украшенный лепниной и витражами на окнах и ажурными орнаментами на деревянных дверях. Возможно, это выглядело аляповато, но Настю привело в настоящий восторг. Она встала на углу, у вывески с адресом дома, как написал ей Камран, и изумилась второй раз: отсюда узкая улочка уходила вниз, оканчиваясь на горизонте мечетью из серо-бежевого камня и голубой мозаики. Настино сердце замерло: теперь она была уже точно уверена, что через семь минут здесь появится судьба всей её жизни. И тут же сбоку её окликнули: — Настя!***
Пионтковский с самого утра бродил возле номера учителей и периодически постукивал в дверь, проверяя его на наличие внутри хотя бы одной живой души. Очень долгое время там было тихо: ну конечно, надо ведь было проспаться после бурной ночки. Пионтковский несколько раз сходил с Маратом на улицу попарить; потом Марат обнаружил, что в гостинице появились-таки Игорь с Ульяной, и пошёл тусить с ними, а Пионтковский снова отправился штурмовать дверь злосчастного номера. На сей раз ему повезло: её открыл ТН. Возмутительно домашний, в синем свитере с орнаментом, джинсах и тапочках. — О, здравствуйте, Пионтковский, — загадочно улыбнулся он. — Здрасьте, — тот всем видом показал, что не очень-то рад его видеть, а визит этот его в высшей степени вынужденный. — Вы один? — Да, Дмитрий Вадимович пошёл провожать Татьяну Фёдоровну… Ты заходи! — Нет, спасибо, я тут постою. — Я настаиваю, — ТН нагло схватил его за запястье и затащил в номер. — Через порог разговаривать весьма неудобно… Давайте мы лучше сообразим чай, м? — Сушняк запиваете, да? — ухмыльнулся Пионтковский, оставшись стоять у стены при входной двери. — Зря иронизируете, я всё-таки убеждённый трезвенник, — ТН встал тогда напротив него. — А вот тебе бы, думаю, не помешало. — Тафгиль Назарович, давайте не будем вокруг да около ходить, — Пионтковский пытался казаться уверенным, но отчего-то постоянно отводил взгляд. — Вы, конечно, можете растрепать всей школе, что застали меня и моих друзей в стельку пьяными в подвальном клубе, но, вы же понимаете… это только укажет на то, что там также были и вы. А я, знаете, даже под градусом соображаю всё-таки неплохо, и я смогу подтвердить, что там были не только вы, но и Дмитрий Вадимович с Татьяной Фёдоровной. Так что вам ничего не удастся. Максимум, что случится, — это мою мать вызовут в школу, но, можете быть спокойны, она в курсе, что я могу себе позволить иногда выпить и не против этого. Ну и, в конце концов, я просто тупой подросток, которому только пальцем пригрозят и оставят в покое — а вот для вашей репутации это может оказаться… весьма сильным ударом. — Да что ты, Саш, — сказал ТН, будто что-то очевидное, — я и не собирался никому говорить о вчерашнем вечере. Единственное, что я хотел сказать, причём только лично тебе… ты здорово поёшь. Пионтковский несколько опешил, захлопал глазами, но вовремя вспомнил, что он как бы в логове врага сейчас — значит, эмоциям тут не место. — Не пытайтесь казаться хорошим, Тафгиль Назарович! — выпалил он. — Я сюда не признания моих заслуг пришёл слушать. — Я и не пытаюсь, я говорю то, что думаю, — невозмутимо улыбнулся ТН. — Ладно, допустим! Допустим, вы никому не скажете. Но с чего вы решили, что я тоже ничего не скажу? Вы понимаете, что у меня теперь есть в некотором роде компромат на вас? Я пошарю сегодня по фоткам и сторис из клуба; на какую-нибудь вы-то точно попали. И мне ничего не стоит пойти с этим к Николаю Николаичу — и он вышвырнет вас! Думаете, вас спасёт ваша липовая дружба, связи или ещё что-то? А вот и нет! Не спасёт! Николаич давно уже почувствовал над вами власть, и почти