#13 // Голубой Город–4
5 декабря 2025 г., 16:00
25 октября 2016
Накануне последнего дня в Голубом Городе Потёмкин пообещал Леденцову, что утром сводит его погулять в место, которое ему стопроцентно понравится. Леденцов капризно застучал ему кулачками по ляжке, выпытывая, что именно за место, а потом ещё и долго ворочался в постели и не мог заснуть от неопределённости и нетерпения. Хотя довериться Потёмкину, несомненно, стоило: он вообще как-то очень легко угадывал, чего хотелось Леденцову, словно в памяти его стояла аккуратненькая шкатулочка, хранившая все сведения о предпочтениях его маленького чуда. Он даже угадал, какой вкус кофе понравится Леденцову, когда заявился вечером в номер с двумя стаканчиками, из-за краёв которых выглядывали взбитые сливки с сиропом. Леденцов такого прежде никогда не пробовал: мягкий, с нотками печёного яблока — а сироп оказался тянучей карамелью. Так что весь вечер он продумал ещё и о том, как неизвестным мастерам удалось запихнуть яблоко в кофе… Утром Потёмкин посадил его на трамвай. Большая часть их была забита людьми, так как начинался всё-таки рабочий день, но Потёмкин подождал, пока приедет хотя бы такой, у которого будет свободна задняя часть — ведь именно там любил стоять Леденцов и смотреть на уносившийся вдаль город. Всяко лучше, чем на серых недовольных людей. Миновав несколько стратегически важных объектов в виде ж/д вокзала, просторного, линейно спланированного парка и стадиона с барельефами спортсменов, трамвай снова скрылся среди низких советских домиков, покрашенных в жёлтый и утопавших в цветной листве. Вслед за ними показалась длинная кирпичная ограда с полукруглыми узорчатыми воротами — и по небольшим чёрным куполам с крестами на них стало понятно, что это ограда кладбища. Утро было облачным и с лёгким ненавязчивым туманом, в котором скрывались отдалённые чёрные скелеты деревьев и витиеватые могильные кресты. Здесь всё было весьма запущено: со многих участков свешивались на тропинки заросли посеревшего золотарника и белые жемчужинки волчьей ягоды. Небольшой храм стоял недалеко от ворот — грязно-белый, весь преимущественно округлый, с круглыми окошками, через которые виднелся тёплый свет свечей, и тёмно-серыми куполами. Рядом не было ни души: всё-таки люди обычно посвящают Богу утро воскресенья, а не вторника. Леденцов и Потёмкин погружались вглубь кладбища, петляя между каменных саркофагов с цветочной гравировкой, воткнутых глубоко в землю деревянных голбцов и потухших красных лампадок. Асфальтированная дорожка очень быстро кончилась, и они шли по сухой россыпи листьев. Мертвецы уже сбили себе на участки всё, что только можно было сбить: и еловые лапки, и бордовые грозди рябины — а некоторые постарались так сильно, что на них упало целое дерево, выдравшись с корнем из земли и смяв прутья оградки. Они оба молчали, боясь нарушить застывшую здесь таинственную тишину, пока Леденцов вдруг не дёрнул легонько Потёмкина за рукав пальто. — Белочка, — прошептал он, указав вперёд. На одном из участков действительно резвилась серая белка с пушистым хвостом, перебегая с ограды на ствол ближайшего дерева. — Правда, — Потёмкин улыбнулся. Так странно было: вроде бы он казался чересчур налитым жизнью на фоне этого мёртвого мира, тем более с разрумянившимися на холоде щёчками, но вместе с тем не выбивался из него, будто являясь продолжением царившего тут мягкого молчания и сладко-морозного аромата гнилых листьев. Леденцов тоже немножко приподнял уголки губ, и Потёмкин решил тихонечко продолжить: — Я сюда случайно пришёл… когда из Берёзовки летом возвращался. С поезда сошёл, а до автобуса ещё долго было… Это была немного неправда: автобусы до Яндска ходили каждый час, и, чтобы добраться от ж/д до автовокзала, нужно было ехать на юг, а не запад, как они сейчас. Потёмкину просто не хотелось возвращаться домой сразу: он знал, какая неприятная атмосфера ожидала его там. — И я сразу почему-то подумал, что хочу как-нибудь отвести сюда тебя. И я… сам тогда ещё себя по голове шлёпнул, мол, это слишком невозможно. — Почему, всё ведь получилось… Здесь хорошо очень, — Леденцов шаркнул ногой по вороху листьев, — спокойно. — Я рад, что тебе нравится, хотя мне, честно говоря, немного страшно, — Потёмкин виновато хихикнул; Леденцов