1: #урманкактус

12 января 2017

      Откуда Насте стало известно, что Алексей — тот самый работник ресепшена голубоградской гостиницы — купил себе личный автомобиль? С чего ей вообще должно было быть интересно, как у него дела? А с того, что на каникулах её мама имела честь воспользоваться его приобретением: он возил её, Милу и маму Милы в ГГ, чтобы они вчетвером могли там развеяться. А Настя? А Настя оставалась одна, брошенная всеми и оскорблённая до самых глубин души. Вчера мама вернулась возмутительно поздно — будто не знала, что дочери с утра собираться в школу — и, к тому же, кажется, основательно так навеселе. Настя подумала даже, что она, воодушевлённая примером Милы, тоже решила наладить свою личную жизнь и подыскать себе мужчину…       Тёмное утро давило, самые незначительные шорохи в его тишине казались оглушительно громкими, а Настя старалась всё-таки маму особо не будить. Впрочем, она потревожила Настю сама — как раз когда та стояла у зеркала в прихожей и поправляла стрелки.       — Ты не собралась ещё, что ли? — спросила она легко, без упрёка.       — Собралась, — фыркнула Настя, не взглянув даже на неё. — Сейчас куртку надену и свалю.       — В смысле, как свалишь, в этом? Насть? — мама дёрнула её за рукав объёмной тёмно-серой толстовки. — Мы ж решили её как домашнюю оставить, она плохая.       — Пойдёт.       — Это пойдёт только, если ты хочешь всех в школе распугать.       — Этого я и добиваюсь, — Настя надменно хмыкнула, и мама, оставив её дерзость без ответа, скрылась в ванной. Что, непривычно было, да? Обычно солнечная Настенька веселила и успокаивала всех, будучи приятной глазу декорацией, на которую каждый мог и хотел смотреть и восторгаться — но как же она чертовски устала от этой роли, что прилипла к ней чуть ли не с самого рождения!       Мрак затхлого подъезда с перегоревшей третий день лампочкой сменился мраком уличным. Настя за каникулы совсем отвыкла выходить из дома, да и незачем было: Урманку пересекали лишь непоседливые дети с громоздкими дутыми тюбингами и разгорячённые празднованиями посетители кафешантана. Хотя сбежать, несомненно, очень хотелось — в первую очередь от вечных маминых причитаний о том, что вот, как хорошо всё у Милы, а у тебя чёрт знает что. Странно, ибо раньше всё было наоборот: Настя была примером для Милы и казалась на её фоне харизматичнее и успешнее. С самого детства. В детсаду и началке мальчики дрались друг с другом из-за Насти, приглашали её танцевать на школьных праздниках, задаривали валентинками и шоколадками, в то время как Мила взирала на это угрюмо и завистливо, нелепо пытаясь прибиться к компании пацанов, что коротали время у гаражей за школой. И с переездом ничего не поменялось; когда их вдвоём звали на очередную вписку у Марьянова или Виноградского, звали прежде всего именно Настю, а Милу — так, как вроде бы вечную её спутницу. Насте казалось, что ей это очень даже нравится. Как же она ошибалась…       Иногда она даже злилась на Кропоткина за то, что тот сместил фокус её внимания, показав, что всё это общественное одобрение — чушь полная, а прежние «друзья» её видели в ней лишь красивую пустышку и объект для обсуждений и сплетен. Правда, наверное, лучше и проще было бы оставаться всё той же наивной дурочкой; тогда, может, она и в ГГ сейчас тоже сгоняла бы вместе с Милой, их мамами и Алексеем, купила бы себе безделушек и сидела бы счастливая. Как бы не так! Всё-таки слишком много всего произошло, что сделало это теперь невозможным.       Едва Настя зашла в школу и подзадержалась, оттирая налипший на подошвы снег, её окликнул Иваныч:       — Чего такая грустная-то, Настён? В школу неохота возвращаться?       — Типа того, — она по привычке состроила улыбку и поразилась сама тому, насколько тяжело это ей далось. Вообще все люди вокруг предстали вмиг невнятным серым месивом, что перемещалось хаотично по пространству первого этажа и с которым у неё совсем не было желания взаимодействовать. Она отправилась в раздевалку; их сектор, слава богу, пустовал, но вот на выходе она самым неудачным образом столкнулась с Ульяной и Игорем.       — Ой, как сдулась-то красотка наша, — иронично бросила Ульяна, и Настя еле удержалась, чтобы не пихнуть её.       — Видимо, она красивые вещи для новых фоток бережёт, чтоб на онлифанс заливать, — хохотнул Игорь.       — Кто бы говорил, — Настя закатила глаза и пошла скорее наверх, к кабинету английского. Повезло, что он был открыт: стоять в коридоре и собирать следующие непрошенные комментарии она бы не выдержала. Там сидели уже Кропоткин с Пионтковским, развернувшись друг к другу; даже не поздоровались с ней, но это и не надо было. Сама англичанка перешёптывалась о чём-то с физичкой в конце класса, где стоял компьютер. Когда они засобирались на выход, то прошли прямо мимо Настиной парты, и ИВ не упустила возможности язвительно подметить:       — О, Насть, вы что, всё ещё не помирились с Милой?       — Мне просто лучше сидеть здесь, Ирина Владимировна, — сдержанно ответила Настя, завязывая волосы в хвост.       — А ты перекрашиваться обратно пока не собираешься? — усмехнулась АС. — А то вон отросли-то уже как.       — Вообще-то это в тренде сейчас, наполовину покрашенные волосы, — Настя изо всех сил старалась казаться спокойной, будто её это не трогало, хотя помнила ещё, как эта же АС её чуть из школы не выгнала за «неподобающий внешний вид».       — Ну, хоть фигню эту из уха вытащила, — одобрительно кивнула ИВ, и эти две язвы наконец вышли в коридор — естественно, чтобы дойти до учительской и продолжить сплетничать там, только уже в более широком кругу коллег.       Настя беззвучно вздохнула. Четверть только-только началась, а она уже собрала все возможные отзывы о своём неприглядном облике. Да, она запустила себя. Да, оставила из макияжа одни только чёрные стрелки. Да, долго не ходила к парикмахеру. Да, убрала индастриал. Но вовсе не потому, что преисполнилась в понимании естественной красоты — ей просто всё стало казаться пустым и бессмысленным. Её слишком долго любили за лёгкость и внешнюю привлекательность — а внутри за этим, видимо, ничего не стояло. Кромешная, гнетущая пустота. Так зачем было её украшать, когда она безжалостно сжирала всё попавшее в неё?

***

      Мужская раздевалка перед физкультурой была не самым приятным местом — тесным, душным, потным; оттуда как раз только что ушёл предыдущий класс. Пионтковский рухнул устало на скамейку: даже ему, проведшему все каникулы в кафешантане и бане, было здесь дурновато. Рядом примостился Кропоткин — единственный, кто сопровождал его сегодня, и вчера, и, в общем-то, все предыдущие две недели. Ведь в кафешантан резко перестали заглядывать все лицеисты. С тех пор, как Виноградский оскорбился на Пионтковского и мэрию, прекратились их регулярные собрания за традиционными столиками. Лола, Ким и Америков таким образом потеряли повод ходить туда. Ульяну пасли родители, а Игорь словил паранойю и подумал, что они могут следить и за ним, так что тоже стал избегать кафешантана. Орехов, эта хитрая и наглая мелочь, естественно, тоже появляться там больше не мог. Леденцов теперь ходил хвостиком за Потёмкиным; сейчас даже отправился с ним в столовую и обещал подождать два урока физ-ры, от которой он был освобождён, чтоб пойти домой с ним вместе. Пионтковский это совершенно случайно услышал и заметил, просто потому что сидел близко к ним, так-то ему не то чтобы было интересно… если бы не Михал-Иваныч. Этот загадочный подвальный мужик выходил периодически из своей обители к гостям, сидел за дальним столиком и так пристально вглядывался в Пионтковского, что тому правда становилось не по себе. Всё больше он различал в глазах Михал-Иваныча что-то дьявольское. Он появлялся и исчезал сам по себе, но Пионтковский списывал это на свою бессонницу, от которой ему вполне могло что-то померещиться. Тем более, когда он несколько часов находился на ногах в насквозь пропахшем спиртом помещении. Так что, да, ему Михал-Иваныч казался бредовым видением, но зачем тому нужно было являться таким и для других? Зачем он ещё так давно соорудил легенду о своей призрачной сути, о том, что он умер, — так давно, что её знал ещё Комедчиков? Зачем он остановил Пионтковского и заговорил с ним о Леденцове, упомянув, что тот тоже связан с каким-то мистическим миром? Ну, разумеется, он был связан — корешился же он с этими сектантами. Но это не они ведь до сих пор не хотели отпускать Пионтковского?..       — Эй, — Кропоткин щёлкнул ему у виска. — Пионт, — тот непроизвольно дёрнулся. — Наконец-то. Чего ты загруженный такой?       — Да так… думаю, — ответил он неопределённо. Вот уж не мог он никогда предположить, что будет завидовать Кропоткину. Тот просто все каникулы кайфовал, всё больше осваиваясь на кафешантанской сцене и даже приобретая себе поклонников, в основном из старшего поколения, которое в своё время ездило на рок-фестивали ещё под надзором советской милиции.       — Я думаю, — продолжил Пионтковский, — что, хоть окольными какими-то путями, а твоей мамаше всё же удалось добиться своего. Из всей школы в кафешантан ходим только мы с тобой.       — Ага, зато как она борется, чтобы и меня там не было! — усмехнулся Кропоткин. — Сегодня всё утро пилила, что я, видите ли, громко на гитаре бренчу. Так мне ж надо тренироваться; тем более, я ж в папиной комнате…       В раздевалку зашли Игорь и Марат и почти тут же начали переодеваться, так что беседе не помешали.       — Всё равно, тучи сгущаются, — констатировал Пионтковский. — Ты вчера рано ушёл, а меня после смены хозяин остановил и знаешь что говорит… Коллега наша, официантушка, которая всё на втором этаже вертится, выходит замуж.       — Так? — Кропоткин с интересом округлил глаза и придвинулся поближе к Пионтковскому.       — Ну и вот. В субботу свадьба у неё — разумеется, у нас, в кафешантане, а потом она съёбывает в медовый месяц, видите ли! И остаёмся мы без двух аккуратных ручек и двух проворных ножек.       — Ну, время есть ещё, может, вы подыщете ей замену.       — Хорошо бы. А то… кгхм, — Пионтковский застопорился, не зная, стоило ли при Игоре упоминать маму Ульяны. — Ну, скажем так, личности отдельные горят желанием потопить кафешантан, чтобы там и работать было зашкварно. Так дело не пойдёт, надо восстанавливать репутацию.       — Кирилл, кстати, особо даже не против снова туда заглядывать, — сказал вдруг Марат.       — Откуда ты знаешь, — хмыкнул Пионтковский, немного раздосадованный тем, что кто-то всё-таки вклинился в их разговор без разрешения.       — Ну, мы на каникулах виделись пару раз, — Марат беспечно развёл руками. — Он заходил ко мне вместе с подружкой своей… Аришей. И говорил, что скучает по кафешантану, и Ариша уговаривала его даже помириться с вами, но он пока ни в какую.       — Я-то ему что сделал… — отвернулся Кропоткин, хихикнув.       — Ну, в смысле, с Саней.       — А я уж думал, — саркастически прикрыл глаза Пионтковский, — что он начнёт слухи грязные про нас пускать и топить нас, ну, это же в его стиле.       — Вовсе нет! Кирилл эмоциональный, конечно, да, но так кидать людей и то, что всегда любил, он не будет.       — Правда, Пионт, что ты не в духе-то совсем? — наивно глянул на него Кропоткин.       — Я ещё со вчерашнего вечера не в духе, когда ты аккорды попутал и на самом важном месте на один полутон ошибся.       — Ой! — Кропоткин закатил глаза. — По-моему, из всего кафешантана это только ты и заметил.       — Он педантичный, привыкай, — подмигнул ему Марат.       — Допустим, — сквозь зубы процедил Пионтковский. — И поэтому сегодня после физ-ры мы пойдём в актовый. Тебе, Кропоткин, ещё учиться и учиться.       — Учиться, учиться и ещё раз учиться! — повторил тот, схватившись за концы своего пионерского галстука, и наконец стал развязывать его, чтоб переодеться в спортивную форму.

***

      После физ-ры Кропоткин сначала потащил Пионтковского в столовую, а потом уже, как прозвенел звонок на седьмой урок и в школе стало безлюднее, — к двери в подсобку. Свернув за угол из длинного крыла первого этажа, он вдруг резко попятился обратно, сбил с ног Пионтковского и тут же обернулся к нему, жестом показав, чтобы тот молчал.       — Чего там? — шепнул тот, скучающе прикрыв глаза.       — Они идут к Николаичу, видимо, — Кропоткин ещё раз глянул за угол, осторожно, будто снайпер в засаде. — Мама Ульяны и… моя…       — Может, они в учительскую?       — Да вряд ли… Так. Давай проберёмся как можно тише.       Они поднялись по другой лестнице, которая была возле их раздевалки, чтоб их не заметил и не окликнул Иваныч. На втором этаже никого не было, и они быстро проскользнули к лестнице, ведущей в обитель НН. Требовательный голос Алисы раздавался даже через дверь директорской, и Кропоткин застыл около неё, пытаясь разобрать, чего касалась их беседа.       — Да сдались они тебе, — Пионтковский нетерпеливо потянул его в сторону подсобки.       — Тише!       — Что тише-то? Они опять, наверно, по поводу кафешантана воздух сотрясают.       — Вот именно! Поэтому тебе это тоже должно быть важно.       — Ничего с кафешантаном не случится, он нас с тобой ещё на сотню лет переживёт. Где у тебя ключи?       