#29 // Берёзовка–6
11 февраля 2026 г., 15:45
5 января 2017
Тётя Даша занесла сумки в дом и, ухмыльнувшись, отлучилась «по нужде», а Леденцов тут же понёсся в комнату — настолько не терпелось ему увидеть наконец Потёмкина. Он в дороге распереживался весь, представив, как он, изнемогающий от голода и температуры, лежит в кровати и недоумевает, почему Леденцова так долго нет… Каким же было его удивление, когда он обнаружил этого больного ангелочка не то что не лежавшим, а опять снующим туда-сюда по комнате и прибиравшим пыль из углов! Леденцов застыл на пороге с открытым ртом. — Ой, Сежка, ты вернулся? — оглянулся на него Потёмкин с сияющей улыбкой и невозмутимо сгрёб совочек в мусорку. — Давай я тебе помогу! — Я-я щас те дам помогу! — Леденцов, не понимая, как ему хватило силёнок на это, схватил Потёмкина за плечи и поволок обратно к кровати. — Ты мне что обещал? Что отдыхать будешь! — Сежк, ну я правда… — начал Потёмкин и тут же прервался, ойкнув: его повалили на кровать и накрыли одеялом. — Вот чего тебе вечно не сидится! — Леденцов, чуть ли не вскарабкавшись на него, неуклюже натянул на него плед аж до самого носа. — Мы с тётей Дашей приехали, сейчас мы сами всё тебе принесём и накормим… Он, насупившись, всмотрелся в Потёмкина: от того остались видны одни только задорные глазки с поджатыми веками, и они вдруг совсем сузились, а сам Потёмкин залился смехом. Леденцов смущённо потупил взгляд. Белая рученька вылезла наружу и стянула плед с лица. — Сежка, — сквозь смех проговорил Потёмкин, — мне, конечно, очень приятно, что ты обо мне заботишься, но мне после твоего волшебного укола правда стало лучше! — А, — Леденцов, ещё сильнее замявшись, слез с него и присел на краешек кровати; Потёмкин, выпутавшись из одеяла, приподнялся и обнял его. — Мне правда лучше, — повторил он. — Я померил температуру, и у меня оказалось всего тридцать шесть и девять! Не смертельно же. — Я зря ходил, что ли, получается? — тихо, почти шёпотом спросил Леденцов. — Почему это зря? Ничего не зря! Ты очень-очень большой молодец! — Потёмкин прижался к его холодной расстёгнутой парке, стянул шапку и поправил волосы. — Так за мной ухаживал… А как развыступался-то! — он ехидно вгляделся ему прямо в лицо. — Чего ты не сидишь, ты же обещал, тебе надо отдыхать! — Леденцов неловко поморщился, а тут как раз и подоспела тётя Даша. — Ну, где тут наш больной? — Тёть Даш! — Потёмкин отпустил Леденцова и кинулся обнимать её. — Ну ты даёшь! А Серёжка мне сказал, что жар у тебя! — А мне Сежка укольчик сделал, и у меня всё-всё прошло, представляете? — Да? — она покосилась на Леденцова. — Что это ты ему намешал там такое? — Литичку, — тот легонько пожал плечами. — Которую скорая колет. — Ну, давайте тогда оба идите на кухню, будете мне помогать! Они принялись разбирать сумки тёти Даши. Чего только эта добрая женщина не надавала им! Очень много домашних заготовок: фасоль, грибы, кабачковая икра, капуста, огурчики… домашнее варенье из клубники и смородины, компот из сухофруктов… батон свежего хлеба и молоко — Леденцов видел, как она мельком утащила их из своего магазина, полкило морковки и лука, гречка, мёд, домашняя тушёнка… и как не жалко ей только было! Потом собрала их за кухонным столом и велела помочь ей помыть, почистить и порезать овощи для зажарки, а сама поставила вариться гречку. — Ну, тёть Даш, вы нас на целую неделю прям обеспечили! — покачал головой Потёмкин. — Хотя мы тут всего два дня ещё будем. — Да? А чего так скоро уезжаете-то? — Ну, перед школой ведь ещё оклематься надо!.. Ну ничего, Сежк, мы с собой возьмём, правда? Тебе как раз хорошо будет всё готовенькое, — Леденцов легонько кивнул, а Потёмкин продолжил объяснять тёте Даше. — Исхудал, понимаете, сильно! Всё кушать забывает, а сам готовить пока не умеет. — Ох, вот вечно вы, мужчины, такие, — вздохнула тётя Даша, забрав у Леденцова половину лука, а то тот уже исслезился весь и строгал его очень медленно. — За вами глаз да глаз нужен. — Ну вот, пока что я за ним слежу. — А как же это, интересно, можно так — забывать поесть? Чего другое, поди, на уме? Девчонки небось? — насмешливо прищурилась тётя Даша, а Леденцов чуть ножом себе по пальцам не съехал. — Да куда мне о них думать… — он некомфортно отвернулся; хорошо, что он сел у окна, а от тёти Даши его отделяла крепкая защита в виде Потёмкина. — Ты это не надо, — засмеялся тот, возясь с морковкой. — Сежка, понимаете, очень рано себя со счетов списывает; думает, что если он такой болезненный и скромненький, то никому не нравится. А я верю, что однажды найдётся какая-нибудь прекрасная девушка, которая его таким полюбит! — Конечно, все ж люди разные, — махнула рукой тётя Даша. — У нас Коля-машинист вон какой угрюмый был! Его, казалось, кроме поездов своих, ничего больше в жизни и не интересовало. Ан нет, встретил как раз в одной поездке свою судьбу, да уже второго ребёночка ждёт. — Вот и я говорю! Нельзя раньше времени расстраиваться. К тому же, мы всё-таки ещё маленькие; в нашем возрасте никто о серьёзных отношениях и совместной жизни не думает. Я вот тоже пока об этом не думаю и совершенно не отчаиваюсь! — Как! А я-то думала, у тебя, как у Федьки, от девок отбою нет. Ты же вон какой: здоровенький, крепенький, хозяйственный! — Ну, сейчас идеалы несколько поменялись, — Потёмкин смущённо хихикнул, — и я уже под них не так сильно подхожу. — Поменялись! Нет, вот