The seven days of heat

1 — Золотце...? — Намджун останавливается перед твоей дверью, намереваясь спросить о том, какие поручения остались. Но он замирает, как каменная статуя, испуская тихий вздох-шипение. Ты, не слыша его, стояла спиной ко входу и напевала что-то известное одной тебе. В одном легком платье, очерчивающем твои изгибы. Намджун глотает ком в горле, неотрывно наблюдая за твоей маленькой фигурой в свете закатного солнца. Волосы вывалились из неловкой прически и рассыпались по плечам крупными локонами, особенно похожими теперь на золото. Драгоценное полотно, прядь которого он с трепетом носил в медальоне под сердцем. Они блестели и переливались под лучами, отдававшим им приятно розоватый оттенок. Голые плечи едва проглядывались из-под кудрей. Намджун все стоял, не позволяя себе даже выдохнуть, чтобы не спугнуть тебя, будто инстинкт подсказывал ему затаиться. Одно движение, один тихий скрип старых дверных петель и ты разозлишься, бросишь в него что-нибудь с туалетного столика. Будет не больно — Намджун уверен. Но бесконечно обидно потерять такое зрелище, особенно когда это будто оживший сон. Ты не отпускаешь его. Днем твои голые ноги и тонкие лодыжки из-под цветных юбок, когда ты ступаешь по земле, а ночью, стоит ему закрыть глаза — жидкое золото волос и розовые губы, мягкий шепот и шорох простыней, будто дурное проклятие, в которое он погружается, пытаясь ухватить твои худые запястья, а после просыпается один. Вот ты скидываешь платье на пол, ткань вуалью скользит по телу вниз. Теперь змею видна мягкая, слегка округлая фигура его Сокровища: маленькая талия, плавно перетекающая в бедра, небольшие ноги и стопы — все, что скрыто обычно под платьем и все, что он прокручивает в голове калейдоскопом болезненных фантазий. Он собирал твой образ в голове по кусочкам:  хрупкие плечи, с которых иногда падает платок, оголяя их, дрожащая грудь, большие глаза — луны над пустыней, движение тонких пальцев... Такая маленькая и хрупкая, особенно в сопровождении своей громоздкой трости. Ему казалось, что ты ниже среднего. Теперь-то он видит, что ты крошка. Его маленькая хозяйка. Намджун испытывал к тебе столько нежности и любви, что стыдно было думать о чем-то плоском и неизменном, ему казалось, что ты выше всего этого. А вот он — нет. И его жизнь рядом с объектом обожания превратилась в ежедневное испытание на выдержку. Ты наклоняешься, чтобы поднять сорочку, а Намджун сжимает дверной косяк так, что суставы хрустят от напряжения. Глаза у змея мутнеют, оба члена реагируют на откровенную картину и показываются из-под чешуек. Ты наклоняешься, и он видит твою милую розовую киску. О, сколько раз он представлял ее себе и гнал ужасные мысли прочь. Намджун видел тебя десятки раз ночью, мучительно появляющуюся в его снах. Но он и думать не мог, что ты окажешься гораздо красивее, чем образ в голове. И вот ты стоишь перед ним, его драгоценная, и в груди разгорается дикое и древнее "мое". Он бы унес тебя далеко-далеко в свою пещеру, на гору из драгоценностей и редких камней, и позволил бы ходить там голой, чтобы ничего не стесняло тебя. Несчастная его хозяйка, чья талия сдавлена корсетом, а грудь сжата в платье, он бы избавил тебя от этих страданий, носил бы тебя на руках, чтобы твои ноги не колол песок. Намджун прикусывает губу и чувствует на языке вкус собственной крови. Он практически может слышать твое неодобрительное "Намджун", на которое он обыкновенно натыкается, становясь слишком дерзким. Но сделать с собой все равно ничего не в силах. Бесконечно долгие минуты, тянущиеся, как караван на закате, пока ты устраиваешься на кровати, среди простыней. Намджун ненавидел зной. Но начинал любить, глядя, как ты ворочаешься на постели без одежды, пытаясь найти положение для сна в такую жару. Он чувствует себя змеем в саду, ползущим к ногам единственно прекрасной женщины, но что он может поделать с собой? Смотреть он