все учителя тоже будут рады избавиться от вас! — Саш, — ТН продолжал улыбаться, будто не воспринимал слов Пионтковского всерьёз, и это бесило ещё больше, — вообще-то обычно, когда один человек хочет подставить другого, он не приходит и не вываливает ему весь свой план. Вот ты сейчас во всё меня посвятил, а я до нашего отъезда посижу, подумаю и быстренько найду, как тебе помешать! — Не найдёте! — Пионтковский занервничал и протёр ладони от выступившего пота. — Вас после такого даже слушать никто не станет. — После чего, Саш? К твоему сведению, такие встречи у учителей — совершенно обыденное дело, в том числе тут, в Голубом Городе. Да тут обхохочутся все, если узнают, что Николай Николаич пытается меня за это уволить — тем более что я неоднократно сам предоставлял ему свою квартиру, чтобы он там отошёл после культурного отдыха. Чем ты меня пугать собрался? Я-то себе работу новую быстро найду, а он такого же хорошего учителя полгода искать будет. А вас посадит снова к какой-нибудь Марии Ивановне, а тебе разве хочется подвергать пожилую женщину таким нагрузкам? Уверенность Пионтковского предательски покидала его и таяла на глазах; он уже пожалел о том, что пришёл сюда, и молился, чтобы ТН разглагольствовал подольше, чтобы у него появилось время придумать ответ. Однако в голову, как назло, ничего не лезло… — Так что давай во врагов играть не будем, Саш, — ТН нагло потрепал его плечу. — Может, пройдёшь всё-таки на чай, ну? Хуш килдегез! — он показал открытой ладонью в сторону комнаты, куда даже специально выпросил на ресепшене чайник. — Не нужно при мне говорить на татарском, — Пионтковский дёрнулся к выходу. — С чего это? Ты ведь понимаешь и, кажется, сам иногда на нём говоришь. — Да, иногда по пьяни меня прорывает, но тогда я просто не очень контролирую то, что говорю. — Да? А я не сказал бы, что не контролируешь; так петь в пьяном состоянии — это ведь надо уметь! — Опять вы про это… — закатил глаза Пионтковский и тут же выпрямился, пронзённый случайной удачной мыслью. — Ладно, я не скажу никому о том, что было вчера вечером, но только если вы мне пообещаете кое-что взамен. ТН медленно кивнул, показывая, что весь во внимании. — Вы никому не заикнётесь о том, что слышали, как я пою, особенно Татьяне Фёдоровне! — Хорошо, — пожал плечами ТН. — Только позволь поинтересоваться, а почему это… для тебя такая больная тема? — Просто не хочу, чтоб меня на школьных праздниках эксплуатировали. Меня в Казани ещё с этим достали, так что в Яндске я решил, что никто об этом даже близко знать не будет. — Что ж, воля твоя… Может, всё-таки останешься? — Нет, Тафгиль Назарович, мне надо идти, — монотонно проговорил Пионтковский и направился к выходу, чувствуя себя в высшей степени униженным. — До свидания! — Сау бул! — сказал ему вслед ТН, противно хихикая.***
Кропоткин сидел на кухне Комедчикова и сверлил глазами банку пива, стоявшую на столе; его товарищ оставил её здесь для него на случай, если Настя не придёт и ему нужно будет как-то справиться со своим горем. И вот вроде все условия соблюдались: Насти не было, горе было, а пиво не лезло. В конце концов, блин, Кропоткин себе слово дал: до восемнадцати к алкоголю — ни-ни! Ну, а как тогда оставалось ему переживать своё паршивое состояние? Пар у Комедчикова сегодня было много, так что в универе ему предстояло торчать до самого вечера. Отпрашиваться он не собирался: он ж думал, что Кропоткин его тут уже вовсю с Настей кувыркается. Нет, Кропоткин снова получал лишь отписки про то, что Миле нужна подружеская помощь, поэтому сегодня весь день они с Настей будут ходить по магазинам. Грёбанная