#14 = вторая четверть
13 декабря 2025 г., 16:00
7 ноября 2016
Геннадий брёл в школу сам не свой. Осенние каникулы для него будто слились в один невыносимый нервный день и оборвались совершенно внезапно. Над пустой, подёрнутой инеем Урманкой разгорался чудовищным насыщенно-жёлтым шаром рассвет, будто поджигая небо вокруг себя, и Геннадий жалел, что его путь в школу лежал преимущественно как раз на юго-восток. Нужно было, наверное, выйти из дома пораньше… В памяти всё всплывали размыто события прошедшей недели. Скорая, ворвавшаяся к ним в квартиру, констатировала у Мариночки Кавелиной угрозу выкидыша и увезла на несколько дней в больницу. Геннадий всю ночь не спал, глядя исступлённо новости по главным каналам и взрываясь бешенством, когда они заканчивались и сменялись какой-нибудь развлекательной фигнёй. Только утром ему ответили по горячей линии для родных пострадавших в Крёкшино, что отец его в той же больнице — но, разумеется, в другом отделении, с обширными ожогами левой части тела и переломом ноги от свалившегося на неё ограждения. Так вся неделя и пролетела в белых больничных стенах, где Геннадий шатался от одного корпуса к другому и где, как ни странно, никто и не обратил внимания на его больную кровившую руку. Впрочем, вскоре она практически прошла. В первый учебный день Геннадий проснулся — и увидел, что кожа на ней восстановилась, только остались небольшие шрамики и покраснения на костяшках. Надо же, даже не пригодилась та чудодейственная зармийская мазь! Геннадий еле удержался, чтобы не позлорадствовать перед Лаллой — а он зачем-то ещё на каникулах нашёл её ВК… На самом деле, в его положении злорадствовать было бы странно. Мать его выписали, но она вся отекла и раскраснелась, и ей стало тяжело даже вставать с постели, и она еле-еле заставляла себя это делать, чтобы приготовить поесть и сходить в туалет. Так что теперь вся работа по дому ложилась на Геннадия, и он от этого чувствовал себя в высшей степени униженным. И вряд ли возвращение в лицей позволило бы ему абстрагироваться и развеяться: он всё это время никому не писал и не отвечал, старался никого не встречать на улице и коммуницировал только с врачами, так что собственную школу он совсем потерял из виду, а по дороге к ней едва не свернул опять к больнице. В кабинете алгебры были пока что только Потёмкин, Мила, Ульяна, Игорь и Кропоткин — снова с алым пионерским галстуком на шее, в просторной белой рубашечке, аж противно. Геннадия, как только он его увидел, тут же перекосила ярость, и далеко не та саркастическая, которую он и так часто изливал на Кропоткина. — О, сынок ментовский притопал! — воскликнул тот насмешливо, и от этого Геннадий совсем уже не смог сдержаться. — Сука! — он кинул рюкзак на парту и метнулся к пустому месту Пионтковского. — Это ты этот взрыв запланировал, я так и знал, что это твоих рук дело! — Тише, тише, — Кропоткин выставил руки вперёд. — Я лично ничего не делал, это просто вас настигло справедливое возмездие! — Ага, в отделении полиции эту херню рассказывать будешь! — Ой, как страшно! Что, сильно взрывом папочку задело? — Да ты… — Ну он же не помер ведь! Так, покалечился немного. — Сука, сейчас и ты просто немного покалечишься! — Геннадий бросился с кулаками на Кропоткина. Тот тоже в долгу не остался: известно ведь, как сильно иногда он мог дубасить людей. — Эй, прекратите! — плаксиво попросил со своего места Потёмкин. — Да ладно, чего ты, пусть пар выпустят, — махнул рукой Игорь и стал снимать их потасовку, пока Ульяна сдерживала смех, чтобы он не записался на видео. На шум в кабинет тут же прилетела Галина Семёновна. — Так, а ну прекратили сейчас же! Что вы все сидите глазами хлопаете, никто одноклассников не разнимает? Кропоткин, Кавелин, ну в самом деле! Они, пихнув напоследок друг друга, чуть-чуть подразошлись. — Немедленно к директору! — Так он ещё не пришёл, — усмехнулся Кропоткин. — Он мне ещё улыбаться тут будет! А ну разошлись! Подальше друг от друга! Я сейчас ещё Тафгиля Назаровича найду и сообщу, какие у него прекрасные ученики! — она, грозно топая маленькими ногами, покинула кабинет и чуть не столкнулась в дверях