глянул на него с недоумением. — Тогда ещё, летом, было ничего, а сейчас… — Разве тебе страшно? — С тобой — гораздо меньше, Сежк! Я вообще знаешь о чём подумал? Что всё это стало возможным, потому что мы оба взяли и преодолели свои страхи!.. Я, знаешь… ещё и поэтому хочу, чтобы мы когда-нибудь вместе в Берёзовке оказались. Я там всё собирался на кладбище… но так никого и не навестил. Леденцов остановился, и Потёмкин растерянно замолчал, пожалев, что затеял этот разговор, и надеясь быстро найти что-то отвлекающее. — Вадимушка… Ой, — позвал и тут же осёкся Леденцов. — Ничего, мне, наоборот, очень нравится, когда ты меня так называешь. — Я… да, хорошо, допустим, да… Чёрт, я спросить хотел… А у тебя и папа тоже умер? Лучезарная улыбка тотчас растаяла, а голубые глазки погасли, и Потёмкин отвёл их в сторону. — Да, — медленно кивнул он. — Сначала он, а потом бабуля — через четыре месяца… — в глазах защипало, а душу сильнее сковали холодные объятья страха, но Потёмкин нашёл в себе силы обернуться снова к Леденцову. — Сежка, я тебе обязательно-обязательно всё расскажу! Только попозже, можно? Я сейчас… не могу. Леденцов стоял неподвижно и вглядывался в него, будучи не в состоянии осознать и назвать чувство, которое испытывал; слово какая-то жалость, к которой он хотел бы подойти со смирением, но не получалось. Он сделал шажочек ближе к Потёмкину и будто невзначай дотронулся костяшками пальцев до его руки. Потёмкин отвлёкся и глянул вниз, и Леденцов раскрыл ладошку, приглашая его взяться за неё. Хотя он и понимал, что его тощие, задубевшие даже в митенках пальцы совсем не годились для того, чтобы кого-то успокоить — это всё равно что давать страшно голодному человеку зачерствевшие сухари. А ничего другого у Леденцова и не было… Потёмкин, однако, расплылся в улыбке и обхватил его ладошку своей. Они зашагали медленно дальше в кружевную дымку тумана.***
— Слушай, а может, пойдёшь с нами всё-таки? — Мила, ожидавшая Настю у выхода из номера, пыталась переубедить её заглянуть вместе со всеми в столовую; Настя же с самого утра наряжалась и прихорашивалась, а теперь сидела и застёгивала сапоги. — Да что я там в этой столовке не видела… — Да я не об этом даже. Расскажешь хоть, что вчера было, а то я так и не поняла ничего. — Вот именно — ничего и не было, — Настя поднялась и, накинув пальто и сумочку через плечо, вышла мимо Милы в коридор. — Постой! — та кинулась за ней. — Ты просто… так пришла сразу и не рассказала… Но мне Алексей говорил, тебя вроде Кропоткин обратно притащил? — Ну, притащил, — Настя старалась идти быстрее и поодаль, намекая, что не очень-то желает разговаривать с Милой. — И что? Он видел тебя с Камраном? — Нет, — Настя добралась до лифтов и тут же нажала на все кнопки; к несчастью, ни один из них не стоял на их этаже. — А как он тогда… — Блин, Мил! Если б ты трепалась поменьше и незаметнее со своим Алексеем, то Кропоткин и не узнал бы, что я куда-то одна ушла! Я же сказала ему, что весь день буду с тобой, а тут он заявляется в гостишку и видит тебя — естественно, ему крышу снесло, и он побежал меня искать. — Да блин, ну ты же мне не говорила, что именно так ему сказала, — закатила глаза Мила. — Предупреждать надо было, я бы подыграла. — Ага, подыграла бы, — недоверчиво хмыкнула Настя. Наконец приехал лифт с ещё двумя постояльцами с верхнего этажа; Настя нарочито встала отстранённо в углу, но Мила оставлять её, похоже, не собиралась, и, когда они спустились на первый, снова пристала к ней: — Не поняла, это ты на что намекаешь? Если б ты сказала… — Да смысл говорить теперь о том, что могло бы быть! — Настя чуть не оттолкнула её от себя. — Ты вчера, когда я вернулась в состоянии грёбанной истерики, преспокойно укатила куда-то с Алексеем!.. — Насть, ну это был единственный шанс для нас, сама понимаешь, сегодня мы уже… — Что сегодня? Что, когда мы уедем, вокруг Голубого Города стену построят, что ли? Ты хоть каждые выхи можешь сюда ездить и встречаться с ним! — Да чего ты психуешь? — прикрикнула на неё Мила. — Ты не сама разве хотела, чтобы я поскорее забыла этого дурака Кима? Или ты завидуешь, что у меня так быстро и хорошо всё складывается, в то время как у вас с Камраном… — Да откуда тебе знать, как у нас с ним! — Девочки, — громким шёпотом