я считаю, что всё в мире может меняться, а семейные устои — никогда. Сейчас народ, конечно, изнеженный пошёл, и, честно говоря, какой-то странный… Вот, Серёж! — Леденцов вздрогнул и чуть луковицу не выронил, очень сильно обернувшись в сторону тёти Даши, чтобы видеть её левым глазом. — Чего ты, в самом деле, на голове-то себе соорудил? Где это видано, где это слыхано, чтоб мужик себе волосы красил! — Тёть Даш, ну он ещё совсем-совсем мальчик, что вы, — мягко улыбнулся Потёмкин. — Я вот считаю, что это очень красиво. Такой цвет знаете как сложно получить, а он же прямо как речка разлившаяся и на солнце сияющая! Мы, знаете, когда с папулей как раз на речку рисовать ходили, очень старались каждый цвет замешать именно таким, какой он был в реальности, и мы столько оттенков голубого перепробовали, чтобы нужный получить… А у Сежки всегда он прямо так замечательно получается! — Ну, всё равно, то-то вы на холсте, а тут, выходит, на самом себе… — Так какая разница? И то, и то — это чистое искусство. А у нас, прошу заметить, несколько палитр акварели было, выбирай не хочу, а у Сежки одна только краска с осветлителем, и как-то так он мудрёно её замешивает, выдерживает… целая наука, считай! — Ну, не знаю, не знаю… — тётя Даша вроде немного смягчилась, особенно после упоминания Фёдора Сергеевича. — Это всё для вас, ценителей; наш народ такого не поймёт. — Так в этом прелесть и есть, что мы все разные, — заключил Потёмкин. — Главное — чтобы мы все уважали друг друга и чтобы наши различия не мешали нам жить рядышком. Они втроём сварганили гречку с тушёнкой и зажаркой и так же втроём жадно на неё и накинулись. Удивительно, правда, как из усилий трёх совершенно разных людей в итоге вышло нечто не просто съедобное, а даже по-настоящему вкусное. На чай со сладким тётя Даша не осталась уже — побежала к платформе, чтобы успеть на электричку. Потёмкин с Леденцовым переместились за стол в комнате: всё же привычнее было есть с видом на речку, хоть он и был сейчас погружён в вечернюю тьму и заслонён светом потолочной лампы. Они поспорили немножко о том, каким вареньем намазать хлебушек; Потёмкину хотелось клубничное, как в детстве, а Леденцову — смородиновое, как что-то терпкое и с кислинкой. Пришли в итоге к тому, что можно открыть две банки сразу: всё равно они уйдут быстро, а остатки ещё и в поезде пригодятся. И, да, наверное, в этом и было самое главное — что они были такими непохожими, почти что противоположностями друг друга, однако это не отменяло того, что им было необыкновенно хорошо и уютно вместе.***
6 января 2017
На следующий день дорога до посёлка повторилась; она стала Леденцову почти что родной, и он совершенно бесстрашно уже пересекал белую пустоту близ железной дороги. Снег весело хрустел под ногами, они с Потёмкиным лепили из него снежки и кидали друг в друга, задорно смеялись и, хватаясь за руки, сползали неуклюже к обочине, когда им сигналил какой-нибудь из проезжавших автомобилей. Для Леденцова сегодня был счастливый день — Рождественский Сочельник, так что они как-то одновременно пришли к мысли, что неплохо было бы сходить к храму, тем более что Потёмкин знал, где он находится. Миновав станцию, они углубились дальше в посёлок, в сторону речки, и среди россыпи частных домиков, некоторых с причудливыми резными узорами, выросла деревянная крестообразная постройка голубого цвета. Вроде бы она была сооружена по всем храмовым канонам: с большим куполом, треугольными портиками вокруг него и над входом — а всё равно напоминала чей-то уютный домик, а не храм. Колокольни не было — вместо неё над входом стояла на длинных опорах перекладина с тёмными колоколами, а вход был отделан белыми и цветными деревяшками, точно крылечки тех домов, где жила тётя Даша. Они шагнули за низенькую деревянную ограду. Людей здесь в честь праздника и светлого послеполуденного часа было немало, наверное, больше пятидесяти, и Леденцов испуганно прижался к Потёмкину, озираясь по сторонам. Люди хаотично сновали и толпились, концентрируясь в основном в двух местах: возле горячего, дымившего самовара, что стоял на столике с клетчатой скатеркой и корзинками с баранками, и возле двух небольших ёлочек, украшенных мишурой, меж которых развернулась самоделошная инсталляция рождения Христа из соломы и картонных фигурок. Леденцов силился поймать что-то светлое, кроме проблеска зенитного солнца на серебряном купольном кресте, но его отчего-то всего сжимало и коробило. — Сежка, — Потёмкин, заметив его смущение, потрепал его ненавязчиво по плечу, — давай отойдём, — и провёл его по краешку ограды к задней части храмовой территории, где уходило по склону к обледенелой речке небольшое кладбище. — Извини, — Леденцов потёр виски, стараясь привести себя в чувство. — Это… от толпы, наверное. Меня всегда так парализует. — Ничего, ничего, — Потёмкин захлопал его легонько по плечам и локтям. — Обвыкайся. Кстати, — он с улыбкой заглянул ему в лицо, — а в храме сейчас служба какая-нибудь идёт? — Не, её обычно ночью устраивают, — помотал головой Леденцов. — Тогда, может, внутри людей будет не так много?.. Не хочешь зайти? Эх, знал бы Потёмкин, как хотелось зайти и как одновременно страшно было это делать!.. — Хочешь, вместе? — Не, — Леденцов снова поводил носиком туда-сюда. — В смысле… можно я… один? Ты извини, просто… одному хочется. — Ну конечно, Сежк, давай! — Потёмкин, видимо, нисколько