больше не мог. Но и тревожить тебя не смел, сон его сокровища — высшая ценность, она так устала сегодня. К тому же, ты не часто прерываешься днем во время работы, а именно этого он и выжидал последнюю неделю, следуя за тобой всюду. Намджун отворил дверь бесшумно. Ты лежала на тонких простынях, волосы разметались по подушкам золотыми кольцами, будто изящная ковка. Аккуратная спина не скрыта за покрывалом. Ты медленно дышала. Змей обогнул твою кровать и встал у ног. Потянул на себя простынь, она послушно последовала за его рукой, открывая самый прекрасный вид — желанное, нет, любимое тело. Намджун осторожно упёрся на руки, забираясь на постель.Ты нахмурилась сквозь сон от непривычного веса рядом, на что он зашипел низко, почти баюкающе: — Тише, Золотце, — горячие губы приземляются на кожу под лопаткой в жесте извинения. — Это я. И ты сонно надуваешься, будто узнаешь его по одному голосу. Змей опускает осторожно большую ладонь на твою лодыжку, проводя вверх до тыльной стороны колена. Одна нога вывернута чуть неестественно, кости давят на кожу слишком заметно. Единственное, что видят люди — нетвердую походку и трость. Намджуну позволено видеть причину. " — Я калека, дорогой, — мрачно улыбаешься ты по обыкновению, жалея себя. И стучишь тростью об пол. — Неужели ты думаешь, что это стоит прятать? — спросил он тогда, укладывая твою ногу на подставку, пока ты нежилась в кресле. Намджуну это было непонятно. Разве это не было тем же, чем были для него шрамы от лезвий — символом силы его тела перед судьбой? — Ты вкладываешь в это слишком много смыслов. Иногда большая нога — это просто больная нога. — Намджун спорить не стал. В своей голове ты держала другое мнение, а он к нему пришел со временем наблюдений. Если травма — лишь травма, то не было бы этих разговоров и гардероба одинаковых длинных юбок. — Разве я смогу смотреть на тебя иначе...? — Намджун обвивается вокруг кресла, устраиваясь домашней кошкой головой на твоих ногах. Его рука тянется к твоим золотым кудрям, лаская их с нежностью. Ему эта драгоценность, сформированная в непослушные завитки не давала покоя. Змеиное нутро тянулось к блестящему сокровищу. — Золотце... Намджун позвал негромко, прося посмотреть на него и увидеть, как сильно он дорожит тобой, своим маленьким раненым птенчиком. Ты подумала еще немного, глядя молчаливо на танец пламени в камине. Когда-то и ты двигалась с этой легкостью и грацией. Но эти времена давно заметало песком великой пустыни и теперь их не откопать в барханах памяти даже если очень постараться. Ответа Намджун не получил. И это морочило ему голову только сильнее. Яркую палитру твоих интонаций он разучил давно. А вот твое молчание понимать никак не научился, потому что всякий раз оно было разным. Теперь в нем было что-то почти горькое. — Меня утешает мысль, что тебе некуда деться... — наконец, ты сдаешься, выдыхая с небрежной улыбкой. Ты осторожно укладываешь пальцы на его щеку, поглаживая. — Я никогда не брошу свою пару, — у Намджуна выходит обиженно и пылко, так что он сам морщится от громкости своего голоса. Но для него это важно. И важно убедить в этом тебя. — Пару? — ты смотришь на него. Дикого и невоспитанного. Слишком резкого и шумного. И ловишь в этом жгучем взгляде странную настойчивость, будто он уже все решил и лишь ставит тебя в известность. Ну разумеется. Нельзя же, в самом деле, играть с ним вечно. — И на что ты рассчитываешь, позволь узнать? Ты смотришь на него из-под длинных ресниц. прекрасная. Ненаглядная. Намджун знает, что ради твоего взгляда он сломает собственную жизнь, если тебе это будет угодно. Ради такого взгляда разгораются войны. Он ластится к твоей ладони, трется, задабривает. Наглый. </i> — На меленьких змеек. И его уверенность... подкупает. Большая змея из собственной шкуры вылезает, лишь бы угодить своими ухаживаниями. И туманит твою голову сладкими рассказами о мирной жизни