окликнул их ДВ, спустившийся по лестнице вместе с немцами. — Потише чуть-чуть, в самом деле… — Извините, — грубо бросила Настя и зашагала прочь из гостиницы. В дверях она едва не столкнулась с — кто бы мог подумать — Кропоткиным, но тут же отвела взгляд, как только заметила его, и прошла мимо, словно никогда не знала его. Она успела лишь различить, что таким злым, как вчера, он уже не выглядел — скорее грустным, но не настолько, чтобы остановить её, пасть на колени и начать извиняться. А ей это и не надо уже было. Она отправилась к тому месту, координаты которого прислал ей вчера Камран. Могло бы показаться, что она растеряла всякий инстинкт самосохранения, отправившись за мутным зип-пакетиком в незнакомый район, но отчего-то ей хотелось доверять Камрану, так что свои тревожные мысли она быстро гасила и не слушала. Нужная точка находилась недалеко от станции Стадион — второй, голубой ветки, проходившей над землёй. Настя уже каталась на ней прежде, однако каждый раз восхищалась ею так же, как в первый. С правой стороны поезда открывался вид на речку Высеть, разливавшееся вдали в водохранилище, что терялось этим утром в белом тумане. Возле переулка, куда нужно было завернуть Насте, гремела работа: благоустраивали набережную и фасады домов, выходящие на неё, а также довольно долго длился уже ремонт полузаброшенного завода, из которого обещали сделать модное местечко для встреч творческих людей. Что ж, Камран, наверное, смотрел очень далеко в будущее, раз выбрал вчера именно это место… Стараясь выглядеть непринуждённо, будто ей всего лишь нужно пересечь этот квартал, чтобы пойти по своим делам дальше, Настя прошмыгнула в узкий переулок и сразу отыскала нужный дом: двухэтажный, деревянный, заброшенный, с большой старой табличкой «Заводской пер. 6» За ней, меж двух смежных досок, действительно был спрятан пакетик со стикерами.***
ДВ и ТН упаковывали уже последние вещи перед отъездом, когда к ним постучался Лихтштайнер и сообщил, что фатер его стоит в лютой пробке по направлению к Голубому Городу, поэтому обратно они смогут отправиться чуть позже. — Ну вы всё равно проследите, чтобы все карточки с собой взяли, и спускайтесь в фойе, — сказал ДВ. — Посидим там тогда… Он старался казаться беззаботным, но, когда Лихтштайнер убежал, плюхнулся устало на краешек кровати и накрыл руками голову. — Что не так? — поинтересовался ТН. — Да всё… Фигня какая-то получилась. Цель поездки не достигнута совершенно! Мы же хотели, чтобы наши ребята как-то… ужились друг с другом вместе. А они только ещё больше рассорились. — Н-да? Я не заметил. — А мы сегодня, когда спускались, девчонок ваших видели, Милу и Настю; так вот, если бы я их не остановил, мне кажется, они б, не дай бог, накинулись друг на друга… — Мила и Настя?! — округлил глаза ТН. — Да, а потом Даня пришёл, и, знаете, мне кажется, это всё-таки упущение, что мы его никак не интегрировали и позволили ему всё время зависать у Комедчикова. — Почему, они же друзья… — В этом-то и дело, что они друзья, а как Даня возвращается сюда, так сразу чувствует себя лишним и одиноким; у него такой вид потерянный был… — Подождите, он ведь последние месяцы дружит с Настей… — Тафгиль Назарович, — ДВ разочарованно одёрнул руки от головы, — до вас всё доходит медленнее, чем раздвигаются тектонические плиты! Разве вы не заметили, что после случая в Крёкшино они стали избегать друг друга? И сейчас, если бы они продолжали встречаться, то нет-нет да и сходили бы куда-нибудь вместе — а вам известно, что они ходили куда-нибудь вместе? — Мне — нет, — растерянно прикусил губу ТН. — Знаете, я просто, видимо… никак не могу привыкнуть. Здесь, в Голубом Городе, люди как-то более независимы друг от друга и не погружаются настолько в чужие жизни… — Вы только не подумайте, что я сплетнями занимаюсь, хотя у нас этого, конечно, не избежать, потому что все вокруг всех обсуждают… Но когда вы организуете экспедицию, чёрт, да даже просто поездку — вам просто необходимо следить за настроением каждого, потому что от этого напрямую весь успех зависит, потому что вы на некоторое время становитесь чуть ли не семьёй друг для друга. Хотя вы, конечно, правы, что в яндских школах мы значительно больше связаны… Так что вам придётся! Тут половина родителей своих детей