с Настей. — О, Настюх, — позвала её Мила, как ни в чём не бывало. — Ты бы видела, что сейчас было… — Не видела и видеть не хочу, — она презрительно окинула взглядом класс, по немного помятому виду Кропоткина и Геннадия поняв, что они, скорее всего, поцапались, и вдруг села за первую парту среднего ряда. — Ты чего? К Марьянову пересаживаешься? — всё ещё беззаботно спросила её Мила. — Очень смешно. — Насть, а тебе не будет противно, — отозвался сзади Кропоткин, — что тебе в спину Пионтковский будет зырить? — Да иди ты! — прикрикнула она, на мгновение обернувшись. — Пионт, конечно, мудак, но хотя бы не настолько, как ты! — и, разложив вещи на парте, вышла в коридор. — Во дела… — протянул Кропоткин, размазывая по лбу растрепавшуюся чёлку. — ПМС, — заключила Мила, скорее просто для себя, чтобы не чувствовать себя виновной в разрыве их подружеских отношений. — Я с тобой ещё не закончил, — Геннадий снова повернулся к Кропоткину. — О, что, снова колотить будешь? Ну давай, я готов, я всё равно твоих ударов не чувствую! — Нет, я не буду заниматься подобной хернёй! Я найду другой способ испортить тебе жизнь так же, как ты испортил её мне. — Ой, кто бы говорил! Геннадий чуть не подорвался снова с места, чтобы моментально нарушить своё обещание и снова накинуться на Кропоткина, как вдруг его руку накрыла мягкая ладонь Потёмкина. — Не надо, Ген… — начал было он. — Что не надо?! — Геннадий развернулся к нему и одёрнул руку. — Я б на тебя посмотрел, если бы ты в один вечер обоих своих родителей чуть не лишился! — Ген, это ужасно, правда, но и Даня к этому взрыву не причастен! Там и среди крёкшинцев не могут виновных найти… — Слушай, тебе какая разница? Не лезь не в своё дело! Потёмкин молча отвернулся, весь помрачневший и расстроенный, но тут же нашлось то, что отвлекло и даже поразило его: в кабинет зашёл Леденцов, выглядевший так, как никогда прежде. Лицо его было такое чистенькое и свеженькое, с приподнятым подбородком, волосы были снова аккуратно покрашены в голубой, даже с каким-то бирюзовым оттенком, и пострижены на висках и затылке. Очки тоже были новые: снова чёрные и круглые, но без царапок, с небольшими шорами на краях оправы. Вместо своего традиционного оверсайза Леденцов надел чёрную рубашку, весьма плотно прилегающую к его телу и заправленную в брючки, и чёрную жилетку на пуговицах. — Сежка… — Потёмкин расплылся в улыбке и заблестел глазками, пока тот садился рядом, округляя немного спину, уставшую так долго быть в гордо расправленном состоянии. — Ты такой хорошенький, слушай! Тебе очень идёт! — и он потянулся уже руками к Леденцову, чтобы обнять, но тот резко оттолкнул его и громким шёпотом выпалил: — Не надо меня трогать! — М? — Потёмкин состроил обиженную рожицу, но тут же отчего-то рассмеялся. — Ну ладно! Я тогда просто так посижу и полюбуюсь на тебя!***
Галина Семёновна, видимо, где-то по дороге забыла про то, что собиралась нажаловаться на десятиклассников, ибо что на химии никто не тронул Кропоткина с Геннадием, что перед русским ТН преспокойно пустил их в кабинет и пошёл на второй этаж навестить географа. Игорь немного даже расстроился, что его видео никак не пригодилось, но решил оставить его на всякий случай — хотя нельзя было сказать, чтобы он сильно был заинтересован в конфронтации с Геннадием. Тот же весь день еле держал себя в руках. Даже Марату стало немного стрёмно находиться рядом, и он переместился на время к Пионтковскому, который благодарил случай за то, что Настя сидела теперь прямо перед ним. Леденцов так и продолжал играть в недотрогу, и Потёмкин совсем не понимал, что с ним произошло и в чём была причина таких резких изменений. Такое случалось, конечно, и раньше, но Потёмкину казалось, что после поездки в ГГ они должны были, наоборот, сильнее сблизиться… Перед русским он ткнул его в плечо и позвал в столовую. — Я не пойду, — резко ответил Леденцов и отвернулся, скрестив руки. В общем-то, отказ его был ожидаем, но Потёмкин не был намерен оставлять его просто так. — Ну, Сежк, чего ты, — он полез к его запястью, стараясь освободить хотя бы одну руку. — Впереди же ещё целых три урока, проголодаешься… — Даже