Кропоткин, не глядя даже на Пионтковского, извлёк их из кармана брюк и протянул ему.       — Открывай, только потише, — и снова прислушался.       Пионтковский выругался и, проигнорировав просьбу Кропоткина, резко отворил замок подсобки; впрочем, в кабинете НН никто, похоже, не обратил на это особого внимания.       — …Вы понимаете, — распинался НН перед возмущёнными родительницами, — я не могу ничего сделать. Ему уже шестнадцать, следовательно, он может работать там, где хочет, и согласие родителей на это уже не требуется…       — Вы директор — и ничего не можете сделать! — выпалила Алиса. — А, извините меня, воспитательная работа какая-то в вашем лицее проводится?! Нужно убедить его, чтобы он уволился и больше даже не приближался к этому кафешантану!       — И Ульяна тоже, — добавила Катерина.       — Я понимаю ваше недовольство! Но это всё-таки всё происходит во внеучебное время, мы не можем ведь следить за учениками, кто куда пошёл, кто куда не пошёл…       — Николай Николаевич! Даня все каникулы из этого кафешантана не вылезал! Возвращался, извините меня, весь спиртом пропахший, а какой он пример детишкам Лилии подаёт?       — Вы сами знаете, какая репутация у кафешантана; он как был бандитским притоном, так и остался!       — Понимаю, понимаю, — НН старался звучать максимально обстоятельно. — Но даже если мы, понимаете, проведём с ним беседу, мы не можем гарантировать, что это сработает…       — Если у человека своих мозгов нет, ему уже ничего не поможет, — раздался вдруг чей-то противный самодовольный голос.       — Хам! Ты как при взрослых выражаешься! — взорвалась Алиса.       Кропоткин широко распахнул глаза, признав в новом голосе Геннадия.       — Там… Кавелин, — шепнул он Пионтковскому, стоявшему в проёме двери подсобки и теребившему в руке вейп, готовясь хоть прямо здесь и сейчас выпарить его.       — Да в пизду этого Кавелина! — он раздражённо махнул другой рукой. — У меня смена ещё сегодня, так что давай заниматься уже, а то мы совсем ничего не успеем.       Кропоткин жалобно изогнул брови, но Пионтковский был непреклонен.       — Если ты сейчас же не зайдёшь — я тебя зашвырну в кабинет директора, раз уж тебе так интересно происходящее там.       — Иду, иду, — Кропоткин нехотя отпрянул от двери, надеясь напоследок различить ещё хоть что-нибудь, кроме привычных возмущений, которые он и так слушал сутками напролёт.       — …Ладно, ладно, успокойтесь, — замахал руками НН. — Алиса Сергеевна, вы можете чётко сформулировать, в чём вы хотите, чтобы мы вам помогли?       — Могу, — та с нескрываемым презрением стрельнула в него глазами. — Мы должны общими усилиями закрыть кафешантан. Я предлагаю собрать родительский комитет и составить петицию на имя мэра.       — Хорошо, — НН медленно кивнул. — Но вы же понимаете… Нельзя ведь закрыть заведение просто потому, что оно вам не нравится. Если бы был какой-либо повод — его закрыли бы ещё раньше…       — А никто не безгрешен. Так что аргументы мы найдём, не сомневайтесь.       — А может, у них крыша просто хорошая, — вставил Геннадий, и Катерина снова на него шикнула:       — Содрём мы им эту крышу! И стены, и пол, и лестницу, и всю эту бандуру вообще по брёвнышкам разберём!       — Что ж, мы рассмотрим, обсудим, — НН постарался непринуждённо и деловито улыбнуться. — Я с вами, конечно, в общем-то, солидарен, просто, понимаете, надо ведь трезво смотреть на вещи…       — Я надеюсь, мы достигнем взаимопонимания, — отчеканила Алиса, — и добьёмся своего.       Распрощавшись, женщины вышли, и Геннадий подался было за ними, но НН его остановил.       — Ну что, Кавелин? Помогать будешь?       — С чем? — тот непонимающе оглянулся на него. — Инструкции по сопровождению учеников на регионах я раздал уже.       — Да вот всё с этим, — НН кивнул в сторону двери. — Ты ведь активист, вот, сделаешь благое дело — закроешь рассадник разврата и пьянства.       — Николай Николаич, меня заботит исключительно интеллектуальная составляющая этого мира. Если закроют кафешантан, то его недалёкие посетители найдут себе другое место, где будет происходить всё то же самое.       — Эх, Кавелин, Кавелин, — директор покачал головой, томно улыбаясь. — Ты сейчас, понимаешь, не только индивидуальный человек, но и лицо нашего Лицея. У нас, я имею в виду, в городе, все, конечно, знают, что кафешантан любит всякой незаконной деятельностью баловаться, что место там бедовое… Я сам не отсюда, не из Яндска, но мне рассказывали, что его там и поджигали несколько раз, и поножовщины там устраивали, и чего только не было… Так что нам было бы правда неплохо обратить на это внимание. Грамоту потом дадут — за помощь в поддержании общественного порядка и всё такое. И тебе самому тоже зачтётся: подобное ведь ценится в хороших вузах.       — Мне кажется, что соваться туда бесполезно, — Геннадий пожал плечами. — Я думаю, их правда крышует кто-то, раз они такое долгое время безбедно существуют.       — Ген, всегда можно о чём-нибудь договориться, — ухмыльнулся НН, смакуя своё любимое слово. — Так что ты подумай. Принуждать не буду, но очень советовал бы тебе.       — Хорошо, подумаю, — ответил Геннадий только лишь для того, чтобы скорее отвязаться от директора.       Покинув наконец его насквозь проветренный кабинет, он вздохнул и поплёлся вниз по лестнице, удручённый тем, что всё снова получалось скомканно и совсем не так, как ему хотелось. За каникулы он заново передумал свою боевую стратегию, и кафешантан в неё никаким боком вообще не входил. Он вглядывался ежедневно в плакат Солнечной системы на стене, и ему становилось тошно и стыдно оттого, что он во всё это ввязался. Какая-то мэрия, походы по сомнительным заведениям, попытки в дружбу с компанией Виноградского… Разве это было важно? Разве такое времяпровождение было под стать Геннадию? Разве не он обещал себе не прогнуться под этих недалёких провинциалов, коими против своей воли оказался окружён?       Нужно было возвращаться в Петербург, любой ценой. Семье своей он пока такого предложения не озвучивал: всё-таки срок у матери уже подходил, не хватало ей ещё разродиться прямо в поезде. Отца пристроили в местный отдел полиции заниматься всякой скучной бумажной работой, преимущественно сидячей, ибо сломанная нога у него ещё не функционировала полноценно. Геннадию казалось, что он был даже счастлив, и это было так непонятно и противно: неужели ему не хотелось уехать из места, где ему ясно дали понять, что не ждали его, неужели не хотелось хотя бы каких-нибудь карьерных достижений? Внешне всё было спокойно: не было никаких вестей из Крёкшино, остатки курорта обнесли наспех новым забором, но туда всё равно ходили гулять экстремальные деревенские ребята, а яблоня у подъезда стояла безжизненным засохшим скелетиком. Но Геннадия не покидало предчувствие чего-то нехорошего. Втайне он, возможно, даже надеялся, что это нехорошее скоро произойдёт — и убедит наконец его семью в том, что нужно паковать вещи и уезжать обратно. Почему-то он думал, что это будет как раз сопряжено с рождением сестрёнки. И он, на самом деле, был бы совсем не против, чтобы она пострадала от рук тайных недоброжелателей, если в итоге это привело бы к мысли о возвращении в Петербург.       Но стоило Геннадию прийти снова в школу, в первый же день после каникул, как все тут же начали отвлекать его на всякий вздор. Марат пристал с тем, что им обязательно нужно помириться с Виноградским — а тот ходил прямо мимо них, в упор не замечая и делая вид, будто они даже не знакомы. Геннадий был не против отменить их знакомство: он недоумевал вообще, что могло вначале так сблизить их. Геннадий думал, что нашёл здесь людей, которые так же презирают необразованный сброд, а Виноградский толкнул его в самую пучину этого сброда, заставил прорасти корнями в эту убогую кирпичную школу, в голубые ряды урманских хрущёвок. Из-за совершенно пустых забот Виноградского вроде сохранения какого-то там авторитета Геннадий теперь оказывался ещё и обязанным чем-то лицею и Николаичу. Закрыть кафешантан, хм… Звучало заманчиво, но Геннадию хотелось быть выше этой мышиной возни, где по одну сторону находились истеричные мамаши его одноклассников, а по другую — почитатели этой невнятной рыгаловки. Выше, а не на одной из её сторон!       Погружённый в свои мысли, Геннадий не замечал, как вокруг него сменяли друг друга однотипные дома с прогибавшимися под тяжестью снега козырьками подъездов, еле расчищенные и посыпанные размокшим песком тропинки и переполненные после праздников мусорки. Он решил подходить теперь к своему дому с другой стороны, чтобы не нарваться лишний раз на чёртову яблоню. Ему всё ещё хотелось разок ударить её, а лучше выдрать с корнем — но инстинкт самосохранения и здравый смысл подсказывал, что надо было бы оставить её в покое и забыть, как только он уедет отсюда.