не огорчился. — Я буду ждать тебя здесь. — Угу, — Леденцов кивнул и трясущимися не то от холода, не то от страха ногами зашагал к крылечку. Над входом вилась зелёная мишура и висели ёлочные игрушки в форме звёздочек. Глубоко вдохнув и оглядевшись — вроде бы никто на него не смотрел — , Леденцов быстро перекрестился, будто ему это надо было сделать незаметно, потом стянул с головы шапку, как подобает лицу мужского пола при входе в храм, и нерешительно шагнул за порожек. Пол заскрипел под ногами, и после вторых дверей в нос ударил тяжёлый, сладкий запах ладана, мгновенно вернувший его в детство. Несмотря на небольшой размер, храм казался ему просторным и высоким: через оконные стёкла сюда проникали чистые, сияющие лучи света, к алтарю вела вереница ковров, и со всех стен, от самой свечной лавки, на него взирали лики Христа, Богородицы и прочих святых. Ступив чуть дальше, Леденцов различил среди них бородатого старца в полный рост со свитком в руке — Сергий Радонежский… Белые стены уходили вперёд, к центральному иконостасу из светлого дерева, украшенному сверху тонким резным орнаментом, так что впору было только дивиться тому поселковому умельцу, что его выстрогал. Возле него сновали от одного подсвечника к другому несколько бабок, семейная пара и уборщица. Леденцов сильнее сжал шапку в руках, попытавшись абстрагироваться от их присутствия: в конце концов, глупо было надеяться, что в такой день он окажется тут один. Он отошёл отрешённо к стеночке, где располагалась огромная икона, изображавшая многоглавые соборы, Богородицу с младенцем на руках по центру и кучу людей с золотыми нимбами вокруг неё и внизу. О тебе радуется… Леденцов вспомнил, что такой же сюжет видел в Белореченом, и губы его сами беззвучно зашептали: «О тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, слава Тебе…» Он смущённо склонил голову, приблизившись лицом к иконе, и ощутил какой-то непередаваемо родной аромат масла, дерева и воска. Кроткая улыбка сама напросилась ему на лицо. Взгляд сузился, и он теперь, кажется, и зрячим глазом ничего сбоку не видел, — лишь икону прямо перед ним, призывавшую радоваться, и ему действительно захотелось впустить в свою душу тихую, светлую радость. — Чёрт! Окаянный! — раздался вдруг скрипучий крик позади него. Леденцов испуганно вздрогнул, однако прежде чем он сумел обернуться, ему прилетело чем-то длинным и металлическим по печени. Он скрючился, схватившись за рёбра. — Ты как посмел в таком виде явиться! Он с трудом поднял взгляд: какая-то бабка в цветастом платке кричала на него, размахивая клюшкой. — В порядок бы привёл себя, прежде чем в обитель Божью заходить! Что ты тут шептал? Заклинание? У, нечистая!.. — она замахнулась второй раз, и Леденцов сорвался с места к выходу. — Беги, беги! Вот, видно, не может всё-таки чёрт в храм Божий зайти! Всё тело свело; кое-как он напялил шапку, не заботясь даже, выглядывают из-под неё пряди или нет, и, толкнув нечаянно заходившую в храм женщину, сбежал вниз по ступенькам и спрятался за крыльцом. Дышать становилось тяжело, сердце заколотило его изнутри, словно вторя той бабке, отдавая ему в живот, шею и пальцы. Из последних сил он убежал за храм, не разбирая уже людей вокруг себя, и кинулся к Потёмкину. — Пойдём, — он резко схватил его за рукав пуховика и потянул к себе. — С-Сежка? — тот встрепенулся и захлопал глазками. — Что такое, что случилось? — Пойдём! — повторил Леденцов, чуть ли не крича, и поволок Потёмкина к воротам. Идти нужно было около часа, ждать попутной электрички — примерно столько же, однако Леденцов даже слушать не хотел никаких вопросов по поводу того, как они будут добираться, и просто шёл вперёд, периодически сильно затаптывая и пиная ногой придорожный снег. Потёмкина он отталкивал, едва тот прикасался к нему, и отбегал подальше, но тот всё равно выравнивался с Леденцовым и бережно шёл подле него. Хотя изнутри его колотило, и мелкие голубые глазки нетерпеливо высматривали берёзовские дома на горизонте — а дорога казалась вечной… Очутившись наконец дома, Леденцов использовал последние остатки здравого смысла и возможности находиться в вертикальном положении, чтобы, резко топнув, сбросить с себя ботинки, широкими шагами домчаться до кровати и рухнуть на неё с нечеловеческим криком, вцепившись паучьими пальцами в подушку. — Сежка! — Потёмкин, освободившись от верхней одежды, поспешил к нему. — Что такое? — он присел у изголовья. — Ну, давай курточку снимем… — он потянулся к плечу Леденцова, но тот только резко махнул вперёд локтем, не попав в Потёмкина. — Уйди! — потребовал он; голос прозвучал глухо и скомканно. — Сежк, я не уйду, разве я могу оставить тебя в таком состоянии? — Потёмкин пересел сбоку и наклонился над Леденцовым, попытавшись обхватить его, но тут получил отчаянно сжатым кулачком по лицу. — Оставь меня в покое! Одного! — заорал тот в подушку. Да какой же тут мог быть покой? — Тебе правда этого хочется? — Леденцов, не в силах уже говорить, громко всхлипнул и замотал головой вверх-вниз по подушке. И, как бы больно то ни было, Потёмкин решил оставить его. Дверь прикрыл не до конца, чтобы слышать из комнаты все звуки. Хотел сначала просидеть, сколько надо, под дверью, но дольше нескольких минут у него не получилось этого делать: руки сами заёрзали, требуя чего-то внутри них, хоть какого-нибудь движения. Он глянул осторожно в