всецело в руки учителей отдаёт, потому что у самих нет времени их воспитывать, и, когда их ребёнок совершает какую-нибудь фигню, — они первым делом бегут обвинять учителей, что это они не доглядели и допустили это. — Что ж, — вздохнул ТН, стараясь не казаться особо расстроенным, — буду учиться, значит. У вас, например: у вас ведь всё в классе более-менее хорошо. — Да как сказать… У меня все сильно на Славу Орехова ополчились; я давно заметил, что к нему как-то не очень относятся, но до дела это обычно не доходило… Понимаете, мой класс очень сильно враждует с классом Николаича, с прошлого года особенно. А Слава вроде как дружит с Виноградским там и прочей его компанией; он и агитку Родиону подпортил, и вот я объясняю, что всё уже, директор ему выговор сделал, дополнительно добивать его не надо! Нет, не понимают… Вот я и держу их всегда перед собой, чтобы не натворили ничего. — Да разве они могут? Мне казалось, у вас ученики почти идеальные. — Могут, могут. Они, знаете, у меня те ещё выдумщики…***
9Б и 10А оккупировали почти все диванчики в фойе, ожидая, пока за ними приедет герр Лихтштайнер. Хорошо, что приезжающих и выезжающих во вторник было совсем немного, так что никто не возникал по поводу того, что они занимают слишком много места. А ведь многим из них ещё и категорически не хотелось сидеть рядом друг с другом. Настя примостилась возле Игоря и Ульяны и стала приклеивать один из стикеров Камрана на чехол своего телефона: он изображал абстрактную рёберную клетку с роящимися внутри бабочками. Хотела бы Настя и от своей влюблённости ощущать подобную лёгкость, а не давящее чувство, словно она ещё и виновата за это. Мила искала глазами Алексея — однако он сам нашёл её и, выходя из ресторана, подобрался к ней сзади. — Одна отдыхаете, девушка? — усмехнулся он. — Ай! — Мила едва не отскочила от него, но тут же засмеялась. — Блин, напугал! — Что, уже уезжаете сейчас? — Да, вот… автобус ждём. — Надо будет и мне как-нибудь взять автобус до Яндска, — Алексей, загадочно улыбаясь, зашёл за стойку ресепшена. — Я бы к тебе тоже не отказалась ещё раз приехать. Чтобы ещё и не быть стиснутой принудительным посещением музеев! — О, я тебя отвёл бы в куда более интересные места! А пока, — он достал телефон — айфон в золотом чехле, — может, ВКашками обменяемся?.. Потёмкин и Леденцов явились самыми последними: они доверили немцам посторожить их багаж, а сами отошли к той самой кофейне, откуда Потёмкин вчера взял яблочно-карамельный кофе. Леденцов сам предложил, хотя и не без смущённых запинок: так и так, вчера был очень вкусный кофе, а… не мог бы ты меня туда сводить? Глупо было бы даже предполагать, что Потёмкин откажется: он взлетел на седьмое небо от счастья оттого лишь, что Леденцов сам что-то у него попросил. К тому же, кофейня эта, носившая название «Граф Голубин», располагалась совсем рядом — маленьким окошечком выдачи на первом этаже корпуса исторического факультета ГГГУ. Удивительно, как Потёмкин вообще её заметил: наверное, его привлекли гирлянды с оранжевыми листочками, грибочками и шишками (разумеется, декоративными), которые обрамляли окошко. Яблочно-карамельный кофе назывался у них, оказывается, «Аташев», в честь одного из родственников графа, владевшего яблоневыми садами на месте нынешнего Парка Победы — это всё Леденцов прочёл на табличке меню, которую сверлил взглядом всё то время, пока бариста колдовал над их кофе. — Нет, всё-таки краеведение — это тема, — заключил Потёмкин на обратном пути в гостиницу. — Ты… хочешь, что ли, вместе с немцами… в их кружок пойти? — Посмотрим! Ну, заглядывать я к ним время от времени точно буду… хочешь, тебя тоже возьму с собой? — Леденцов смущённо отвернулся. — Мне Родя рассказывал, ты их так белореченскими окошками озадачил, что они вчера полдня в архиве просидели, пытаясь выяснить, в каком году были построены те домики… — Он меня иногда пугает, — пожал плечами Леденцов. — Кто? Родя? Ну да, он иногда напористый такой… Они вернулись в гостиницу, где никто пока ещё фойе покидать не собирался, и еле нашли маленький свободный диванчик в углу, подальше от чужих глаз. — Я ещё я думаю, — продолжил Потёмкин с неким благоговением в глазах, — что краеведение, наверное, может быть частью любви земли. Леденцов помолчал, отпив