в таком случае я не собираюсь травиться столовской мерзостью, — Леденцов попытался увернуться, но Потёмкину всё же удалось схватить его аж за оба запястья и развести ему руки; тот обидчиво сжал пальцы в кулачки. — Да почему же сразу мерзость! Там биточки сегодня с макарошками, ну, тебе ведь всегда нравилось! — Да пусти ты! — Не пущу, Сежк, ты должен пойти со мной! Ты ж вон какой худенький, я твои ручки целиком обхватить могу, ещё даже останется… — А оскорблять вообще необязательно! Всё! Пусти! — Я и не думал оскорблять! Наоборот… — Потёмкин выпустил руки Леденцова, и тот аж вскочил с места. — Наоборот, Сежк, мне хочется, чтоб ты был здоровым… — Угу, с пищевым мусором из столовки это у меня отлично получится, — Леденцов направился к выходу. — Постой! — Потёмкин подорвался за ним, но он резко остановился перед ним и, нахмурившись, выпалил: — И не вздумай снова следить за мной! Потёмкин попятился обратно к своему месту. Леденцов ушёл, оставив после себя массу вопросов, и можно было лишь утешать себя, что это, скорее всего, временно… — А вообще, он не так уж неправ, — послышался позади голос Геннадия. — Ты опять подслушивал?! — раздражённо развернулся к нему Потёмкин — впрочем, злость на его светлом личике смотрелась смешно. — Исключительно против своей воли. Но вообще… я согласен. В столовке же правда ту ещё дрянь продают. Надо посоветоваться с Николаичем, чтобы капитально всё меню изменить. — Да что плохого-то? Столько лет все эту, как ты выразился, дрянь ели — и ничего! — Вот именно, что ничего. Меня лично от бумажных макарон и слипшегося риса уже тошнит… Тут котлеты, блин, наполовину из хлеба, весь прилавок выпечкой завален… Не, точно надо к Николаичу с идеей сходить. — Так он и будет ради тебя одного всё менять, — хмыкнул Потёмкин, скорее успокаивая самого себя. — Кстати, Николаич не любит всего того, на что надо выделять дополнительные деньги, так что он точно не согласится. — Посмотрим, — оскалился Геннадий. Постепенно, в течение дня, воинственный настрой возвращался к нему, и он даже рад был, что у него вырисовывалась новая диспозиция на эту четверть.***
После русского Леденцов тут же, не уложив даже книжки с тетрадками в рюкзак, а взяв их в руки, бросился прочь из кабинета. Потёмкин поспешил за ним: конечно, его просили не включать опять режим сталкера, но слишком уж ему было тревожно. В конце коридора он заметил, как Леденцов заходил в раздевалку со шкафчиками — ну, а что, может быть, Потёмкину тоже зачем-нибудь было надо туда! Он направился к ней, как вдруг по пути его остановили немцы: Шваб, Лихтштайнер и Анка. — Бау! — Анка весело обняла его. — Представляешь, мы идём сейчас смотреть помещение в ДК, которое нам под кружок отведут, ты с нами? — А… здорово, — Потёмкин растерянно улыбнулся. — Но у нас сейчас… просто… правоведение ещё. — Ну ладно, приходите тогда к нам на открытие, — похлопал его по плечу Шваб. — Кстати, а чего ты без Тоте? — А… он… — Потёмкин тут же замялся и потупил взгляд; недолго ему удалось удерживать на себе беззаботную маску. — Да он чего-то сегодня весь день… такой колючий, не знаю! Со мной говорить совсем не хочет. Шваб промычал что-то невнятное, почесав затылок. — Ничего, мы вытащим его, — заверил Лихтштайнер. — Да мне бы только понять, с чем это связано… — начал Потёмкин, как вдруг Анка, которой открывался обзор на дверь раздевалки, толкнула его в бок. Они все вчетвером повернулись: из раздевалки вышел Леденцов вместе с Ореховым; они пожали друг другу руки и разошлись в противоположные стороны, первый к лестнице, второй к выходу, по пути саркастически стрельнув глазами в сторону компании немцев и Потёмкина. У того едва ноги не подкосились. — О-Орехов? — медленно пробормотал он, когда его главный неприятель скрылся за входной дверью. — Вот это шайза… — вытаращил глаза Шваб. — Его ещё Вайн с вашим Кавелиным наняли, чтобы он всех подговорил голосовать против нас и посеял раздор в нашем классе… — Но ведь выборы прошли уже, всё, они победили, — сказал Лихтштайнер. — А я, кстати, видела, как этот идиот вертелся возле Тоте в гостинице, — вспомнила Анка. — Когда мы на завтраке