щёлочку: Леденцов всё так же лежал, изредка ворочаясь. Молчал. Не кричал, только шмыгал и тихонечко плакал. Потёмкин успокоил себя, что его, возможно, правда напугало скопление людей, как тогда, в первый день в Голубом Городе, и ему действительно нужно было побыть одному, даже без Потёмкина, чтобы восстановиться. И, чтобы не рваться лишний раз в комнату, Потёмкин занял себя уборкой. Не то чтобы она сильно требовалась — но всегда ведь можно было сделать дом ещё лучше и чище. Пролетело часа два. Потёмкин снова посмотрел в щёлку: Леденцов лежал теперь на боку, спиной к стене, закрыв глаза, но, похоже, не спал. Потёмкин решил разогреть вчерашнюю гречку с тушёнкой, что они готовили с тётей Дашей, и заварить чай. В комнату он осмелился вернуться с тёплым, ароматным подносом и тут же разместил его на столе. Леденцов тяжело разлепил глаза. — Сежка, — прошептал Потёмкин, присев рядом, — ты уже долго без еды, так нельзя. Давай садиться кушать. Тот виновато отвёл взгляд; лицо его было точно таким, каким становилось после осознания того, что он натворил что-то глупое, — смущённым и жалостливым. Шапка с него слетела — видимо, в процессе ворочаний туда-сюда, так что волосы все растрепались. Потёмкин осторожно пригладил их и прибрал пряди с лица. Леденцов не сопротивлялся. — Давай, Сежк, давай будем вставать, — он обхватил его за корпус и, придерживая в районе груди, стал поднимать с кровати; Леденцов поддался и сам приложил усилие, чтобы встать, даже ножки свесил. Потёмкин стянул с него куртку и с шапкой отнёс в прихожую, а он подобрался к столу, озираясь на еду так опасливо, точно дикий зверёк в зоопарке, которому неравнодушный посетитель протягивал невиданную доселе сладость. — Садись, — сказал вернувшийся Потёмкин, приземляясь рядом. — Приятного аппетита. Леденцов промолчал, но стал есть — Потёмкину показалось даже, что весьма охотно. — Вот умничка, — похвалил он его, когда его тарелка опустела. Потом отнёс посуду на кухню, помыл её сразу же и, вернувшись, пригласил Леденцова к себе. Он послушно просеменил к его кровати за печкой; комнату уже окутывал постепенно вечерний мрак, а здесь, в тени, было ещё темнее. Они уселись, подложив под спины подушку и накрыв ноги пледом, Потёмкин обнял Леденцова за плечи и прижал его головушку к груди, а тот обхватил его живот. — Сежка, — шепнул он ему почти что на ушко. — Что случилось? — Да… просто, — Леденцов облизнул губы и громко шмыгнул. — Не надо было мне идти. Не для меня всё это. — Почему ты так решил? — Ну потому что всегда так. — Что всегда? — Всегда происходит то, что убеждает меня в этом. — И что произошло сегодня? Леденцов глубже зарылся в его свитер, поближе к тёплой, широкой, всегда защищающей его груди, так что сердце Потёмкина аж начало отдавать ему в переносицу. — Там… просто… мне сначала хорошо было, правда… там хороший храм, домашний такой, икон много. А потом… — голос его дрогнул. — Старуха какая-то… Кричит на меня, чёртом обзывает… и как дала мне в бок — знаешь, как больно было! Клюшкой… Потёмкин ахнул; Леденцов ощутил, как поднялось его туловище от сильного вдоха. — Сежка, — его руки переместились чуть ниже. — Можно… я гляну? Леденцов покорно отпрянул и выпрямился. Потёмкин приподнял край его толстовки, обнажив слегка распёртый от еды животик, где под правыми рёбрами зиял округлый синяк, заметный даже в сумеречной тени. — Больно? — мягкие подушечки пальцев осторожно надавили на него. — Ну… немножко, — поморщился Леденцов. Потёмкин опустил толстовку и снова прижал его к себе. — Дура, — вырвалось у него. — Как так вообще можно было — ударить такое маленькое чудо? Такого хорошенького мальчика — слабенького, худенького, напуганного? — Это только для тебя я хороший, — вздохнул Леденцов, чуть похлопав его по бочку — обычно этот жест всегда его немного успокаивал. — А они гонят меня всегда. — Почему? — Откуда я знаю… В Белореченом вот тоже, знаешь… — терпкий голос Леденцова стал вкрадчивым и приобрёл некие детские нотки. — Мы там каждый год колядовать ходили, ну, в смысле, они, и мне тоже вдруг захотелось. Я себе маску сделал — из картона, берёзы, веток… Маску козлёнка. Прихожу, а они там все в ужасе таком… Говорят, не нужен нам такой чертёнок здесь, мы Бога славим, а не Дьявола… Ну, я, короче, обиделся и маску эту выкинул; а мне жалко было, она красивая получилась. А потом вижу, что никого среди них в маске больше нет. Тем более козлиной. А я что… у меня в книжке нарисовано было, что все на колядки маски надевают, вот я и смастерил, как там было… Мягкая рука Потёмкина прошлась по его волосам. — У меня ещё книжка была, знаешь… со стихами. Про Рождество. И там был один, где Христос рождается вот в пещере, и к нему приходят всякие животные, ну, которые там рядом обитают, и смотрят на него. Радуются. И в самом конце подходит ослик — скромно так подходит, боится… Спрашивает: а можно мне тоже посмотреть? И Бог ему отвечает: конечно, смотри скорей! На меня… Вот. А мне он такого… не отвечает. Потёмкин ещё крепче обнял Леденцова: так щемило ему в сердце от того, каким потерянным он выглядел. А больше всего досаждало то, что он никак не мог его утешить — потому что сам в религии совсем не разбирался. — А как ты его слышишь, Сежка? — шёпотом спросил он. — А он через других людей говорит. И они все меня гонят. — Разве именно через этих людей? Леденцов вздохнул, прикусив губы. — Не знаю. Но