кофе и медленно облизнув остатки сливок с верхней губы. — Любови земли. — М? — Серафим всегда так склонял, не знаю, почему, — Леденцов всё же подразвернулся в сторону Потёмкина. — А… почему ты вдруг об этом вспомнил? — Ну… я вообще периодически об этом вспоминаю. Я, когда его записи читал, переписывал их, потому что у него был очень непонятный почерк, и у меня до сих пор хранится то, что он писал… К тому же, последнее дни я очень часто видел твои ручки, — Потёмкин улыбнулся, а Леденцов не сразу даже понял, что речь шла о чернильных буковках на его запястьях. — А ещё я папочку вспомнил сегодня. Он всегда мне говорил, что у каждого здания и у каждого города есть душа, и оно запоминает всё то, что в нём произошло… — Потёмкин глянул отчего-то мечтательно вверх. — Наверное, поэтому мне очень тяжело уезжать откуда-то. Сейчас вот тоже. Когда мы ехали сюда, я так прямо счастлив был, а как возвращаться… как-то так жалко всегда, — он засмеялся, стараясь согнать излишнюю серьёзность со своих слов. — Это, наверное, звучит очень странно? — Да нет, почему… — Леденцов взял стаканчик другой рукой, а свободной так же приткнулся к ладошке Потёмкина, как утром. — Я просто особо никогда никуда не уезжал, поэтому не могу сказать… Ну, когда мы уехали в Яндск, например, я почти неделю молчал и почти не вылезал из постели. — Да? — Потёмкин жалостливо поднял бровки и взял Леденцова за руку. — Я понимаю… Знаешь, мне так хорошо было эти дни, я так рад, что мы много чего сделали вместе. Даже вот, — он приподнял руку со стаканчиком, — небольшие традиции у нас появились. — Тогда ты думай, что в Яндске у нас тоже много традиций, — сказал Леденцов, и совершенно поразительно было, насколько эта мысль оказалась простой и очевидной. — Точно, Сежк! Ты такой умный! — Леденцов сдержанно улыбнулся и опустил голову. — Вот, знаешь, когда ты меня успокаиваешь, я тебе почему-то очень верю. Другие это часто как будто для галочки делают, а с тобой я чувствую прямо, что это у тебя из самого сердечка идёт, и мне становится как спокойно, так мягко и сладко… не зря же я тебя иногда обзываю медовичком! Леденцов почти беззвучно засмеялся. Скоро они допили кофе, и он вызвался донести пустые стаканчики до урны — а ещё и покурить немножко перед отъездом. Потёмкину сейчас не очень хотелось, и он остался ждать его на диванчике. Снаружи было снова сильно холодно, и оттого ещё явственнее Леденцов чувствовал разливавшееся внутри него тепло. Оно происходило от всего: от кофе, от сижки, от слов Потёмкина. А Леденцов практически признал уже, что зря сначала отказывался ехать сюда, зря боялся и капризничал: дни здесь правда получились немножко особенными. — Эй, — окликнули его сбоку, и он даже не стал поворачиваться, ибо и по голосу, и по приторному аромату вейпа уже понял, что его снова пришёл доставать Орехов. — Что, наворковался со своим Вадимом? Леденцов еле сдержал себя, чтобы ничему его не ответить и не спровоцировать его на новые оскорбительные фразы, но Орехову, похоже, вообще всё равно было, отвечают ему или нет. — Что ты эту дрянь вонючую дымишь? На, попробуй нормальную тему. Леденцов помотал головой. — Ты говорить умеешь вообще? — Орехов нарочито выпустил пар прямо в него, и он поморщился и отвернулся. — Ненормальный… А с Вадимом своим ещё ненормальнее станешь, я тебе говорю. Леденцов молча потушил бычок и зашёл обратно в гостиницу.***
26 октября 2016
Следующий день после возвращения 9Б и 10А был посвящён школьным олимпиадам, так что у них была ещё возможность дополнительно отдохнуть после поездки, чтобы отучиться последние три дня первой четверти и уйти на осенние каникулы. Сегодня явились в основном те, кто уже традиционно участвовал в одних и тех же олимпиадах чуть ли не с пятого класса: Марат с Настей пошли на биологию и химию, Мила — на общество, Ульяна — на общество и английский… Также явился Пионтковский на все предметы, что вела Лилия. Всё утро она билась, чтобы вызволить из кровати Кропоткина и донести до него, что баллы на олимпиадах помогут ему при поступлении, но он ничего и слушать не хотел. Потёмкин еле-еле пришёл на английский, сам не понимая до конца, зачем — ну, так, посидел, написал что-то, чтобы ИВ не сильно возникала. Геннадий тоже решил прийти. После не самого лучшего опыта