сидели… — Так что же ты не сказала сразу?! — выпалил Шваб. — Да это всего один раз было, я подумала, он так просто! Бау? — она заглянула в взволнованное лицо Потёмкина, которому уже некуда было бледнеть, но оно всё-таки побледнело. — Ты что? — Мы теперь тем более должны его уничтожить, — Шваб сжал руки в кулаки. — А то ему, видимо, понравилось нас ссорить между собой, ну ничего! Мы ему покажем! — Да! И Тоте снова вернётся! — Надеюсь, — Потёмкин слабо-слабо улыбнулся, чисто из вежливости и из нежелания загружать других своими проблемами. — Ладно, я пойду; удачки в ДК. Они обменялись обнимашками и рукопожатиями, и Потёмкин отправился в кабинет Лилии. Увиденное всё ещё не укладывалось в его голове. Он бы, наверное, ещё как-то стерпел, если бы Леденцов по дурости прибился к кому угодно другому — но только не к Орехову. Они ещё в пятом классе не поладили, и это при том, что тогда Потёмкин старательно прятал свою безуминку даже от самого себя и был добр и весел со всеми. В какие-то моменты ему казалось, что Орехов просто получал удовольствие оттого, что принижал и подкалывал его, потому и искал всё новые и новые поводы. Когда у них спился трудовик и мальчики на один месяц были вынуждены присоединиться к девчачьим урокам технологии, Орехову не понравилось, что у Потёмкина очень хорошо получалось готовить. Он, конечно, тогда сам позволил себе немного поумничать и даже поучить других девочек вместо технологички — но разве за это нужно было потом до конца года обзывать его бабой?.. Когда Орехов полез с кулаками на Кропоткина за то, что тот неуклюже попал ему мячом по голове, Потёмкин кинулся разнимать их и в итоге сам получил от обоих — его ещё и пристыдили за то, что он совсем не умеет драться. Так что, когда Орехов схватил годовую двойку по математике, Потёмкин даже обрадовался, потому что за такое в лицее светило отчисление; однако родители Орехова занесли нужную сумму Николаю Николаичу, и тот ограничился тем, что оставил его на второй год. Для Орехова это прошло даже незаметно: он был 2001-ого года рождения, так что большинство его новых одноклассников оказались его ровесниками. От Потёмкина он почти что отстал, но навсегда остался в его памяти как подонок, который любит унижать других ни за что. Тем более теперь Потёмкин не понимал, что могло связывать его и Леденцова. Леденцов ведь, наоборот, сам долгое время страдал оттого, что его обижали, а сам не был способен ни на что большее, чем просто поколотить по-детски кулачками или тетрадкой, и то он сразу успокаивался, если его гладили по голове или давали что-нибудь сладкое. Зачем ему понадобилось связываться с Ореховым — тот ведь скорее ни за что не взял бы его в друзья, а, напротив, избрал бы новой жертвой? Потёмкин подумал, что это всё очень напоминало прошлую осень, и ужаснулся: повторения этого ему совершенно не хотелось. Тогда Леденцов тоже доверился Серафиму, который в итоге покалечил его хлеще некуда. Нет, нужно было срочно спасать его! Потёмкин должен был бы уже усвоить, что промедление в таких случаях приводит к разрушительным последствиям. Однако, зайдя в класс, он как-то совсем не решился даже заговорить с Леденцовым, просто молча сел рядом. Нет, сразу говорить про Орехова было нельзя, так он сразу поймёт, что Потёмкин проследил за ним, и этим Потёмкин только сильнее его оттолкнёт: он ведь очень не любит этого…***
Со звонком в классе появилась Лилия и, не теряя времени, решила приступить к проверке домашки, заданной на каникулы. — …Так, я просила вас самостоятельно подготовить параграф четырнадцатый, про правонарушения. Начнёт отвечать нам… Кавелин! Пожалуйста, выходи. — Я не готов, — невозмутимо сказал Геннадий, откинувшись на спинку стула. — Что же тебе помешало? — тон Лилии сразу сменился на строго-саркастический. — Вам давалась целая неделя, неужели так сложно было найти время прочитать один параграф? — Я всю эту неделю провёл в больнице, метаясь от одного отделения к другому и надеясь, что хотя бы один из моих родителей останется в живых, — Геннадий грозно сдвинул тонкие брови; Лилия немного потупила взгляд. — Нет, это, конечно, страшно, но… — Так что