они что-то во мне считывают такое, что я им не принадлежу. — Так я им тоже не принадлежу. — Ты светлый. Поэтому тебя не гонят. — Да нет… Я, знаешь, вспомнил, — Потёмкин глянул отвлечённо на помрачневшие доски потолка. — Меня как-то бабушка водила к своей подруге из другой деревни. Она вот как раз набожная очень была, это было лето, в общем, мы сели у неё в гостиной, и она мне подарила этот… хлебушек, который в церкви пекут. — Просфору? — Леденцов поднял на него глазки, и Потёмкин не упустил случая заглянуть в них. — Такой… из двух частей как бы, с печатью? — Да. Значит, просфору. И вот… они с моей бабушкой разговорились, я решил покушать, но обычный хлеб мне есть было как-то неинтересно. А у бабки этой такая гостиная была, что объединена с кухней, там всё в одной комнате было. И я, значит, к этой кухне отошёл, я там уже всем свободно орудовал, ну и… взял нож, разрезал её, так ещё и вареньем сверху намазал! Как она заорала на меня! И что я что-то там осквернил, и что у меня черти в тихом омуте, и бабуле тоже досталось, что такого несносного мальчишку воспитывает… И, говорит, и выбросить её нельзя, и есть её — грех… А я вообще не понимаю, чего она на меня так. Сходил, в общем, в кормушку птицам положил, чтоб она не орала. Откуда же я знал, что с ней нельзя так было… Для меня это просто хлебушек был вкусный, вот и всё. — Ну, обычно это правда как будто бы такой… ритуал, — спокойно проговорил Леденцов. — Просфору обычно на утро оставляют, чтобы натощак съесть, и святой водой запивают. Ну и с молитвой, там, конечно. — Ну вот… не знал я этого, — Потёмкин качнул головой к плечу. — Прогнала она нас, в общем, меня бабуля тоже потом немножко отшлёпала, но она так, приличия ради, она вообще-то не могла на меня долго сердиться. — А она сама-то верующей была? — Да она во всё верила. Как ты. И в бога, и в чудиков маленьких, которых задабривать надо, чтоб не пакостили. Вот она перед тем, как эта бабка к нам в гости заглядывала, убирала все венички со стен: они так её бесили, слов нет! — А почему? — Не знаю. — Странно всё, — Леденцов печально вздохнул, отпустил вдруг бока Потёмкина, но тут же перебрался руками к ему на плечи. — Знаешь, что я подумал? Что мы с тобой оба совершенно несчастные. — Ну… тогда… мы можем быть счастливыми просто рядышком друг с другом? — лица Потёмкина коснулась наконец лёгкая улыбка. — Как? — Мы с тобой отметим Рождество, но только вдвоём — надо ведь, чтоб хоть кто-то в Берёзовке это сделал! И, — Потёмкин ткнул его в кончик носа, — командовать будешь ты! Ты лучше знаешь, как его праздновать. — А… — Леденцов замялся. — Ну, тогда, наверное… Мы ночью должны сесть за стол… А сочиво у нас есть из чего приготовить? Наверное, нет… — А это что такое? — Ну… там крупа какая-нибудь, рис или перловка обычно, потом, сухофрукты и всё это мёдом… — Так… Ну, я могу отварить пшёнку на воде. Она выйдет такая, знаешь, рассыпчатая, как гарнир. Мёд нам вчера как раз тётя Даша принесла, а сухофрукты… точно! Она же приносила ещё и компот — оттуда мы их и выловим! Леденцов тоже не сдержал улыбки. — А… вон там, — он указал в угол с перекошенной полкой, — там ведь красный уголок был? У тебя ничего с него не сохранилось? — А, сохранилось, конечно, просто это наверху. Я тогда перед отъездом всё убирал, что на полках стояло… Ну, если хочешь, полезли тогда искать! И там, на мансарде, при такой тусклой лампе, что им пришлось включить ещё и фонарики на телефонах, чтобы что-то видеть, Потёмкин с восторгом наблюдал, как личико Леденцова становилось светлее и радостнее. А как по-детски удивлённо распахнулись его глазки, когда они отыскали стопку икон — даже, казалось, его пустой белый глаз немножко дрогнул! Они расставили их на столе, большие, красивые и золочёные: Богородица, Христос, Троица, мудрая и сдержанная Нина, крепкий и воинственный Феодор, царственная Елена — и Сергий Радонежский с умным, глубоким взглядом, находившийся здесь по случаю того, что дедушку Потёмкина звали Сергеем, однако он не застал его живым; но он был рад хотя бы тому, что мог теперь этого святого ассоциировать со своим Сежкой. Они сварганили подобие сочива, погуляли по округе в поисках опавших веток, особенно еловых, подсушили их у печки и украсили ими стол, а из осколка берёзового брёвнышка соорудили лучину. Лампу включили заднюю, что была над кроватью Потёмкина, чтобы стол оставался слегка затемнённым. В живом огоньке лучины иконы словно вспыхнули рождественской радостью. Леденцов взял осторожно в ручки большую икону Христа. — Рождество Твое, Христе Боже наш, Тебе кланятися, Господи, слава Тебе, — прошептал он то, что помнил из текста рождественских служб и прильнул губами к золочёному крашеному дереву. Потом поставил на место и взялся за кружку с холодным компотом. — С Рождеством, — обернулся он к Потёмкину, сияя как будто изнутри. — С Рождеством! — широко улыбнулся тот, и кружки весело звякнули. А под самым покровом ночи Леденцов потащил его смотреть первую звезду — и, когда они вышли на морозный воздух, всё высокое чёрное небо было усеяно многочисленными мерцающими огоньками.***
7 января 2017