в Голубом Городе он был даже рад вернуться в лицей и снова иметь возможность доказывать, что он лучше всех. Сегодня он хотел написать по максимуму столько олимпиад, сколько сможет. Первой по расписанию из того, что ему подходило, была физика. АС, к его удивлению, аж закатила глаза, когда он пришёл, но всё-таки усадила его за последнюю парту и сунула листок с заданиями. Сама она часто отлучалась, чтобы застать в коридоре ИВ и посплетничать с ней. В это время многие ученики других классов перешёптывались и лезли за телефонами; Геннадий был вне себя от ярости с такого и никак не мог сосредоточиться. Он хотел даже доложить об этом АС, но в одну из её отлучек услышал вдруг, как она весьма чётко сказала: — Ещё и этот, из класса татарина пришёл… Думает, больно надо мне его работу проверять! ИВ попыталась возразить, что у них в этом году из-за маленького десятого класса и так пострадает число тех, кто поедет на олимпиады, но АС совершенно не разделяла её тщеславия, а понятие чести школы было для неё пустым звуком. Геннадий кое-как расписал две трети заданий и сдал работу. К чему стараться, если её и проверять-то толком не будут? Потом он отправился к Лилии: у неё как раз можно было оторваться, написав и общество, и право, и экономику, и ещё, может быть, историю… У неё сидели уже (из тех, кто был знаком Геннадию) Мила, Ульяна и Пионтковский, а также целая делегация немцев, Лола, Ким и Америков. Появлению самого Геннадия Лилия, похоже, не очень обрадовалась. — Гена, — сказала она с ноткой пассивной агрессии, — а ты понимаешь, что в олимпиадах особо не приветствуют, когда ученики начинают спорить с историческими источниками и отстаивать оппозиционные взгляды? — Естественно, понимаю, — Геннадий уходить не собирался. — И всё же давайте я хоть что-нибудь напишу, а если вам не понравится, просто выкиньте и сделайте вид, будто меня здесь не было. — Ну ладно, чего ты сразу, — она дала ему задания. Он приземлился на свободное место сзади Пионтковского и тут же пожалел об этом, ибо тот постоянно задирал голову вверх и смотрел куда-то на стену — это раздражало и мешало концентрации. Лилия тоже это заметила и пошутила: — Саш, что ты всё на Владимира Владимировича зыркаешь? — А… я не… — растерялся Пионтковский. — Я на часы смотрю вообще-то. — Да всё ты успеешь; как напишешь, так и сдашь, не волнуйся. — Да у меня, это… работа. Лилия понимающе закивала, и минут через пятнадцать Пионтковский первым подорвался и сдал свои листики. На самом деле ни на какую работу он не спешил: просто по расписанию именно в это время старшеклассники начинали писать химию с биологией у НН, и он надеялся перехватить где-нибудь Настю. К его счастью, они пересеклись сразу на лестнице на втором этаже. Как хорошо, что она пошла именно по этой, что была ближе к раздевалке, а не по той, что вела в уголок НН! — Привет, — как бы безразлично сказал он ей. Настя обернулась. — Привет, Саш. — Слушай, а ты… — Я спешу к Николаичу, не сейчас, — она зашагала дальше по коридору, но Пионтковский всё равно кинулся к ней. — А я и ненадолго. Просто… хочешь, приходи в кафешантан вечером тридцатого. Мы ДР мой отмечать будем. — Ага, всей вашей поганой компашкой? Которая так здорово наебала и опустила Милу в Голубограде? — Насть, ни для кого уже не секрет, что ты и сама поссорилась и с Милой, и с Кропоткиным. — Саш, по-хорошему, отстань, а? — шикнула она на него. — Нечего в мою личную жизнь лезть. — Хочешь сказать, туда залез кто-то ещё, и для меня там места совсем-совсем не осталось? — засмеялся Пионтковский. — Идиот, — Настя поскорее забралась на лестницу к кабинету НН, будто была уверена, что Пионтковский на неё подниматься не будет. — Для тебя там места не было никогда, когда ты это поймёшь уже! — Ну ла-а-адно, — тот помахал ей снизу рукой. — Я всё равно буду тебя ждать. До воскресенья! …Последним, к кому отправился сегодня Геннадий, был ДВ. Тот, кажется, вообще не ожидал, что к нему кто-то придёт: сидел в полнейшнем одиночестве в своём кабинете, заполнял какие-то бумажки… Он даже не сразу догнал, что Геннадий пришёл на олимпиаду. — А, это… Сейчас, где-то тут были задания, а, чёрт, я ж их не распечатал… Геннадий закатил глаза. Какого хрена? Он пришёл тут, можно сказать, поднимать со дна честь школы, а его ни