далеко-далеко, где он будет охранять твой покой. Достаточно умело, чтобы ты отвернулась и с напущенным спокойствием проговорила: — Не больше двух. Я плохо лажу с детьми. Змей выпрямляется и тянется за поцелуем. Он запомнит. Он обязательно запомнит." Когти оставляют крохотные покраснения. Ему казалось, что это давно забытое ощущение чужой мягкой кожи, которое возвращается к нему как ведение. Была ли это другая женщина? Она звала его не своим именем, но смотрела в точности как ты. Змей задерживает дыхание от трепета, накрывая ладонью твои ягодицы. Твоя киска выглядела такой девственной и крохотной, что Намджун чуть не захрипел. Он бы сделал тебе так хорошо, заставил бы узенькую малышку кончать много раз от его члена. Она бы стала мокрой и блестящей, пока Намджун трахал бы ее со всей нежностью, наполнял своим семенем и своими детьми. От этой мысли у него из лёгких будто разом вышел весь воздух. Змею было так жаль тебя. Вся в работе, держишь на своих хрупких плечах так много. Он позаботится о тебе как следует. Он переворачивает тебя на спину. Спишь крепко, измотано. Аккуратная грудь поднимается и опускается в плавном ритме. Намджун восхищённо смотрит на розовые бусины, похожие больше на жемчуг, пока во рту пересыхает. Хвост обвивается вокруг защитным гнездом, он ластится с тобой и вместе с тем подбирается ближе. Разводит твои ноги чуть в стороны, открывая себе доступ к самому нежному местечку. Затем ещё раз проводит по клитору рукой, чтобы удостовериться — нельзя  сейчас проникнуть в твою крошку, если он не хочет навредить. Хотя ему больших усилий стоит сдерживаться. Спасает только мысль, что в округе безлюдно на многие мили, что никто не потревожит ваш покой и он может обвиваться вокруг тебя до самого рассвета. Была бы его воля, он бы остался здесь с тобой до скончания века. — Ты тоже думаешь обо мне? — змей склоняется над твоим лицом, изучая выражение полного покоя — Потому что я думаю бесконечно... Губы зависают над твоими. Намджуну все кажется, что ты проснешься и посмотришь на него своими ясными глазами. И будешь зла, ужасно зла. А, может, смутишься, и он увидит нежную улыбку, которой ты одариваешь его столь редко, но искренне. Раздвоенный язык спускается к груди, обводя сосок, пока руки бродят по талии, удерживая на месте. Ты морщишь носик во сне, мотаешь головой, будто пойманная пташка и змей осторожно впивается когтями в мягкое бедро, приказывая оставаться на месте. —Тц, почти все, сейчас будет хорошо, — обещает он шепотом, — Ты не умеешь ждать, верно? — улыбается, потирая сосок языком. Вторая рука ложится на грудь, мягко сминая. Настолько деликатная, что помещается в ладони. Намджуну не терпится проверить, насколько вырастет твой размер после того, как он сделает тебя глубоко беременной. Когти играют с розовой жемчужинкой, не причиняя дискомфорта, может, только немного заставляя опухнуть... Но разве это проблема? Намджун шипит, опускаясь между твоих ног. Послышался твой вздох, но его это только подстегивало. Почти как приглашение попробовать тебя. Намджун раздвигает мешающую кожу, устраиваясь поудобнее. Проводит языком. Быстро, на пробу. Ты упрямо отказывалась реагировать на его ласки. Змей утыкается в твою промежность, захватывая губами клитор, лижет, стараясь выпустить как можно больше собственной слюны. Смертельно ядовита в бою и возбуждающая в брачный период. Он чувствовал, как температура тела на сокровенном месте поднимается, как киска становится теплее и теплее. Чувствительная плоть принимала яд, посылая сигналы телу. Ты снова вздохнула сквозь сон, но теперь со стоном и зашевелила бедрами по постели. Намджун принял это за положительный результат своих усилий, принялся вылизывать усерднее, проходясь языком во всех складочках. Твоя кожа на вкус как сладость и пахнет белыми цветами. И это не добавляет Намджуну осмотрительности или стойкости. Но он знает, пока ты тут, в сего власти, ты не