поддержка культа потребления — будто новые серёжки могут залатать рану на душе. Вдруг одна неприятная мысль посетила Кропоткина: а не могло ли быть так, что Настя всего лишь обманула его? Он не понаслышке знал, какая она выдумщица: они же сами умудрялись скрывать свои отношения и шифроваться несколько месяцев. Так что, может быть, она и не гуляла сейчас ни с какой Милой, а у Милы вообще всё было отлично, и всё это с самого начала было выдумкой? Кропоткин решительно встал из-за стола и отправился прочь из квартиры. Благо, до гостиницы тут было недалеко, а в порыве ярости Кропоткин шагал ещё быстрее. Нужно было решить всё с Настей сегодня — или больше никогда! Завтра лицеисты уже возвращались в Яндск, так что было бы грустно упустить такую замечательную возможность! Кропоткин вбежал в фойе — и тут же увидел всё, что ему надо было увидеть. Мила стояла у ресепшена и трепалась с Алексеем. Кропоткин чуть было не кинулся к ней расспрашивать, но вовремя осадил себя и понял, что Мила сама ему что-нибудь выдумает, ещё покруче, чем Настя. Он прошмыгнул в угол к диванчику и стал думать, что было сложно: его всего трясло от нетерпения и стойкого предчувствия, что нельзя было терять ни минуты. Он заглянул ВК: Настя заходила двадцать минут назад и ничего не писала. Заглянул в Инстаграм — и наткнулся на новую сторис, опубликованную двадцать пять минут назад, где Настя раскрасивая стояла на фоне уютной исторической улочки. Кропоткин напряг все детективные навыки, которые он только смог у тебя найти. Чуть подальше позади Насти отчётливо виднелась жёлтая «М» Макдоналдса; значит, нужно было отыскать Мак в примерно таком районе. Он написал Комедчикову; тот, к счастью, был онлайн. Просто так, без лишних приветствий и объяснений: где это?! «На Гостиный Двор похоже», — черканул в ответ Комедчиков. Не теряя времени, Кропоткин отправился туда. Пока он трясся в поезде метро, Комедчиков накидал ему ещё побольше ориентиров, что это за улица и как её найти. Прямо возле Мака Насти, разумеется, уже не было, но Кропоткин интуицией чувствовал, что она где-то рядом, и внутренне злорадствовал тому, как она прокололась: он теперь знал в том числе, как она оделась и какую сделала причёску, так что отыскать её ему было гораздо проще. Думала, он поверит, что это Мила её сфоткала? Как бы не так! Кропоткин всё-таки будущий адвокат — хотя с ней он сейчас хотел быть скорее суровым прокурором. Кропоткин бродил от одной улицы к другой, пока не заметил неподалёку мечеть. Его сразу внутренне перекосило: он, в принципе, любую религию терпеть не мог, но увлечённость Насти исламом презирал особенно. Но не сюда же она отправилась, в самом деле? Её б в таком виде не пустили… Отойдя немного вверх по узкому переулку, Кропоткин обнаружил наконец знакомые бордовые волосы. Настя стояла у помпезного голубого здания, по виду — ресторана, и всматривалась вдаль, будто ожидала кого-то. Нет уж, Кропоткин должен был успеть первым. — Настя! — позвал он, подскочив к ней сбоку и здорово напугав её. — Д-Даня? Ты чего? — она чуть не впечаталась спиной в стену дома. — Это лучше ты скажи, чего ты! — он схватил её грубо за запястье. — Пошли! — Не пойду я никуда! — она попыталась вырваться, но из огромной руки Кропоткина это было сделать трудновато. — Насть, ты и так слишком долго откладывала, чтобы мы наконец поговорили! Думала, я не найду тебя? — Кропоткин силой потащил её в тот переулок, из которого подошёл. — Думала, я поверю, что ты правда с Милой и не проверю этого? Видел я твою Милу; стоит как ни в чём не бывало и глазки строит чуваку с ресепшена! А ты? — он резко обернулся. — Что