пусть лучше ответит тот, — Геннадий кивнул головой назад, — по чьей милости это всё произошло; ему как раз не понаслышке знакомо, что такое правонарушения, правда, Кропоткин? Тот глянул возмущённо на Геннадия, но, прежде чем он смог что-либо ответить, вмешалась Лилия: — Кавелин, не нужно этих твоих намёков! Даня всё понял после своего провала в Крёкшино, а в этот вечер находился дома, так что он… — А чего это вы за него заступаетесь? Слушать смешно. — Кавелин! — Ну, это правда только отчасти, — усмехнулся Кропоткин. — Я никому подрывать стройку не советовал, но и веры в крёкшинцев никогда не терял! Так что я безумно рад, что всё так вышло, что наконец восторжествовала справедливость! — Даня! — Лилия застучала ручкой по столу. — Что ты такое говоришь, ты в своём уме? — А для коммуняк человеческая жизнь вообще ничего не значит, — заявил Геннадий. — Они кого угодно убить готовы ради своих больных идей. — Не смей так говорить!.. — Кропоткин подорвался с места. — Так, успокойтесь, мальчики! Это уже правда переходит все границы; я надеялась, вы хоть немного поумнеете за каникулы и перестанете срывать уроки! Гена! Ну ты теперь всё-таки мэр, какой пример ты подаёшь… — Пример того, что нужно высказывать всё, что думаешь, — продолжал Геннадий так же решительно, — а не подлизывать учителям, а потом… Тут его прервал громкий стук в дверь, которую тут же без приглашения открыли. — Здрасьте, Лилия Сергеевна! — в кабинет влетел развесёлый Комедчиков с развевающимся алым галстуком на шее. — Комедчиков! Ты по какому праву сюда врываешься, у нас вообще-то урок идёт?! — А это ко мне, — подмигнул Кропоткин и стал сгребать вещи в рюкзак. — Д-Даня! А ну сейчас же вернулся на место! — Лилия Сергеевна, — Комедчиков очутился прямо позади неё, чуть не опёршись рукой на спинку её стула, — сегодня вообще-то праздник. Седьмое ноября, День Великой Октябрьской Социалистической Революции! Он вообще выходным должен быть, я считаю! — Но, Комедчиков, сегодня не выходной! У нас урок! Так что Даня никуда с тобой не пойдёт! — Ещё как пойду, Лилия Сергеевна! — Кропоткин закинул рюкзак на плечо и направился к выходу; Комедчиков проследовал за ним. — Что вы мне, в конце концов, сделаете! До свидания! — А ну вернитесь! — завизжала она, вся перекошенная от бессилия. Однако она действительно ничего не могла сделать — не могла же она ринуться за Кропоткиным и силой затащить его обратно в класс. Это наверняка кто-нибудь на видео бы записал, мол, Лилия Сергеевна применяет физическую силу к ученикам… Да и к кому — к Кропоткину, которому достаточно было только легонько надавить, чтобы оппонент его отлетел и впечатался в стену. — Нет, это безобразие какое-то! — она отвернулась к компьютеру, где был открыт электронный журнал. — Я ставлю вам двойки! Кавелин и Кропоткин! — Что ж, вы не уступаете своему племянничку в жестокости, — сказал Геннадий. — Так, Кавелин, всё! Ты наговорил уже на самую низкую оценку, давайте, в конце концов, нормальные ответы послушаем! Пионтковский!..***
8 ноября 2016
Всю ночь Геннадию не давали спать громыхавшие за окном салюты. Все они были исключительно красного цвета, и он знал, что их запускали эти отмороженные коммунисты Кропоткин и Комедчиков — но почему, чёрт возьми, именно недалеко от его дома? Урманка же большая, хотя нет… Урманка как раз-таки сравнительно небольшая, и даже если бы они взрывали фейерверки на её окраине, до Геннадия доносился бы их грохот. Беспредел. Он почти физически чувствовал, как каждая клеточка его тела наливалась ядом, предназначенным, конечно, чтобы атаковать других, но также разъедающим и его самого. До школы он дошёл совершенно разбитым, радуясь немного только, что не встретил по дороге никого из знакомых. Зайдя, он бросил дежурное «Здравствуйте» в сторону поста тёти Вари — и тут же остановился, заметив вместо неё ОБЖшника. — А… Иван Иваныч? — округлил он глаза. — Я, я, Кавелин. Давай, не задерживай народ, проходи. Что ж, Геннадий отправился в раздевалку, попутно размышляя о том, что могло случиться с этой старухой — неужели коньки всё-таки отбросила? Или просто уволилась?.. — Ге-е-ен! — позвали его протяжно