Кладбище у поселковой церкви было условно «новым», а чтобы попасть к другому, старому, нужно было двигаться в обратном направлении — вниз вдоль ж/д и реки. Летом Потёмкин, катавшийся только наверх, так ни разу и не посетил его, о чём очень жалел, и тогда ещё, в поезде до Голубого Города, он решил, что обязательно окажется тут с Леденцовым и они сходят вместе. Эта мысль тогда ещё казалась совершенно нереальной: разве можно было вот так вот легко вывезти Леденцова в другой регион, когда тот еле-еле выходил из собственного дома? Однако же, всё получилось — и, проснувшись поздно в день Рождества, они уже после полудня отправились вниз. В качестве гостинцев захватили с собою хлеб и остатки вчерашнего сочива, а чтоб не продрогнуть самим — горячий чай в бидончике. День вновь стоял солнечный, ясный и морозный. Свет и холод пощипывали глаза, выхлопные газы редких автомобилей окрашивались огненно-жёлтым, а у Леденцова даже немного побелели тёмные бровки, покрывшись коркой инея. Выйдя за границу Берёзовки, они шли между автодорогой и смешанным лесом, где резвились птицы и белочки, пока не добрались до поворота в сторону речки. Там, совсем недалеко от трассы, среди леса вырастали ажурные металлические ограды и сияющие на солнце кресты. Пробираться пришлось через громоздкие сорняки и снежные заносы почти по середину голени, и Потёмкин не выпускал руки Леденцова из своей — но не только для того, чтобы тот не оступился и не упал. Ему правда было гораздо более спокойно пересекать мир мёртвых, когда он сжимал его крошечную ладошку в чёрной варежке, хотя сейчас, на самом деле, после череды тяжёлых откровений и воспоминаний, после перекосившего его мистического опыта и рождественского ужина с иконами небесных покровителей его родни, страх ощущался всё менее и менее явственно. Наверное, так же, как каждый домик в городе помнит сеть человеческих судеб, что плетётся в нём с момента его постройки, так и каждый кладбищенский участок хранит в себе чьи-то истории — и у Потёмкиных такой участок тоже был, у рода с одновременно горделиво-дворянской и вкрадчиво-дремучей фамилией. Невдалеке от центра кладбища, за белой, но, конечно, потускневшей со временем оградкой, смотрели на восточную сторону три надгробные плиты. Снег припорошил изображения на них, и Потёмкин, подойдя, оттёр их перчаткой. Потёмкин Сергей Борисович, белобрысый старичок в очках с толстыми стёклами, скончавшийся в 1998-ом, о котором Вадим слышал много хорошего, в том числе и то, что это он учил своих детей рисовать и резать по дереву. Потёмкин Фёдор Сергеевич — никто не ожидал, что этот крепкий мужчина с очаровательной улыбкой и светлыми кудряшками окажется здесь так скоро, прямо подле отца. И Потёмкина Нина Анатольевна — старушка в кружевном платке, с мелкими добрыми бровками, почившая всего спустя четыре месяца после Феди… — Я тебя одного пока оставлю, — прошептал Леденцов, похлопав Потёмкина по плечам, и отошёл по их же глубоким следам немножко назад. Тот на мгновенье боязливо сжался: ему его совсем не хотелось отпускать от себя — но потом понял, что так надо. Чего, в конце концов, было бояться? Его окружали его самые близкие люди; ещё и фотографии всем выбрали такие, на которых они улыбались… Потёмкин присел на колено между папой и бабушкой — и вдруг как представил их живыми, будто вернулся к ним после долгой разлуки, а они ждали его и теперь радовались, что наконец увидели своего Лучика… Лёгкие слезинки запросились на глаза; он улыбнулся и смахнул их. Он не говорил: за то время, что он ходил немым, они научились уже понимать друг друга без слов. Он думал о том, что ему всё-таки очень не хватает их в реальной жизни, не хватает их утешения или совета, что он часто чувствует себя совершенно потерянным и загнанным в угол, а в голове в ответ возникали мимолётные фразы и прикосновения из прошлого. Он снял шапку, и снова приятно закопошило в волосах. — Я чувствую твою ручку, папочка, — прошептал он. — И твою любовь, бабуля… И даже тебя, дедушка, я отдалённо, но чувствую. Потёмкин закрыл глаза; последний взмах фантомной ладони окончился насмешливым тыком в кругленький кончик носика, и он хохотнул. Разлепив глаза, он расстегнул рюкзачок и разложил принесённые гостинцы. Негромко, но так, чтобы было слышно, позвал Сежку. Леденцов тут же зашаркал высоким снегом и, перебравшись через него, очутился возле Потёмкина и присел рядом на корточки. — Познакомьтесь, это Сежка, — кивнул на него Потёмкин. — Мой самый-самый лучший друг, мы с ним вместе вам угощение готовили! Леденцов смутился. — Да я чуть-чуть там совсем… это всё Вадим. Он вообще замечательно готовит, вы его очень хорошо научили… — он вгляделся в надпись на могильной плите. — Нина… Анатольевна. — Самое главное — это когда есть для кого готовить, — Потёмкин довольно прищурился. — Я помню, бабуль, как ты это говорила. — А ещё ваш Вадим совсем-совсем себя не жалеет, — хмыкнул Леденцов. — Сидит на снегу, как ни в чём не бывало, отморозит себе задницу, а я его лечить второй раз не собираюсь. Потёмкин легонько засмеялся: холодный воздух уже окрасил его мордашку пунцовой краской, залезал в горло, щекотал дыхательные пути. — Ну хорошо, я буду слушаться, — они поднялись, выпрямились, и Леденцов отряхнул его сзади от снега. Вот блин! Теперь и его рукавички пронзил разъедающий мороз.***