проснешься и не отругаешь. — Моя, — Намджун не узнает собственный голос, эхом звучащий в голове. Дикий, жадный. Он никогда не вел себя так. Змей накрывает телом, не позволяя пошевелиться и дергает бедрами, скользя по твоей промежности снова и снова. Даже его головка слишком крупная, чтобы протолкнуться, встречает лишь узость и сопротивление горячих стенок. — Умница... Намджун сплевывает еще немного слюны, наблюдая, как твоя киска сдается под напором и растягивается с трудом вокруг его ствола. Намджун раздвигает ее, подбирает пальцами влагу. Твой крохотный клитор взбух, змей лениво трёт его, пока твоя мокрая детка сокращается. Его второй член бьется о твое бедро, ищет способ почувствовать то же тепло. Намджун знает, что научит твое тело не сопротивляться, если он хочет от тебя детей. Если тебе прийдется вытолкнуть из себя десяток яиц в один прекрасный день... разве есть проблема в том, чтобы растянуться для двух его членов? Тем более, второй почти в половину меньше. Змей подтягивает тебя за ноги, входя глубоко. Его головка целует твою матку и живот натягивается, принимая очертания члена. Внутри все ещё тесно, но хорошо. Намджун начинает толкаться под громкое хлюпанье. Твоя киска буквально давится от наполненности. — Мое сокровище... В его голове все смешивается и снисходит до каких-то тупых, плоских желаний. Его тело напрягается, он слышит каждый шелох травы с улицы, возню полевых мышей у стен, следит, чтобы никто не посмел приблизиться к его гнезду. Эта одержимость разгоняет пульс, превращает кровь в кипящую смесь чувств. И он сошел бы с ума, сплетаясь телами с тобой. Твои надутые губы, раскрасневшиеся щеки, мокрые пряди, прилипшие ко лбу — зрелище, которое он знает, будет приходить к нему каждую ночь взамен расплывчатых фантазий. Смазка стекает на простыни по бедрам и Намджун изо всех сил пытается вбить в голову, что сегодня все случившееся — лишь разовая слабость, позволенная ему совестью. Что он не сделает эти вторжения новым смыслом жизни. Змей шипит, сжимая тебя в объятиях, хвост беспорядочно дергается на кровати. — Прости, — он утыкается головой в твое плече, извиняясь, но толчки не прекращает,  — Не обижайся, — его голос становится почти жалобным хныканьем, когда он чувствует приятное тепло по телу, сковывающее конечности. Намджун чудом вспоминает, что нужно вытащить, — Ты убьешь меня, — заключает он, возвращаясь в сознание. Оба члена все еще зажаты между твоих бедер, выплескивая сперму. Он пачкает твою розовую, разбухшую от усилий, киску и нижнюю часть живота. — Точно убьешь... В нем включается инстинкт совершенно постыдный и не подобающий его размеру — уползти подальше от опасности и забиться в укромное недоступное место. А змеиная чуйка подсказывала, что рассерженная барышня явно не поспособствует его долголетию. Потому что ты совершенно точно не будешь рада тому, что он заполз к тебе в кровать. Через три чертовых недели с момента знакомства. Хотя для змеи это похвально, он почти месяц таскал тебе блестяшки и тушки кроликов. Намджун убирает беспорядок и поправляет твои волосы. Затем находит, чем вытереть свою сперму. Даже укрывает тебя обратно, чтобы в случае чего сделать вид непонимающего слепого. Его вообще здесь не было. Он не трахал тебя. И уж точно не собирается ничего такого повторять.

2

— Если ты всерьез полагаешь, что тебя не слышно — ошибаешься — ты полна решимости пристыдить эту проклятую ящерицу, когда до тебя доносится эхо струящейся чешуи. — Раз уж решил подглядывать за девушкой — иметь честь в этот сознаться... Это ощущение не спутать ни с чем. И оно преследует тебя как прилипчивая тень уже некоторое время — пристальная слежка чужих глаз из неопределенной точки. А к подобному становишься очень чувствителен, когда живешь в одиночестве не один десяток лет. Мимо тебя кошка не пробежит на своих мягких лапах, не то что Намджун. Даже если для существа весом как несколько взрослых