со стороны туалетов. «Да что такое, мне дадут нормально дойти или нет», — подумал Геннадий, но всё же задержался. Из-за распахнутой двери мужского туалета вышел Виноградский. — Ты не в курсе, что произошло? — спросил он. — Нет… А в смысле… что должно было произойти? Ты про Иваныча на посту охраны? — И про него тоже, и вот про это, — Виноградский указал большим пальцем на уходившее вдаль крыло первого этажа, проход к которому был загорожен поставленными рядом партами. — Что смотрите, на уроки идите, — пригрозила им выглянувшая из женского туалета техничка. — Да идём мы, идём, — Виноградский взял ошарашенного Геннадия за руку и поволок в раздевалку. — И… что это всё значит? — медленно спросил Геннадий, вставший у своего шкафчика и начавший снимать пальто. — Да фиг знает. У нас сейчас русский по идее, а нам сказали, мы с другим классом сидеть будем. В кабинете ОБЖ типа, и ваш Назарыч будет и нас, и их учить. — Это… что-то с вашей русичкой? — Ген, чё ты варёный какой-то? Мариванна ушла себе спокойно домой, ну, вернее, не совсем спокойно, потому что Николаич сказал ей только, что у неё не будет сегодня уроков, а почему — не сказал! — Ну так раз Николаич тут… что бы не зайти и не спросить у него? — Ген, Николаич никогда не приходит так рано! Мы уже все и писали, и звонили ему, а он молчит, как партизан… У вас сейчас что, кстати? — Э… физика… — А, ну значит, ок всё, второй-то этаж открыт. Тут сзади к ним подошли Ким с Лолой, и Виноградский принялся и им объяснять, что сам ничего не знает, но всем нужно идти в кабинет ОБЖ. Геннадий этого уже слушать не стал и по-тихому свалил, заглянув мельком в конец первого этажа. Да всё там было как обычно, только безлюдно… 10А практически весь собрался уже, только Леденцов зашёл позже Геннадия, почти со звонком, и Кропоткин немного опоздал. Ну, это было неудивительно: он же до поздней ночи праздновал! Как только в классе появилась АС, Настя тут же спросила её: — Ангелина Сергеевна, а вы не знаете, почему первый этаж перекрыли? — И почему Иван Иваныч на вахте, — добавила Еля. — Да нет, не знаю, — она безразлично поправила волосы и уселась за компьютерный стол. — Скорее всего, комиссия какая-нибудь. Директор перед ней всегда Варвару Андреевну убирает, а то министерству не очень нравится, что у нас бабулька вахтёршей работает… Так! Какая тема-то у нас сегодня? — Так а первый этаж зачем отгородили? — повторила Настя. — Господи, Накра, ну, скорее всего, комиссия эта ещё какой-нибудь класс на знания проверит. Даст контрольную, им же нужно как-то отдельно от всех её написать… В прошлом году 11-ым же точно так же для пробника третий этаж выделяли! — Но одиннадцатые сами не в курсе, — сказал Геннадий. — Их вообще-то на русский с каким-то другим классом согнали. — Так, Кавелин, если хочешь поиграть в детектива, может, лучше найдёшь мне значение потенциальной энергии в какой-нибудь задачке? — подмигнула беззаботно АС, как вдруг в приоткрытую дверь кабинета заглянул НН. — О, здравствуйте, Николай Николаич! Успокойте, пожалуйста, этих паникёров! — Да-да, здравствуйте, не надо вставать, сидите, — НН зашёл, растерянно улыбаясь и посмеиваясь, что выглядело подозрительно. — Николай Николаич, что произошло всё-таки? — не унималась Настя. — Ну, на самом деле всё правда не так страшно, как могло бы быть… В общем. Ночью у Варвары Андреевны — это наша вахтёрша, кто не в курсе — случился, скажем так, рецидив психического заболевания… Ну, и в бреду она чуть-чуть подпортила нашу столовую, книгохранилище и один из кабинетов русского. Кабинеты мы быстро восстановим, а вот со столовой, к сожалению, придётся подождать. Поэтому советую вам прикупить ланчбоксы и термосы и носить еду из дома. Класс на минуту притих, переваривая всё сказанное директором. Первым возмутился Кропоткин: — А, по-моему, когда перебои в работе столовой, это школа должна взять на себя обеспечение питания! — Кропоткин, — НН всё ещё невозмутимо улыбался, вскинув брови домиком, — в связи с восстановлением столовой у школы появляется, скажем так, новая статья расходов, что делает предложенный тобою вариант невозможным! — А там что, такие серьёзные