***

16 января 2017

      С самого начала четверти Лилия завалила Ульяну дополнительными материалами, которые ей непременно нужно было просмотреть перед региональной олимпиадой по обществу. Конечно, ей и самой хотелось бы, чтобы её ученица заняла какое-нибудь хорошее место, но не в последнюю очередь она делала это и по просьбе Катерины, которую передала ей Алиса: погрузить Ульяну полностью в учёбу и следить, чтобы она не особо общалась с Игорем. Последнее осуществить было сложно: Ульяна не хотела пересаживаться, ТН не собирался на неё давить и заставлять, а Лилия уже и так пристально смотрела за Кропоткиным и своим сыном.       К тому же, кроме Ульяны, были и другие олимпиадники. В понедельник перед правом у 10А к ней как раз зашёл один из счастливчиков — Слава Орехов. Смерил сучьим взглядом первую парту, где сидели Потёмкин с Леденцовым, никак на то не отреагировавшие, и стал обсуждать с Лилией что-то касательно политических теорий. Ульяна, воспользовавшись её усыплённой бдительностью, слегка толкнула Игоря в бок.       — М? — тот оторвался от листания ленты ВК.       — Я кое-что придумала, — шепнула ему Ульяна и показала разворот какого-то учебника с заглавием «Эмансипация».       — Это что такое?       — Такая тема… В общем, когда тебе исполняется шестнадцать, ты можешь по закону стать независимым от родаков человеком. Они тебя вообще контролировать не будут и не отвечают больше за тебя.       — Хм, интересно… — Игорь вчитался немного в текст, в основном в тот, что был оформлен буквенными списками. — Что для этого требуется-то? Вступление в брак или финансовая самостоятельность… Что, поженимся тогда?       Они еле сдержались, чтобы не рассмеяться.       — Да там не всё так просто… Мы не можем пожениться без согласия родаков, ну, только если у нас ребёнка не будет.       — А ты не хочешь пока? — ухмыльнулся Игорь и снова получил от Ульяны в бок.       — Дурак! Пока ещё рано, — та, тем не менее, улыбалась. — Короче, мне надо искать работу. Официальную.       Игорь промычал что-то и, отобрав у неё учебник, стал листать его.       — Только когда мне успевать это всё… — вздохнула Ульяна, подперев кулачками лицо. — Ещё и когда родаки следят постоянно…       — Да не надо тебе работать, ты чего. Где это видано, чтоб мужик за счёт своей женщины жил. Так, короче, смотри… — Игорь пробежался глазами по странице. — Я придумал. Я нахожу работу, снимаю хату, мы съезжаемся, ну, ты сбегаешь от своих, мы доказываем, что мы финансово независимы, расписываемся и… это самое… эмансипируемся. Идёт?       — Зай, ты… — Ульяна дискомфортно поёжилась. — Как-то всё быстро и легко у тебя.       — А у меня всегда всё легко, со мной не пропадёшь вообще. К тому же, у меня по поводу работы уже есть мысли. Пионт! — крикнул он, вскинув руку, и Пионтковский, собиравшийся уйти в коридор вместе с Кропоткиным, обернулся. — Иди сюда, разговор есть.       — Ну давай, только быстро, — тот переметнулся к парте Кропоткина.       — Ты говорил, вам офики в кафешантан нужны?       — Так, зай, нет, я не отпущу тебя туда, я же говорила! — Ульяна дёрнула Игоря за рукав рубашки.       — Уль, ну, это только на время. Просто чтобы официально значилось, что я работаю. Так-то я денег на съём достану, можешь не волноваться вообще…       — Что-то вы тут интересное задумали… — вальяжно протянул Пионтковский.       — Ты пойми, Уль, я пока по этим собеседованиям ходить буду, мы только время потеряем, то ли возьмут меня, то ли не возьмут, а тут по знакомству чисто, считай, целая вакансия.       — Зай…       — Короче, — Пионтковский попятился чуть назад, — если твоя дама тебя «отпустит», то иди тогда со мной туда после уроков.       — Я пойду! Я пойду, я уговорю и пойду! — закивал Игорь, провожая его взглядом. — Ульян, ну, блин, это ж золотой вариант вообще!       — Ты прекрасно знаешь, что я эту забегаловку терпеть не могу, — нахмурилась та, — и терплю только потому, что остальные ещё хуже.       — Так я говорю же, это на время, это чисто для официального оформления!       — Нет!       — Слушай! Может, ты тогда со своей мамкой объединишься вообще, чтоб их лавочку прикрыть, а? — тон Игоря стал неприятным и нахальным, а у Ульяны от упоминания матери затряслись руки.       — Вот уж с кем, а с ней я точно объединяться не буду…       — Может, объединитесь тогда со мной? — над их партой нависла чья-то тень, и они перепуганно глянули наверх, осознав, что потеряли контроль над громкостью своей беседы. К счастью, услышавшим её оказался всего лишь Орехов.       — А у тебя какое предложение? — с любопытством прищурился Игорь.       — У меня, скажем так, тоже интерес в том, чтобы потопить кафешантан, — тот присел на парту Кропоткина. — Моя семья открывает скоро новую кальяшку, так что мы филигранно всё сделаем вообще. Мы потопим его изнутри.       — Так-так, — Игорь затарабанил пальцами по столу.       — От тебя требуются только сведения. О том, какие калики там в почёте, какие блюда, всё такое. Ну, и параллельно можешь им там подляны устраивать. Там заказ перепутать, там недосчитать что-нибудь, всё такое, а как мы откроемся — можешь нас как-нибудь там аккуратно советовать, а потом мы тебя вообще можем к себе взять, если хочешь.       — Блин, а это идея! — Игорь заметно воодушевился. — Что скажешь, Ульяш?       — Ну, в принципе… — та для приличия поводила губами туда-сюда. — В принципе, я согласна.       — Ну, договорились тогда! — воскликнул Орехов, и их договор скрепило жёсткое мужское рукопожатие.