быков из королевского хозяйства, он на удивление бесшумный. Так что как бы змей не старался, твой чуткий слух распознает его замедленное дыхание в оглушительной тишине пустынной ночи или перезвон золотых обручей на руках. Ты обернулась к распахнутой двери, ведущей в коридор, чтобы убедиться в своей догадке, но ничего не обнаружила. Змея нигде не было видно. Ни колыхания тяжёлых лазурно-зеленых занавесок, ни отблесков чешуи под теплым светом. Лишь ночная тишина и потрескивание огня в лампах. Они рождали на стенах медленно танцующие тени, похожие на джиннов. Тени огромной рептилии нигде нет. Ты смотришь еще мгновение, нахмурившись, к удивлению своему признаешь, что, кажется, ты и вправду совсем одна...  И всё же ты знала — он здесь. Где-то между колонн, в тенях, где свет свечи не достигает, он мог лежать, свернувшись кольцами. Дело ли в том, что он произошел из рода тех, кого в старых книгах называли "тихая смерть" или в том, что он и в самом деле целыми днями дремлет где-то вне твоего взора, но ты почти никогда не могла наверняка сказать где он. Оставалось лишь опираться на свое ощущение. Хуже всего то, что настигало оно тебя в самые неподходящие моменты. Морозец по коже пробегал, когда ты принимала ванну или переодевалась, когда мирно утром расчесывала волосы перед зеркалом. А еще из-за этой проклятого змея тебя начали посещать дурацкие сны, в которых тебя разводит наг. Так сильно, что стоит тебе проснуться — ты чувствуешь усталость по всему телу, а твоя промежность оказывается мокрой, будто тебя действительно трахали всю ночь. Однако Намджун все вторжения отрицал. Ты выдохнула, успокоив себя мыслью, что после целого дня в шумном обществе слуг внутреннего двора, тебе действительно может казаться. В самом деле, Намджун наверняка теперь устроился где-нибудь в лучах уходящего солнца, на мраморных плитах и появился только если настойчиво позвать или бросить на пол что-нибудь изрядно тяжелое. Ты проверяла, обычный шум упавшей книги его не беспокоит, он дает о себе знать только если на пол приземляется что-то сопоставимое с тобой по весу. Змей чувствует крайнюю степень обеспокоенности за свое богатство, а ты, несомненно, в его меркантильном разуме классифицируешься как гора золота. Может, четверть горы. После долгого дня ты почти физически чувствовала, как собственное тело от тебя отказывается. Однако, как и прежде, работа не спрашивает, устала ли ты. Хорошо лишь, что некоторая работа требует напрягаться только в ее имитации. За последние несколько часов более стал походить на пустынный пейзаж. Только вместо песчаных гор — непрерывное полотно небесных карт, застилающих друг друга, свитков с расчетами и склад карт, которые ты позаимствовала из королевского хранилища. У тебя осталось чуть меньше недели, чтобы дать королю ответ, но все твои попытки проложить путь по звездам оканчивались бессмыслицей. Небеса молчали. Ты посмотрела везде, проверила каждую букву в старых путеводителях, описанных первыми императорами для потомков, но где бы ты ни искала — бесконечные дюны сокрыли храм Золотой армии так тщательно, что даже звезды на небе не подскажут путь. И когда все возможные реальные усилия были приложены, а ответ тебе так и не открылся, ты решила, что если не появляться в столице, о поручении забудут. Иначе сидеть тебе в окружении пыльных стеллажей книг до конца века и искать место из детских сказок. Только ты умостилась на кресле так, чтобы ничего не болело и не мешало, — раздался звонкий удар. Что-то упало на каменный пол, и звук эхом отразился от высоких сводов. Над головой — тихий шорох, похожий на движение ветра в пустыне. Ты инстинктивно вздрогнула, с губ сорвался вздох. Ты поднимаешь глаза и замираешь. Золотые зрачки смотрят на тебя из темноты под потолком, не моргая. — Моя вина, — голос возник раньше тела. Намджун потянулся на балке под самым сводом, где он сидел невесть сколько времени; его силуэт плавно скользнул, и темно-золотая чешуя на миг отразила игру огня. — Я напугал тебя? Его голос, низкий и бархатный, наполнил зал. Намджун сполз по колонне с ловкостью и проворством песчаной змеи, обвивая мраморную громадину хвостом. — Нисколько, — ты убедилась, что он спустился благополучно, не рухнув всей тушкой на плитку и откинулась в кресле. Разумеется, Намджун не способен притихать без причины. Стоило тебе это запомнить после того, как он заимел дурную привычку находить скрытные уголки и молча следить за тобой не один час.  — Ты мог и отозваться, когда я позвала. — Какой охотник раскрывает своё укрытие по первому зову? — с ленивым шипением отвечает Намджун, поднимая с пола упавший браслет. Его пальцы легко играют с металлом, клыки прикусывают нижнюю губу — И я не могу отказать себе в удовольствии увидеть твоё испуганное личико. Чем ты занята? Намджун как прилипчивая рептилия, тянущаяся к человеческому теплу. Он умещается возле тебя, его хвост моментально ложится у твоих ног, игриво тыкая кончиком в твои босые ступни, и змей улыбается. — Если это очередное глупое задание из королевского дворца, я приползу туда и всех укушу. Ты ласково смеешься, зарываясь пальцами в его волосах. Поглаживаешь, как питомца. — Очень мило с твоей стороны, Дорогой, но ты нужен мне здесь. — киваешь на несколько старых пергаментов перед собой — Ищу для короля армию из сказки. Намджун задумчиво замолкает. Золотые глаза сосредотачиваются на рисунках. — Он хочет найти золотых воинов? Всерьез? — змей опускает на тебя позабавленное лицо — Разве может это быть хоть в половину интересно, как я? — он шипит, проводя языком прямо за твоим ухом. Почти прямое приглашение оторваться от дел и идти с ним в спальню. — У тебя было ко мне дело? — Намджун фыркает, надуваясь едва заметно. Твой собранный тон его убивает. Ты умела это делать: смеяться с ним, целовать, вытаскивая сердце из груди, а затем — выскальзывать, оставляя лишь пустоту. Смотреть с молчаливым интересом, пока он занят делами, изучать изгибы его тела пристальнее любого ученика перед древней статуей… краснеть — и тут же отводить глаза. И сейчас ты снова смотрела в книгу. Хотя он видел — всего мгновение назад ты любовалась его крепким строением. Змеиное самолюбие задето, ты отказывалась признавать, что он стоит твоего внимания. Такой красивый, большой, с благородным оттенком чешуи... — Мне обязательно нужно какое-то дело, чтобы приходить? — он делает ещё одну попытку, заползая с другой стороны и возникая за твоим плечем в считанные секунды. Заметно ближе, чем прежде. — Даже королю нужен веский повод, чтобы отвлекать меня от работы — ты снова поднимаешь на него голову. Большие глаза и обрамление кудрей. Намджун подавляет в себе вспышку желания — потянуться, дотронуться, обладать... Рука сжимается в кулак за спиной, когти царапают кожу. В голове возникает дымка воспоминаний, твой изгиб бровей, когда он толкался. Намджун чувствует, что его терпение близко к своему концу так, как никогда. — О, тогда у меня как раз есть такое дело... — Намджун тяжело проглатывает ком в горле. Если сейчас ты снимешь с него шкуру, то поделом ему... Он готов умереть, только бы сплестись с твоим телом еще раз. — Какое? — и стоит вашим взглядом встретиться, как все твое существо парализует. Но не ощущением липкого страха, а напротив, будто твои кости превращаются в мягкую глину и ты не способна двинуться. Намджун не моргал. Не дышал. В золотых глазах напротив тебе начинает видеться бурление жидкого металла, сияние и жар. В них жерло вулкана и невыносимо палящее солнце над пустыней, от которого твое тело слабеет еще больше. Твое сознание безвольно идет следом, фокусируясь на этом золотом тумане, который застилает все. — Золотце? — зовет змей на пробу, на всякий случай не переводя взор. Он не верил, что его фокус действует на тех, в ком есть магия. Но, может, из-за размера твоего тела... оно