я? — прикрикнула на него Настя. — Ты кого стояла ждала?! У ресторана ещё, чёрт подери, дорогого, наверно? — Никого я не ждала, с чего ты взял! — Так что же, позволь спросить, ты делала?! — Я просто стояла… — Настя нервно забегала глазами, придумывая всё на ходу. — Там… Оттуда вид на мечеть красивый! Вот и всё! — Допустим, так! — Кропоткин остановился, но Настю не отпустил. — Но нахрена было мне врать, что ты с Милой, что вчера, что сегодня?! — Так вчера я правда была с ней, можешь у неё спросить, да у кого угодно! — А сегодня? — А сегодня? — Настя страшно распахнула зелёные глаза; всё лицо её дрожало, она была на грани истерики. — Сегодня меня просто достали вы все! Что Мила, которая как ненормальная бегала за этим Кимом, хотя я ей советовала это прекратить, а потом сама же огребла за это и разнылась, будто кто-то другой в этом виноват, а сегодня уже всё, как будто ничего и не было… Что ты; что ты всё пытаешься затащить меня к Комедчикову и думаешь, что я тупая и не понимаю, что ты там собрался делать! Не знаю, Комедчиков тебе это посоветовал или кто, но я тебе скажу: когда у людей в отношениях разногласия, это самое последнее — решать их с помощью ебли! Я на такое не подписывалась! Я тебе триста раз говорила, что мне нужно время просто, просто побыть одной, просто разобраться в себе, а ты вместо этого решил меня затащить в постель, блять, Кропоткин! Человеческие отношения — это не план на пятилетку, где нужно всё успеть как можно скорее и вовремя! Это вещь намного сложнее, и, извини, но ты сейчас — просто жалкий разнывшийся мальчишка, которому пубертат снёс мозги! Так что оставь меня нахрен уже в покое! Кропоткин как-то машинально ослабил хватку, и Настя вырвала свою руку, но никуда не убежала, а сползла вниз вдоль стены и, закрыв лицо, расплакалась. Кропоткин стоял ошарашенный и не понимал, что ему делать. В нём опять просыпалась жалость, которую он старательно пытался затыкать уже долгое время. — Насть, — он присел перед ней на корты. — Не плачь… Ну… я не знаю… давай вернёмся в гостиницу? Настя уже, кажется, смирилась с тем, что не увидит сегодня Камрана, и позволила Кропоткину проводить себя до метро. Там всю дорогу она стояла в вагоне, исступлённо смотря в никуда, и с придыханием повторяла: — Между нами всё кончено, Даня.***
Настя понимала, что рано или поздно ей придётся зайти ВК и написать что-нибудь Камрану, но оттягивала до самого вечера, боясь обнаружить в личке гневное сообщение от него. Еля ушла тусить с Маратом, Ульяной и Игорем, а Мила согласилась прогуляться с Алексеем после окончания его смены. Пустой совдеповский номер невыносимо давил на Настю; она сидела на полу, забившись в угол у кровати, так и не переодевшись и не смыв потёкший макияж. Телефон лежал возле неё, и она то тянулась к нему, то испуганно одёргивала руку, пока наконец не взяла и не разблокировала. Странно… Никто ничего не писал ей. Хотя Камран заходил час назад. Неужели он оскорбился и решил игнорировать её? Настя громко вздохнула. Так она уже устала от всего: от лжи, непонимания, недосказанности… Она плюнула на всё и начала печатать Камрану, но пальцы еле-еле её слушались, фразы не формулировались. Тогда она всё стёрла и решила записать голосовое. — Камран… чёрт, не знаю, как начать. Привет. Я не знаю, хочешь ли ты говорить со мной и станешь ли это слушать, но я просто устала, смертельно устала… Прости, что не пришла сегодня, вернее, я пришла, но в последний момент… Блин. Мне нужно было сразу тебе сказать. Короче. Ты выслушай и постарайся понять, хотя, если ты не простишь меня, я тебя пойму… Дело в том, что у меня был парень. Одноклассник