повреждения? — спросила Настя. — Что она вообще сделала там? — Не она, а Варвара Андреевна! Всё, больше ничего сказать не могу, мне ещё всем остальным классам надо сходить объявить! До свидания! После ухода НН в классе начались тревожные и возмущённые перешёптывания. — Так, так, дети, успокоились! — прикрикнула АС. — На перемене всё обсудите; согласна, ситуация из ряда вон выходящая, но сейчас у нас урок! …Перемена между физиками была всего пять минут, но за это время быстро убежавшая АС рассчитывала наговориться с ИВ, а десятиклассники — между собой. — Смотрите, я нашла, — заявила Мила, нагло листавшая на уроке все возможные городские паблики. — В подслушке Яндска пишут… Ночью приезжала полиция ко второму лицею, говорят, ложное сообщение о минировании… — Да бред, откуда у тёти Вари мины, — захихикала Еля. — От коллег из КГБ, видимо! — сказал Игорь. — Сейчас, погодите, — Мила продолжила таращиться в телефон, — комменты открою… Пишут, какая-то бабка захотела воссоединиться на небесах со Сталиным и сожгла в столовой все плиты и духовки… — Пиздец, — закатила глаза Настя. — А я говорил, — Геннадий покосился на Кропоткина, — что коммуняки все террористы и от них одни проблемы. — Вообще-то, — оскалился тот, — настоящие коммунисты — материалисты и ни в какие небеса не верят. — Дань, — повернулся к нему Потёмкин, — может, ты попросишь Лилию на четвёртом нам чай организовать? — Ой, нет, это теперь не ко мне! — Ну а всё-таки? — Потёмкин умоляюще поднял бровки. — Или, может, она отпустила бы нас ненадолго купить себе что-нибудь? — Блин, Вадим, ну ты несколько часов без еды не выдержишь, что ли, — лениво протянул Кропоткин. — Вообще, тебе надо — ты и проси. — Ладно, я и попрошу, — Потёмкин обиженно отвернулся и склонился к Леденцову, который, несмотря на свой обновлённый внешний вид, своей любимой позе «головой в парту» не изменял. — Сежк, может, ты со мной? — Чего? — тот нехотя приподнял голову. — Пойдём хавку вместо истории искать, вот чего, — легонько улыбнулся Потёмкин. — Бред какой-то. — Ничего не!.. — улыбка мигом растаяла. — Ты слышал вообще? Столовую закрывают неизвестно на сколько! — Слышал, слышал, — Леденцов устало зевнул. — И подумал, что, наоборот, как хорошо, что ты меня больше тащить туда не будешь. — Значит, вот так? — Потёмкин обиженно нахмурился. — Значит, вот так, — передразнил его Леденцов, растянув рот в неприятной улыбке.***
Виноградский был прав: Геннадий сегодня очень тормозил; причиной тому был, скорее всего, недосып. Он так и не придумал, например, какую позицию ему занять по поводу столовой: с одной стороны, ему правда отвратительно было обедать там в первой четверти, но, чёрт, почему её пришлось закрыть именно сейчас? Геннадий и так почти всё был вынужден готовить себе сам, а поскольку совсем этого не умел, выходило у него чёрт знает что. Лучше было бы иметь каждый день возможность поесть в столовке хотя бы самые отвратительные котлеты, но только не готовить самому! А ещё он боялся, что ученики пойдут к нему с претензиями. Это казалось очевидным: мэр призван быть связующим лицом между народом и властью, то есть, между школотой и администрацией, а он вообще не знал, как объяснить всем, что столовая какое-то время работать не будет и что НН ничего для решения проблемы с обедами делать не собирается. Пока что к Геннадию, правда, никто и не подходил, но он всегда был настороже, ожидая от любого ученика в коридоре, что тот остановит его по-гопничьи и начнёт предъявлять… И откуда в нём, триумфально ступившем на яндскую землю бескомпромиссным победителем, взялась эта повышенная нервозность и тревога?.. — Да ладн, Ген, у нас и так почти все столовку терпеть не могли, — успокаивал его после уроков Виноградский, стоя рядом в их секторе раздевалки. — Из старшеков туда вообще почти никто не ходил, а мелкие — только потому что заставляли. Ты вон, бери лучше пример с Пионта! — он весело пожал руку Пионтковскому, заглянувшему к ним. — Вся школа в ауте, а он на расслабоне. Наверное, кальяшки кафешантанские помогают, да? — Они в том числе, — ухмыльнулся Пионтковский. — Что, может, мы завалимся сейчас к тебе? Генке