хочу заснуть, сделать вид что забыл твое имя

Черно-белый текст и твои глаза больше не голубые. Федя снова психует и перечёркивает весь исписанный лист, третий за ночь. Настолько злится и психует с того, насколько текста похожи на его, что ломается карандаш и лист рвётся, какой самостоятельный. Переписываю строчки, вечно в попытках что-то изменить. Бесит, бесит, блять, до слёз от раздражения. Ведь Логвинов не умеет крушить всё вокруг, он умеет кричать и рыдать, кусая губы. По окончанию тура и прекращения любых взаимоотношений с Андреем стало куда сложнее писать, гулять, выступать и жить. По ночам снились кошмары, одолевали сонные параличи, и Логвинов сам стал заложником бутылки вина перед сном. Каждодневным заложником снотворных, успокоительных или спиртных напитков. Потому что не мог уснуть, не мог спать. без светлой макушки человека спящего рядом стало сложнее, не только спать но и существовать в общем, он остался один в этой обшарпанной квартире, и ебучем мире. Что было в тебе? Кажется, только я это видел. Светлые глаза, цветные сожжённые краской волосы, которую Федя покупал ему по просьбе, а потом помогал окрашивать. Бережно наносил на локоны, которые держались на божьем слове и куче уходовых средств. Лёгкая щетина, худоба. Андрей был похож на миниатюрную куколку, девочку-мечту. Хоть и был придурковатым парнем, которому заумные текста в голову лезли во время очередного прихода от найденного зип-блока, который он употреблял прям на месте находа, под тревожным взглядом карих глаз. Что боялись как и за себя, так и за парня, что снюхивал всё с первого попавшегося стола для отдыха в лесу, расчертив дорогу банковской карточкой второго, ведь своей не имел. Потерял пятую за месяц, ничего нового, это же Андрей. Федя курит и отводит глаза, тревожно. Сам разобрался, как добраться, как найти, поэтому вина отчасти на нём, даже в большинстве. Долбоебина, работаешь не в ту сторону, должен оттаскивать, а не помогать ему искать эту дурь. Пока Андрей начинает смеяться, чувствуя, как прожигает носовые сосуды, и через рот расслабленно выдыхает, резво поднимаясь с земли и ногой стряхивая следы, оставляет пятна осенней грязи на белоснежном столе. На котором только что оставлял дорогу из кристаллов, что была употреблена через пару секунд, будто пылесосом, до последней крошки. Убирает карточку в карман Феди и пихает его в плечо, намекая сматываться, пока зрачки расширяются и улыбка сама расплывается на лице. Федя терпит его приколы, даже такие. И они покидают лесополосу, гуляя по Неве час-другой, а когда видят полицейскую машину на горизонте, патрулирующую ночной Петербург, сворачивают в сторону дома Логвинова, который хватает блондина за куртку и сворачивает с ним в другую сторону, прося заткнуться на пару минут. Под недовольное мычание вмазанного о том, что похуй на ментов, похуй на всё, мир — матрица, а мы все лишь глюк, а эти в форме вообще ошибочка, побочка, Фееедь, ну как ты не понимаешь этого. Бесконечный круг, из которого мне так надо выйти (выход, выход) И я не оставляю попытки. Федя терпит его срывы, отходняки, запои, блядки и гулянки. Его обжимания с фанатками в туалетах и оплачивает такси, которое он заказывает у Влада для него и его сегодняшней спутницы в ближайший отель со словами «Стед отдаст». Терпит, хавает, принимает всё по самые гланды и молчит. Тянет время, медленно собирает всё в кучу и отбрасывает назад. Он обещает себе, что это последний раз, и он решится поговорить, закончить этот цикл бесконечного терпения и вытирания ног, ведь андрей всегда вытирал любую грязь об него, как об половую тряпку, мазал обувью по нему без сожалений, вытираясь начисто, до побелевших кроссовок, а Логвинов лишь шел умываться, очередной банкой пива дезинфицируя нутро. Закрою уши, чтобы не услышать Как моя вера в тебя задыхается, но дышит. Пьяные обещания бросить, вмазанные