повелось на гипноз почти мгновенно. — Все хорошо? Чуть осмелев, он тянет к тебе руку, улыбка растягивается на лице. Действительно, маленькая неподвижная песчаная мышка. Сидела замерев, с чуть удивленным выражением: губы округлены, лоб едва нахмурен — всегда что-то между испугом и раздражением. Намджуну это выражение нравится. — Иди сюда, — он осторожно подхватывает, прижимает ближе к своей груди, к своему горячему сердцу. Ты весила почти ничего. — Моя золотая монетка... Его руки слишком неуклюжие, чтобы впутываться в твои волосы, но он старается быть нежным. Правда старается. Он пообещал себе, что научится управляться с тобой аккуратно. Намджун прижимается губами к твоему лбу, рокоча глухо. И тащит в безопасность, в постель. Там, где тебе самое место. А его место рядом, разумеется. — Тебе стоило спросить у нага о Золотой армии, а не сидеть одной над книгами, — Намджун издает что-то среднее между усмешкой и виноватым выдохом, когда укладывет тебя на постель. — Я обещаю, что расскажу, если будешь послушной. Ты чувствуешь под спиной мягкую постель и поворачиваешь голову, прячась в омут своих кудрей. Лабиринт из цветастого тумана перед глазами не отпускает, но по крайней мере ты чувствуешь знакомое тепло больших когтистых рук. Если змея здесь, то тебе не о чем волноваться. Не теперь, когда он шипит так близко и соблазнительно. Намджун имел удовольствие видеть тебя на рассвете, когда ты бродила в бессоннице по саду в одной только тонкой сорочке. Заползал в твою купальню по вечерам. На правах тени следовал за тобой туда, куда не смеет никто другой. С того самого дня, как его глаза вспыхнули перед тобой за прутьями клетки, они не сводили взгляд ни на мгновение. Но привыкнуть ты к нему так и не смогла. Или не смогла привыкнуть к тому, что он смотрит. Так или иначе, звала ты Намджуна обыкновенно вечером или рано утром, когда дымка скрывает твои розовые кончики ушей. А теперь он, похоже, приполз к твоим ногам сам… и тебе даже не хотелось его ругать за это бесстыжее змеиное одурманивание. Намджун удовлетворенно выдыхает, когда последний подъюбник улетает в сторону,  и ты остаешься перед ним чистой, без вульгарного украшения тканей и складок. Только его идол, которому он готов поклоняться всю ночь. — Золотце? — спрашивает почти шепотом, целуя твое острое колено. Голос ты не подаешь. Но вот твои тонкие запястья обвиваются вокруг его шеи вполне определенно. — У тебя есть последний шанс прогнать меня. Он знает, что ты не станешь. Не его. Не сейчас. И в следующий момент ты тянешься к нему, ищешь губы для поцелуя, прося его оставаться рядом. Что это, если не разрешение? — Будь умницей, прогнись вот так — он слегка подталкивает тебя перевернуться. Ему стоит лишь подложить руку под твой живот и ты послушно встаешь на четвереньки, ему не приходится даже приподнимать. Тяжелая голова утыкается в шелковые подушки, волосы расползаются повсюду.  — Вот так Намджун целует тебя между лопаток. Такую услужливую и податливую. Твои бедра произвольно сжимаются и расслабляются, хотя Намджун еще не спустился к своей любимой части. В твоем путаном сознании снова возникает эта странная фантазия, на которую реагирует тело. Большое змеиное гнездо, в котором ты заточена по своей воле. Змей шипит, чувствуя как в нем завязывается желание. — Ох, и это все просто потому что я с тобой? — он соврет, если скажет, что не горд собой. Намджун проводит рукой по твоей промежности, буквально текущей для него. За его пальцами тянется мокрая нить. Терпение стоит ему нестерпимого жара по всему телу. Даже его чертов кончик хвоста нетерпеливо обвивает твою лодыжку. — Милая, видишь как чудесно мы подходим друг другу? Разве твои звезды не показали это? Намджун продолжает придерживать тебя за талию, свободная рука нежно раздвигает твои колени пошире. Намджун хочет видеть тебя такой всегда: только для него, с поднятыми над кроватью бедрами, разгоряченную