развеяться надо срочно; сейчас, только остальных подождём… — А я выходной сегодня, поэтому лично ко мне не получится. — А-а… ну мы так просто сходим, правда, Ген? — тот растерянно закивал, стараясь не подавать виду, что денежек ему очень скоро ни на какие кафешантаны хватать не будет. Доход родителей ограничился больничными выплатами Павла Григорича, и из него, понятное дело, много должно было теперь уходить на медицинские услуги и на обеспечение рождения нового члена семьи. Столько изменений навалилось с началом второй четверти, и все они были как-то некстати… Пионтковский же преспокойно распрощался с ними и отправился домой. Он, на самом деле, подумывал уже даже взять отпуск: работа здорово помогла ему отвлечься в начале года, но теперь он чувствовал, что она стала забирать у него слишком много жизни. Он еле вернулся в кафешантан после Голубого Города, где он как будто заново вспомнил, что значит жить, что значит проводить время, а не тратить. К тому же, пропало то, от чего ему надо было отвлекаться: совершенно точно ведь уже было ясно, что Настенька рассталась с Кропоткиным. Она убрала его из СП ещё до Голубого Города, они ходили по школе, будто не замечая друг друга. Так что пора было уже переходить к действиям, а приглашать её в кафешантан Пионтковскому не очень хотелось: почему-то он думал, что с ней надо было сделать всё максимально келейно и интимно, чтобы никто сразу и не догадался, что они вместе… Дряхлая квартирка на окраине Урманки, конечно, всё так же удручала его, когда он туда заходил, но зато на сегодня в закромах у него был замечательный лёгкий пивчик, который ему списали из кафешантана. Он уже предвкушал, как его горло защекочут мелкие искристые пузырьки — однако, придя домой, обнаружил заветную жестянку в мусорном ведре, а родителей — на кухне за бутылкой водки. Вернее, пил только отец, а мать примостилась к нему сзади, поглаживая ему плечи. — О, сына, — тоскливо протянул он. — Ты это своё пойло сюда не таскай больше. Оно несерьёзное… — Может, это лучше ты не будешь его больше брать? — Пионтковский не то чтобы сильно рассердился, но приличия ради понегодовать стоило. — Да ты!.. — Айназар замахнулся и тут же опустил руку; Светлана сильнее заёрзала пальцами по его плечам. — Не надо, не надо, он не со зла… Саш, отнесись с пониманием, в самом деле. — К чему? К тому, что тебе, бать, завтра на работу, а ты сидишь и квасишь тут? — Поучи меня ещё! У меня отпуск! — Отпуск? — прищурился недоверчиво Пионтковский. — Отпуск, Саш, — Светлана встала из-за стола и потащила его в его с Воландом комнату. Котик невозмутимо дрыхнул, свернувшись рогаликом у него на кровати. — Мам, что происходит? — Саш, — Светлана присела рядом с Воландом, — такое дело, понимаешь… К папе в соседний цех устроился брат Ильдара… — Кого? — Ну, ты его, наверное, не помнишь, это бывший коллега папин из Казани, с которым они очень плохо расстались и которому папа много должен, — Светлана перешла на шёпот, внимательно вглядываясь в лицо Пионтковского, будто уверяя саму себя, что он всё понимает. — Ты представляешь, что будет, если он выйдет на папу? Ему надо затаиться. На время хотя бы. Поэтому он и взял пока отпуск, а там… — А там он совсем уволится? — спросил Пионтковский нарочито громко. — Ну, мы посмотрим по ситуации… — По какой ситуации? Как будто я не знаю, что для него проще всего сдристнуть. — Не говори так! — сквозь зубы прошептала Светлана, нервно похлопав рукой себя по колену. — Это необходимо для нашей безопасности! — Да всё понятно, мам, — хмыкнул Пионтковский, присаживаясь на подоконник. — Вот и славно, — она скривилась в фальшивой улыбке и ушла обратно к Айназару успокаивать его в его горе. Пионтковский залез на подоконник с ногами, приоткрыл окно и достал из кармана куртки вейп. Что же, похоже, батя его опередил; теперь его отдых от кафешантана плакал вдвойне. Пионтковский заранее знал, что Айназар в конце концов уволится, а он станет, получается, единственным добытчиком в семье… Лёгкое облако сладко-ягодного пара коснулось стекла. Холодный осенний ветер заскрипел ставнями, а Воланд безмятежно перекувыркнулся на другой бок.