***

17 января 2017

      Как бы кто-либо ни пытался этому препятствовать, вечером в среду в Урманском лесу образовались обособленные скопления лицеистов, направлявшихся в кафешантан. Первыми пришли Пионтковский с Игорем, успешно зачисленным в ряды обслуживающего персонала, и они сначала даже не подозревали, что кто-то присоединится к ним. Они обслуживали второй этаж, как вдруг за традиционным лицейским столиком появились Лола и Ким.       — Потянуло на старые места? — иронично заметил Пионтковский, пристроившись около них с блокнотом.       — Вроде того, — улыбнулся Ким. — У меня ДР просто, и Марату удалось уговорить меня отметить его здесь…       — О, тогда поздравляю. Скидка двадцать процентов, кстати…       — Сейчас ещё много кто придёт, — сказала Лола, — так что ты повремени пока со своими записульками.       Пионтковский развёл руками и прошёл обратно к бару, где его поприветствовал Кропоткин. Вообще-то сегодня ему дали выходной, но он, видимо, так привык коротать тут вечера, что решил прийти и сейчас. Они потрепались немного о чём-то незначительном, как вдруг в районе лестницы показались знакомые блондинистые волосы под громоздкой чёрной шапкой.       — Это… — на лицо Пионтковского нашло недоумение.       — Кирилл?! — ахнул Кропоткин.       — Что, не ждали? — усмехнулся тот, взирая на них с явным отвращением. — Всё равно я просто к корешам своим.       И он прошёл к Лоле и Киму, и Пионтковский крикнул ему вслед:       — Официантушка, кстати, в отпуске! Так что ваш столик приду обслужить я!       — Ага, конечно! Как будто другого никого больше нет!       Вскоре прибежали ещё Америков и Марат, который, как обычно, попал в очень весёлую транспортную ситуацию, и тоже присоединились к лицеистам. Даже Ариша явилась — скорее всего, чтобы скрасить пребывание тут Виноградскому.       — Всё-таки затея твоей мамаши провалилась, — выдохнул Пионтковский, наливая Кропоткину бокал тархуна.       — Да фиг что у неё получится, — отмахнулся тот.       К столику лицеистов действительно быстрее подоспел один из коллег Пионтковского, но тот не то чтобы сильно расстроился: он был счастлив хотя бы оттого, что его одношкольники снова собрались, как раньше. Словно в этом был всё же некий хороший знак для кафешантана, к которому он за всё это время успел привязаться и ощутить свою причастность. Он заметил, что Виноградский, как всегда, заказал пиво — и после первого стакана вдруг встал и направился к барной стойке.       — Ну, что… — многозначительно протянул он, усаживаясь на высокий стул. — Как жизнь?       — Нормально, — пожал плечами Пионтковский, не совсем угадывая его настроения.       — Меня Марат доконал. Говорит, иди, помирись с Пионтом, помирись с Пионтом… И ты вот понимаешь, Пионт… — Виноградский говорил уже несколько путано и развязно. — Я бы хотел, я бы правда хотел, потому что я пришёл вот — и как будто в родную гавань попал, нет, всё-таки ничто кафешантана не заменит… Но, Пионт! Я не могу так. Ты дерьмово поступил с Ореховым.       — Я поступил так, как считал нужным, — спокойно ответил он.       — Нет, погоди! Я тебе сейчас обрисую, как это выглядело. У нас была устоявшаяся компания. Каким боком этот ваш Леденцов там появился — это мне, если честно, было вообще непонятно… Но как бы там ни было! Если они повздорили, надо было всё-таки оставаться на стороне старого товарища, а не этого педика залётного. Вот и всё.       — Так я на его сторону не переходил… — Пионтковский стиснул зубы. — Мною двигало вообще другое… Я просто не хотел тут очередного мордобоя. Сейчас, сам понимаешь, у кафешантана времена не очень светлые, все так и следят, чтобы у нас какая-то херня произошла. А эти мужики, они, ну… выглядели так, будто хотели Леденцову очень прямо конкретно навалять. А он ж слабый ещё — не дай бог бы помер.       — Они бы показали ему его место, ничего криминального не вижу.       — Да хрен с ним! Я считаю, если он не в своё место зашёл, то выпроводить его аккуратно надо было и всё. Что я и попытался сделать. Чтобы, так сказать, малой кровью отделаться. А то прикинь, что было бы, если б его тут у нас замочили.       — Так значит, ты впрягался за кафешантан? — прищурился Виноградский.       — Только за него.       — А Орехов, кстати, — вставил Кропоткин, — сам оказался засланной крысой от конкурентов.       — Так это что, значит… — Виноградский медленно попереводил взгляд то на одного, то на другого. — Мы с вами вместе за одно и то же стоим? За кафешантан?       — Получается, так, — у Пионтковского вырвалась усмешка.       — Ребят, ну так надо выпить! — воодушевился Виноградский, развернулся к бару и обомлел, увидев там Игоря. — Э! А этот чёрт тут что делает?!       — Работаю, если ты не заметил, — хмыкнул тот.       — Пионт, это как понимать?!       — А, он… — Пионтковский замахал руками, словно пытаясь судорожно удержать в них только что восстановленные их с Виноградским взаимоотношения. — Просто временно! Через месяц вернётся официантушка, и всё станет как раньше!       — Смотри, а то он тот ещё подонок! Кинет тебя, а ты и не заметишь…       К счастью, словно заметив вновь разгоравшийся бессмысленный конфликт, к барной стойке подоспел вечный миротворец Марат.       — Ну что, я вижу, вы друг друга выслушали? — весело заметил он.       — Маратик, брат, спасибо тебе, — Виноградский навалился на него, заключив в неказистые дружеские объятия. — Без тебя я б не знаю ещё сколько без своего родного кафешантана томился…       — Э… — Марат неловко засмеялся. — Жаль, что Генка пока меня динамит.       — А ты и его приглашал, что ли?       — Приглашал… Но он, того… слился, походу…       …Марат действительно позвал Геннадия — ещё в дверях раздевалки после уроков. Остановил его, уговаривал, да так громко и экспрессивно, что его услышала околачивавшаяся на первом этаже Катерина, которая пришла забирать Ульяну. И, когда Марат покинул школу, она тотчас кинулась к Геннадию.       — Пойдёшь, — строго сказала она, смотря ему будто в самую душу пронзительными синими глазами, на ресницах которых скомкалась чёрная тушь. — Пойдёшь и будешь смотреть. Нам нужна любая информация, способная дискредитировать этот притон.       Геннадий закивал — только ради того, чтобы от него побыстрее отстали. Естественно, никуда идти он не собирался: он даже ради благой цели не выдержал бы этих пропахших хмелем деревянных стен и своих недалёких одношкольников. Дома, правда, обстановка была не лучше. Мариночке теперь было совсем тяжело делать практически всё, она чуть ли не визжала от груза внутри себя, и тётя Полина вилась вокруг неё, будто та находилась при смерти. Даже Павел Григорич, видимо, не горел желанием возвращаться в этот истерический женский ад, потому торчал на работе, всё ещё не желая мириться с тем, что скоро в доме станет на одну женщину больше. Геннадий решил последовать его примеру — он ведь часто призывал его к этому в детстве! — и всё-таки ушёл.       Холодный вечерний воздух и практически полностью чёрное небо быстро привели Геннадия в чувство, и он обрадовался даже, что сейчас сможет увеличить количество шагов за сегодняшний день хотя бы ещё на пару тысяч. Под редкими жёлтыми фонарями в Урманском лесу проносились собаки со своими хозяевами; через несколько минут впереди показалась автодорога, и Геннадий хотел уже свернуть обратно, довольный спонтанной прогулкой, но ноги как-то сами понесли его вперёд, и он решил сделать круг, обойдя кафешантан.       Позади избушки бесконечные ряды еловых лап, словно сложенных ритмично друг на друга, освещались лишь небольшими отражениями желтушных окон, но этого хватило, чтобы Геннадий заметил, как что-то копошилось среди них. Сперва он подумал, что это, может, просто какая-нибудь лисица, но, приглядываясь внимательнее, всё больше склонялся к тому, что это человек. Очень осторожно, стараясь не скрипеть особо снегом, он подобрался чуть ближе и замер: человек стоял задом к нему на четвереньках и суетливо копошился в земле.       — Куда этот чертила запрятал, — раздался впереди чей-то недовольный прокуренный голос.       — Глаза разуй и копай, — ответил тот, кого держал в поле зрения Геннадий. — Без дозы не уйдём…       «Ну нахуй», — подумалось Геннадию, и он стал аккуратно отступать от них, будто от диких зверей, а как оказался возле кафешантана — удрал со всех ног обратно на Урманку. Не хватало ему ещё со всякими наркоманами в лесах шариться!