Ещё на обратном пути они заметили, что стало значительно темнее, и не от естественного склона дня, а от затуманивших небо облаков. Тонкая кружевная сеточка медленно тяжелела и проседала, словно в авоську набивали очень много всего, и та неминуемо должна была порваться и высыпать всё содержимое. С какой едой можно было бы сравнить снег? Зефир, но то скорее лежавший уже на земле, с изогнутыми заносами на поверхности. Хлопья муки, которые получаются, когда замешиваешь крутое тесто. Или зернёный творог — если снежинки слепляются более плотно. Нет, то, что разразилось сразу по приходу Потёмкина с Леденцовым домой, напоминало скорее то, как если бы разорвался огромный мешок с сахаром и тонкие, хлёсткие крупицы ринулись бы стремглав наружу. Гонимые поднявшимся ветром, они наперебой стучали по стёклам и подоконникам, и за окнами раздавался глухой рассыпчатый вой. Для Потёмкина, впрочем, это значило только одно: с утра ему придётся встать пораньше, чтобы расчистить дорогу, а сейчас нужно было срочно согревать и кормить Леденцова. После сытного обеда и ароматного чая они занялись генеральной уборкой комнаты: завтра предстояло уезжать, так что необходимо было оставить дом в хорошем состоянии. Протирая пианино, Леденцов с чего-то решил приоткрыть крышку и пройтись тряпкой по клавишам, сильно надавив на какие-то из них и издав нестройный, убывающий звук — Потёмкин аж вздрогнул. — Ой, напугал! — Извини, — потупил взгляд Леденцов, но крышку почему-то закрывать пока не стал. — А ты… умеешь ведь играть на нём? — Да я сто лет не играл, — Потёмкин растерянно улыбнулся, — да и тогда у меня не очень хорошо получалось. Он подошёл и потыкал на клавиши. — Ой, оно ещё и расстроенное… — Так развесели. Потёмкин залился смехом, а Леденцов снова смущённо отвернулся и нахмурился. — Что? Сам же сказал, что расстроенное. — Сежк, я ничего… Расстроенное — это значит, что у него клавиши как бы… не совсем соответствуют нотам! Смотри, — он поставил пальцы на ряд клавиш, — каждая из них должна быть как бы на одно и то же значение выше предыдущей. Звук её, то есть. А вот эти… звучат совсем не так, как вот эти… — Да у меня слуха нет, я не понимаю такого, — отмахнулся Леденцов и закрыл крышку. Они продолжили убираться, однако Потёмкин не мог отделаться от мысли, что в привычном молчаливо-угрюмом состоянии Леденцова он видел обиду. А ему вовсе не хотелось его обижать, не хотелось напускать на этот дом какую-либо тень. Ему бабуля всегда говорила: нужно поддерживать в доме мир и согласие, а то домовые изводить вас будут, а чуды весь дом растащат. Потому и старалась со своими родными не ссориться и что сынишку, что внучка могла максимум дежурно отшлёпать, а потом всё равно обнять. Потёмкин повёл Леденцова на мансарду. Опять там ни черта видно не было: за окном завывала уже настоящая метель, а свет лампы держался уже на одном честном слове. Но несмотря на это, Потёмкин нашёл там какую-то большую белую книжечку; у него даже в таких складских помещениях всё было уложено аккуратно, по своим местам, поэтому он примерно знал, где что надо было искать. Они спустились. Леденцов мельком глянул, что было написано на обложке книжечки, но ничего не понял из тех иностранных слов. — Я, конечно, попробую, но мне кажется, что выйдет погано, — усмехнулся Потёмкин, отодвинул табуреточку у пианино и присел. В Леденцове что-то зажало и вспыхнуло: ну надо же, он всё-таки решил сыграть! Он быстренько перетащил стул к стене, у которой стояло пианино, так что он за ним видел лицо и левую руку Потёмкина. Тот полистал книжку, поставил её на выступ над клавишами, поопробовал кое-какие из них. — Бабуле очень «Лунная соната» нравилась, — сказал он, внимательно всматриваясь в ноты. — Вот, я даже, кажется, вспомнил… Сейчас попробую. Это прозвучало ужасно. С расстроенным в хлам инструментом и позабытым мастерством Потёмкина, который то и дело запинался и долго перестраивался с одних октав на другие, это обречено было прозвучать ужасно. Глухо, инфернально, гнетуще, с тяжёлыми плаксивыми вкраплениями. Леденцов, однако, не был уверен, слышал ли он «Лунную сонату» когда-либо раньше, поэтому ему сошёл и такой вариант. Он перевёл взгляд вперёд, к окну, где за кружевными занавесками, что аж подрагивали на морозном ветру, стремительно сыпал снег, и чёрные деревья за ним виднелись лишь невнятным комковатым месивом. Здесь, наверное, нашла своё лучшее выражение та тоска, что периодически находила на него тенью во время их пребывания в Берёзовке. В тёмных, монотонных звуках, прерываемых тонкими светлыми капельками, напоминавшими слёзы. Будто чёрный заснеженный перрон и белые ниточки замёрзших проводов. Будто горячая тьма бани и осторожные прикосновения Потёмкина. Будто молчаливый лёд с бившейся под пирсом искристой водой. Будто болезненная лихорадка Потёмкина, которую Леденцов пробовал отогнать своими неловкими, жалостливыми действиями. Будто убогий и злой дом тёти Даши с маслянисто-жёлтым фонариком над входной дверью. Будто размазанная толпа людей и мимолётный проблеск рождественской радости у иконы. Потёмкин поглядывал иногда на Леденцова — и поражался. Поражался его неподвижному личику с массивной тенью под бровями и скуловыми косточками, его глубоким, задумчивым глазкам. Леденцов часто называл себя глупым и необразованным, но то, по мнению Потёмкина, было совсем не так. Пусть он многого не знал, зато он чувствовал — как-то совершенно по-особенному, по-своему. Взглянув ещё раз, Потёмкин заметил вдруг, что глазки Леденцова закрылись, а губки немножко подразомкнулись. Он довёл игру до конца — оставалось совсем немного — и развернулся к нему на табуреточке, широко улыбаясь. — М? — Леденцов дрогнул и посмотрел на него. — Закемарил, — тот насмешливо склонил голову. — Нет, мне вовсе не хочется пока спать. — Пойдём тогда чаёвничать? — Угу, — Леденцов кивнул и, только Потёмкин встал, дотронулся до его запястья; тот взял его руку. — Вадимушка… Мне правда очень понравилось. Ты самый настоящий талант.***