один учитель не рад видеть! — Слушай, а ты садись за компьютерный стол, а я сюда, — ДВ переместился на первую парту перед учительским столом. — А то, пока я до учительской дойду, пока принтер включу… — Ладно, — пожал плечами глазами и уселся за компьютер. — Что, не прошла рука твоя? — А? — он как будто и забыл, что всё ещё носил на руке повязку. — Да, я… сильно впечатался. Кожу ободрал. — М-м, — покачал головой ДВ. — Если хочешь, я могу тебе в аптечке поискать что-нибудь, поделиться… — Нет, спасибо, со мной уже поделились, — безэмоционально сказал Геннадий, рассчитывая, что ДВ отстанет от него, но тот, наоборот, уставился на него выжидающе, и он продолжил. — Да эта… девчонка из музея. Потащила меня к какой-то, блин, целительнице. И подогнала мне вонючую мазь в консервной банке из-под кильки в томате. ДВ сдержанно засмеялся, прикрыв лицо. — Что? Мне, вообще-то, за эту дрянь пришлось своим повербанком пожертвовать, а это дорогая, знаете ли, вещь. — Да? А как это… в смысле пожертвовать? — А в том смысле, что эта просвящённая служительница храма культуры заставила меня проводить её под покровом ночи в её убогую общагу в какой-то Зарми, а сама в темноте и умыкнула мой повербанк. А когда я к ней поехал на следующий день, она сказала, что она мне его не вернёт, и повела к какой-то гомеопатке в полузаброшенный посёлок. — Ну, я надеюсь, полученные впечатления компенсировали стоимость твоего повербанка, — неприятно улыбнулся ДВ. — Очень смешно. — Ладно, не буду тебя отвлекать, пиши. — Пишу… а вам типа совсем не интересно, займу я какое-нибудь место или нет? — Так ты в любом случае займёшь первое, Ген, ты ведь совершенно один тут. — А, ну да, — Геннадий зачем-то оглядел класс, словно хотел удостовериться, что здесь нет призраков, пришедших со злым умыслом отобрать у него первенство. — Ты хочешь на город попасть? — спросил тогда географ. — Ну… наверное. — Ладно, пиши тогда, если что — потом посмотрим, — и ДВ склонился снова над своими бумажками. Геннадий прищурился, пытаясь рассмотреть, чего эти бумажки касались, но ничего толком не увидел.***
30 октября 2016
Поздним воскресным вечером кафешантан, естественно, ломился от наплыва посетителей, но столик на втором этаже неизменно был занят лицеистами, которым сегодня не надо было переживать насчёт того, чтобы вернуться домой не слишком поздно: впереди их ждала ещё целая неделя каникул. Пионтковскому не удалось упросить хозяина дать ему выходной в честь дня рождения, и он теперь понимал, почему: работники едва успевали всех обслуживать. Ну ничего, дома его ещё ждала бутылка вина, можно было прикончить её там и заснуть с Воландом на груди. Этот несносный кот, кстати, последние дни притих и успокоился. Мама говорила, что, пока Пионтковский был в ГГ, он даже близко не шалил, а теперь просто радовался, что вернулся его хозяин. Итак, пока что было достаточно, что за него выпили его товарищи: Виноградский, Америков, Ким, Лола, Марат и таки затесавшийся среди них Геннадий. Ладно, Пионтковский против него ничего особо не имел. Его, на самом деле, заботил лишь один человек на этой планете — Настенька. И он, стоя за барной стойкой, с надеждой вглядывался в спускавшуюся вниз лестницу — однако Настенька там и не думала появляться. Минуты шли, окна покрывались изморозью, пьяные разговоры сливались в один невнятный шум, и на сердце отчего-то становилось неспокойно. — Саш, — моментально вывела его из ступора одна из его коллег, — слушай, выручи, отнеси блюдо в баню, а то я поскользнусь там. — Давай, — Пионтковский без лишних вопросов взял поднос и почапал вниз. Из-под металлической крышки проникал дымчатый аромат свинины со специями и каким-то цитрусовым дрессингом. Н-да, ну и люди: сразу после продолжительной экзекуции обжигающим паром ещё и заказывать тяжёлое мясо… Хотя кто такой был Пионтковский, чтобы осуждать посетителей; он как раз был примерным работником и потому никак не мог этого делать. Дорожка от кафешантана до бани действительно покрылась уже тонким льдом, и Пионтковский пошёл прямо по обмёрзшей траве рядом. Ему даже не было холодно: он знал, что сейчас попадёт в такое тепло и смрад потных тел, что мечтать будет о том, чтобы скорее снова оказаться снаружи. Он зашёл в небольшое деревянное здание, и его встретил ещё