мой. Мы встречались с марта, и всё было хорошо, но последнее время… он, проще говоря, влез в не особо законные дела, за которые его родителей чуть не привлекли, но как-то отмазали, я не знаю. Мы с ним очень много ссорились насчёт этого, потом он ко мне тоже охладел, и в итоге мы просто перестали разговаривать, но не обозначали это как бы, то есть, не было такого разговора о том, что мы заканчиваем отношения, хотя по факту они, наверное, закончились ещё тогда… В общем. Ты появился именно в этот момент, и я никак не могла разобраться, что я к тебе чувствую и чувствую ли, хочешь ли ты просто общаться или намекаешь на отношения, не знаю, я просто во всём за-пу-та-лась… Ты не думай только, что я хотела просто утешиться у тебя и вернуться к нему. Нет, сегодня я поняла, что всё, с ним покончено. Только он, видимо, так не думал. Он подкараулил меня у ресторана, чёрт, нам с тобой не хватило всего нескольких минут до встречи, он опередил тебя, скандал закатил… Я не знаю, почему я в итоге поехала с ним обратно, мы сразу после метро разошлись, он что-то извинялся всё… Мне правда очень-очень хотелось с тобой встретиться, — Настя всхлипнула. — Но вместо этого я несколько часов тупо прорыдала в номере. Это очень тупо, да… Блин, я не могу просто, я так ждала этой встречи и в итоге сама же и сорвала её. Мне жаль, мне очень-очень жаль, и я хочу, чтобы ты меня простил… Палец Насти как-то сам соскользнул с экрана, и запись завершилась. Ей было невыносимо стыдно за всё сказанное, но она была слишком измотана, чтобы облекать это в какие-то более приятные и удобные слова. Камран зашёл. Настино сердце замерло; несколько минут она не отрывала глаз от экрана, ожидая, пока он напишет ответ. Настенька, я люблю и прощаю тебя Ты не сделала ничего страшного. Самое страшное для меня — это слышать твой заплаканный голос и осознавать, что я слишком далеко, чтобы успокоить тебя Но я попытаюсь хотя бы так Я, на самом деле, не удивлён, что у тебя кто-то был) Уверен, ты многим кажешься прекрасной, и мне в том числе. То, что ты в нём ошиблась, — ничего страшного. Это просто опыт, пусть и нехороший А мы с тобой ещё обязательно встретимся — сейчас можем даже опосредованно) — Камран Исмайлов, 24 окт. 19:46 5*.******, 5*.****** Здесь закладка для тебя) Вбей в карты, она за домовой табличкой — Камран Исмайлов, 24 окт. 19:47 Спасибо, я уже правда подумала, что ты решил меня игнорить… прости прости прости — Настя Накра, 24 окт. 19:47 | Пересланное сообщение чего? 0.о — Настя Накра, 24 окт. 19:48 Ахах, мы художники часто так делаем. Закладка с моими стикерами, ничего криминального) Надеюсь, никто до тебя не дойдёт, я вроде хорошо спрятал — Камран Исмайлов, 24 окт. 19:50 Фу ты Спасибки, но я завтра схожу, сейчас по темноте стрёмно уже) — Настя Накра, 24 окт. 19:51 Слушай А можно прямо очень тупой прямой и вообще наглый вопрос? — Настя Накра, 24 окт. 19:54 Заинтриговала) ну, я не боюсь — Камран Исмайлов, 24 окт. 19:55 Ты надеялся сегодня на продолжение после рестика? — Настя Накра, 24 окт. 19:56 Охох, ну мы мужчины всегда этого хотим, это естественно. Я так скажу… Я был бы абсолютно не против, чтобы дошло до «продолжения») Но если тебе не очень прямо вот так сразу в омут с головой — пожалуйста) — Камран Исмайлов, 24 окт. 19:59 Слово девушки для меня закон — Камран Исмайлов, 24 окт. 20:00 Я всё больше поражаюсь, как мне такой идеальный человек встретился… — Настя Накра, 24 окт. 20:03 У меня для тебя тоже будет подарок, если ты не против) — Настя Накра, 24 окт. 20:04 Вот, кажется, и пришёл момент пикантных снимков, сделанных сегодня ночью в ванной. Поразительно быстро.