еле понятные слова о любви, собачьей верности, поцелуи и нужда в нежности, в его руках и объятиях во время рассуждений о космосе, конечно же, под марками, когда мир окрашивается новыми красками и вокруг мелькают разноцветные огни, когда угодно, в любом состоянии и опьянении Андрей нуждался в его руках. По ночам в отеле, в номере, снятом на двоих, Федор видит перед собой разноцветные глаза, полные страсти, омуты светловолосого, который сидит перед ним на коленях, утыкаясь носом в бедро, жадно глотающий воздух, оттого как горит внутри желанием удовольствия. Андрей, медленно расстёгивающий его джинсы, тонкие ладони, тянущие язычок вниз, сразу приступая к самому интересному, без спроса. Зная, что полупьяный, невывозящий его под веществами Стед позволит ему делать что угодно. Даже это. А потом поможет с его проблемой, и они уснут в объятиях на кровати, но на утро перед сапсаном Логвинов будет чистить зубы слишком тщательно, аж до крови. Лишь бы не чувствовать себя настолько идиотом, которого использовали ради удовлетворения, как одноразовый презерватив. Как молоденькую брюнетку, сидящую у него на коленях вчера на «Митке», вылизывающую его рот, пока татуированные руки блуждали по телу, абсолютно бесстыдно, прямо при нем, блядь. И этой ночью с таким же отсутствием стыда Федорович опускался на колени, хриплым шепотом разрезал тишину, прося о похабной ласке за хорошее выступление, добиваясь своего, конечно же. Языком обводил уретру, брал в рот всю длину, даже не закашлявшись, поддавался, когда ладони верхнего хватали его за патлы и вбивались в глотку, это должно было быть наказанием за шлюшью натуру, но Андрея заводило лишь сильнее, да настолько, что ныло внизу до скулежа, и член подрагивал сквозь ткань джинс, что стесняли его возбуждение. Позволял закончить на собственное лицо, сам просил об этом. И, смотря светлыми глазами в карие, высовывал язык, принимая каждую каплю. Остатки, что попали на лицо, собирал, вылизывая пальцы несколько раз подряд, не сводя глаз с глаз выше, облизывал фаланги с нескрываемым удовольствием. Какое же блядство он творил, и как же хотелось, чтобы он творил его каждый вечер после выступлений. Я вывожу, но без тебя всегда так непривычно. Тексты пишутся, песни выходят, концерты проводятся, Федя живет неплохую жизнь. Даже откатал свой тур с Букером, но, выступая с ним на одной сцене, в голове щёлкало «не то», хотелось видеть другого человека рядом, как бы ни было стыдно за эту мысль, ведь Игнатьев искренне согласился ехать с ним все города и выступать вместе. Но ему хотелось видеть рядом... другого человека. Того, кто напивался прям на сцене, приходил на выступления с опозданием, с помадой на скулах и кучей засосов, того, за кем приходилось потом отмывать всю гримёрку и извиняться перед организаторами, командой и фанатами. Того, кто виснул на шее и улыбался с глупых шуток, Андрея, которому приходилось помогать с кучей росписей на афишах, переодевать ему футболку и оттирать следы женских губ с лица и шеи перед выступлением, петь за него некоторые песни, когда он был совсем не в состоянии, и терпеть его истерики. Было больно и невыносимо терпеть это изо дня в день, но тогда... Тогда они хотя бы были, Андрей был рядом. А сейчас нет никаких «мы». Нет никаких «Андрей и Федя на сцену скоро, готовность десять минут!» Нет ничего, кроме пустоты, одиночества и слёз при исполнении нескольких песен с старых альбомов, пока воспоминания бьют в голову о сидящем рядом Андрее, что лежал головой на его плече и взглядом водил по написанным строчкам, иногда негромко поправляя и помогая с синонимами, которые звучали бы лучше в третьем куплете. но сейчас нет ничего, кроме ледяной банки пива после концерта и сигареты за ожиданием такси до номера в отеле, в котором его никто не ждет. Нахуй правила настоящей жизни, я останусь в моменте, где мы вместе.