один его коллега, крутившийся сегодня весь вечер тут. — О, пасиба, — он принял блюдо и пошёл отдавать его тем, кто заказал его. Пионтковский постоял немного: вдруг он для чего-нибудь ещё понадобился бы… Куча людей в полотенцах и шапочках хрустели закусками и пили за всё, за что только могли придумать, на стене большой телевизор показывал какую-то фигню… как вдруг картинка на экране сменилась выпуском новостей — судя по жёлто-чёрному оформлению, тревожным. — Срочное сообщение: несколько минут назад на стройке оздоровительного курорта в деревне Крёкшино произошёл взрыв… обстоятельства произошедшего уточняются… Пионтковский застыл; как-то разом все возможные чувства надавили на него, и к горлу подступила тошнота. Что, опять? То один теракт, то второй, то третий, когда это уже закончится? Пионтковский помнил, как в прошлом году точно так же увидел новости про авиакатастрофу — как раз когда пытался праздновать свой ДР. Чёрт, это проклятые дни какие-то, что ли?! Внезапно ещё одна мысль резанула его изнутри. Кавелин! Как-то где-то краем уха он слышал, что его отец охраняет эту стройку… Пионтковскому совсем не нравилась перспектива быть обязанным сообщить ему об этом, но всё сводилось к тому, что именно ему придётся это сделать. Он поспешил покинуть баню: от спёртого воздуха правда становилось нехорошо, хотя и холод снаружи облегчения тоже не принёс. — О, Пионт! — радостно окликнул его, схватив за руку, пьяный Виноградский, когда он взмыл вверх по лестнице. — А давай… это… — Подожди, — Пионтковский грубо стряхнул его с себя. — Ген, надо отойти на минутку. — Интересно, что это такое нам понадобилось обсудить, — насмешливо прищурился Геннадий, но всё же вышел из-за стола. — Я сейчас. Пионтковский утащил его к подсобке, где гул толпы не так сильно мешал разговору, и, путаясь в словах, сказал: — В общем… там, в бане у нас телек висит… короче… эту, стройку… её взорвали. В Крёкшино. Стройку. Вот. Геннадий широко раскрыл глаза, не находясь, что ответить. — Я… подробностей не знаю… — продолжил Пионтковский. — Чёрт! — выпалил Геннадий и понёсся обратно. Схватил с диванчика свой рюкзак и куртку с вешалки, даже не надевая её, и рванул вниз. — Э, э, чего это он… — замахал руками Виноградский. — Пионт! Он ж свою долю не внёс! Я лично за него платить не собираюсь! Пионт!.. Блять, Ген!.. Спотыкаясь в потёмках об сухие ветки, Геннадий пробирался к дому сквозь Урманский лес, по дороге пытаясь дозвониться маме. Та, как назло, не брала трубку, а интернет ловил тут плохо, чтобы прочесть хоть какие-то новости. Наконец, когда Геннадий уже вырвался из леса к жилым домам, она ответила. — Мам! Ты знаешь… про Крёкшино?! — завопил он, не контролируя совсем, насколько громко говорил, и не обращая внимания на оборачивавшихся на него прохожих. — Гена… да… — мамин голос звучал очень слабо. — Боже мой… — Я сейчас вернусь, мам! Ты звонила куда-нибудь? Новости смотрела? Что говорят?! — Гена, я… не знаю, мне… плохо, — еле произнесла она и вдруг замолкла. Звонок продолжал идти; страх ещё больше сковал Геннадия, и он побежал ещё быстрее, не чувствуя уже собственных ног. Чёрт, она же ещё и беременна! Всё-таки это было бы до одури страшно — остаться разом без трёх родных людей, пусть третий ещё и не появился на свет. Дрожащими пальцами, все ещё спеша к дому и сбив по пути пару человек, Геннадий набрал скорую, залепетал что-то в трубку, там что-то дежурно ответили… Он уже ничего не понимал, не видел и не слышал вокруг себя. Наконец он оказался рядом с домом. Оставалось совсем немного! Путаясь в ногах, он побежал к подъезду — и в который раз уже столкнулся с чёртовой яблоней, загораживавшей ему дорогу. — Да блять! — заорал он и хлопнул её рукой — будто в прошлый раз не понял, что лучше этого не делать. Бинт примёрз мгновенно к её стволу; Геннадий стал суетливо снимать его, но тот как будто ещё больше запутывался, заливаясь тёмной кровью. — Да отпусти ты! Отпусти! Отпусти! — исступлённо повторял он, готовый уже оторвать себе руку, лишь бы успеть подняться в квартиру и узнать, что произошло с родителями. Однако неподвижная холодная яблоня держала его крепко. Боль ударила звоном в голову, отгородив Геннадия пеленой ото всех звуков, и он с трудом различил за ней вой сирены приближавшейся скорой.