8 января 2017
В противоположную сторону с грохотом пронеслась электричка — это значило, что до нужной оставалось двадцать минут. Стояло совсем ещё тёмное утро: небо после вчерашней метели налилось сплошной черноватой синью, а в свете железнодорожных ламп пугающими призраками вставали силуэты тоненьких берёзок и желтушных пушистых кустарников. Всё молчало, и ни один из домиков уже не светился жизнью и не выпускал в воздух струящийся дым. Даже по нерасчищенной автодороге никто не проезжал: видимо, все пока что только отряхивали и извлекали машины из снега. Только две знакомые бродяжки резвились невдалеке от дороги и барахтались в сугробах, оживлённые остатками тушёнки, которые сбагрили им Потёмкин с Леденцовым. Они встали очень рано. Пока Потёмкин расчищал участок, Леденцов собирал вещи в дорогу, и постепенно домик всё больше и больше пустел. Потёмкин, наверное, был прав, говоря, что уезжать всегда очень тяжело. Тогда, в Голубом Городе, Леденцов это ещё не особо прочувствовал: это был его первый опыт дальней поездки, всё происходило как-то сумбурно, быстро, вокруг было много людей, и он бóльшую часть времени только ненавидел и стыдился себя, изредка позволяя Потёмкину подправить его состояние. Но здесь, в Берёзовке!.. Они правда как будто соприкоснулись душами, и как-то так жалко было покидать эту комнату с печкой, не раздвигать больше по пробуждении кружевные занавесочки, не бежать скорей на кухню… Вот правильно придумали ритуал «посидеть на дорожку», который они утром тоже прилежно выполнили! Так дорогá была эта возможность в последний раз оглянуть ставшую родной комнатку, будто бы прощаясь с приютившим их домом… Леденцов застучал костяшками пальцев, скрытыми варежкой, по руке Потёмкина. Тот обернулся с лучезарной улыбкой. — Что такое, Сежк? — Просто, — они взялись за руку. — Тебе не тяжело? — Рюкзачок твой держать? Вовсе не тяжело! — Да нет, я о другом, — смутился Леденцов. — Просто ты говорил, что обычно тебе тяжело уезжать. — Есть такое… — Потёмкин мечтательно глянул вдаль и снова на Леденцова. — Но я, кстати, делаю теперь по твоему совету. Я представляю, что в Яндске у нас тоже очень много памятных мест и ритуалов, что там нас тоже ждёт очень-очень много всего хорошего! Леденцов улыбнулся; другая рука его как-то сама собой поджалась, согнулась в локте и потянулась к Потёмкину. — Сейчас, — тот спешно снял с себя рюкзак и надел на ручку сумки на колёсиках, стоявшей у опоры навеса. Они обнялись, прижавшись друг к другу промёрзшими куртками, однако в это утро они даже не замечали холода. На случай чего всегда был чай в бидончике; в электричке придётся подрожать немного, но зато потом… вокзал, плацкартная боковушка, которую даже не надо будет раскладывать, потому что до Голубого Города они доберутся уже к вечеру, последняя элка — и Урманка… Удивительно, но Потёмкину сейчас немножко даже хотелось вернуться в Яндск. Даже не так: он встречал своё возвращение в Яндск с воодушевлением. Неужели ему всё же удалось полюбить этот город, о котором он впервые услышал из страшных речей мамы о разводе и переезде? Так как же было не полюбить его, когда в нём он встретил такое чудо! Сейчас, обнимая Леденцова, он понимал наконец: у него получилось. Он встретил его зажатым, пугливым зверёнышем, отчаянно кидавшимся на других, рычавшим и огрызавшимся — но за этой агрессией крылся страх, страх обнажить свою уязвимую и ранимую душу, страх, что кто-то так раздерёт её, что потом и не соберёшь вовсе. Потёмкин вспомнил вдруг, как папа рассказывал ему про кота по кличке Снежок, которого он зимой нашёл выкинутым возле автодороги (за то его и прозвали Снежком, ибо шёрстка у него была полосато-серая). И он сначала на всех шипел, прятался по углам, царапался, но понемногу обвыкался в доме, пробовал деревенское мясо и молоко, а Федьке даже позволял себя мыть, и в итоге получился из него большой, важный кот, беспощадно давивший всех мышей на участке, но при этом ласково садившийся Федьке на живот. Потёмкин чувствовал теперь, что у него точно так же получилось одомашнить Леденцова. Этот самый мальчик, что трясущимися руками удерживал на себе очки, лишь бы они не упали, теперь смотрел на него обоими глазками — зелёным и белым; часто отводил взгляд, правда, но Потёмкин доволен был хотя бы и этим. Тот самый Леденцов, укутывавшийся по самое горло в оверсайз и дёргавшийся от любого касания, — осмелился раздеться перед ним, предстать со всеми своими шрамами и выступающими костями. Потихоньку, начиная с коротеньких разговоров и порою вынужденных физических контактов, он учился не бояться говорить, не прятать улыбку, разрешал себя обнимать и гладить, принимал заботу о себе. Он быстро привязался к Потёмкину, но очень долго шёл к мысли, что его стоило не отталкивать, а подпустить к себе. Тот, впрочем, нисколько не жалел о том, что это происходило так медленно, — ведь всё в итоге приводило к этим замечательным берёзовским дням, в ходе которых Потёмкин понял, что вовсе не растерял ничего родного на чужой яндской земле. Он обрёл новое родное — очаровательно дикое и невероятно близкое создание.