и нуждающуюся в его любви и опеке. Он легко может представить как очаровательно ты будешь выглядеть с округлившимся животиком в такой же позе, когда он будет ублажать тебя снова и снова в вашем гнезде. Делать все, чтобы ты была самой счастливой. — Представь —  я, ты, и маленькая змейка... Много маленьких змеек... Ты издаешь неопределенный сдавленный стон. Намджун считает, что это лучшее доказательство того, как сильно тебе нравятся подобные разговоры. Он потирает твой клитор, чувствует тепло тела, биение твоего сердца, которое разносится с кровью. А после наклоняется и целует твою поясницу. — Черт, разве тут сможет поместиться яйцо? — его пальцы проталкиваются в твое нутро. Ты кажешься слишком узкой, но Намджун полагает, что твое тело будет способно выносить яйца с крохотными нагами и дать им появиться на свет. — Почем тут так узко? Твое тело не сломается? Намджун шипит с досадой, мысленно метаясь между страхом навредить тебе и желанием.  Но твоя киска легко адаптируется к растяжению, когда Намджун размеренно проталкивается туда и обратно. Он бормочет нежности, смешанные с просьбами быть послушной, душит тебя в собственных объятиях, настолько, что твое дыхание опасно замедляется. — Я помогу, Милая, не волнуйся, — грубая хватка замирает на твоих бедрах, Намджун держит тебя унизительно восхитительно, не позволяя изменить положение тела ни на дюйм. — Мы же не хотим навредить тебе? Поэтому потерпи немного. Он не уверен, кому больше нужны эти слова: тебе или ему, потому что ты неподвижна и послушна, позволяешь ему вылизывать и растягивать тебя, а вот Намджун отсчитывает секунды до момента, когда он взорвется, подобно вулкану и навалится на тебя всей массой. Его длинный язык добирается всюду, пальцы красными полосами помечают твои бедра — территория, на которую большая змея претендует. Он доволен своей работой только когда твоя вагина начинает напоминать мокрый беспорядок, а по внутренней стороне пухлых ляжек течет. — Ты такая терпеливая, моя Умница, — Намджун удовлетворенно урчит в твою макушку, сгребая в хватку. Твое тело сгибается почти пополам, колени прижаты к груди, змей держит тебя на весу как какую-то жалкую тряпичную куклу, вылизывает тыльную сторону шеи, оставляет крохотные отметки зубами. Лишь бы ваши тела оставались единым целым. — Вот так… Из его горла вырывается выдох на грани с чем-то более древним. Как будто он отдает собственную душу. Его член глубоко внутри, твои стенки засасывают, пульсируют, и все твое тело трясется от усилия. Он пробует сделать толчок и ты сдавливаешь еще сильнее, еще требовательнее. У Намджуна глаза закатываются от этого ощущения. — Ах, Золотце... Сжалься надо мной, хорошо? — змей ласково утыкается в твое плече, его бедра двигаются ритмично, вколачиваясь в твое тело. Мокрые шлепки эхом отталкиваются от стен спальни, разносятся далеко по особняку до самого сада. — Возьми оба, Дорогая Второй член нетерпеливо дергается, снова и снова потирается головкой о вход, который змей трахает. Намджун чувствует, что твои возможности на пределе. Он перехватывает, опуская тебя на матрас и держит над постелью только бедра. Массивная рука подлезает под твой живот, придерживая тело безвольной игрушкой, готовой к размножению. Змей шипит опасно, вены на его висках вздуваются от усилий и желания, от этой чудесной мечты перед ним. Твое тело, которое хочет крохотных змеек вместе с ним. Замечательная будущая мамочка. И ему необходимо убедиться, что эта мечта не ускользнет от него как сон. — Да, Молодец, — Намджун обрушивает голову на твои лопатки, находя силы только глубокого дышать. Ты принимаешь оба его члена. Действительно делаешь это. — Моя девочка... Еще немного, давай еще немного. Он чувствует напряжение в районе твоего животика, его собственные толчки и слышит твои очаровательные всхлипы усилий. — Намджун, — его глаза проясняются только когда он взаправду ловит твой хрупкий голос. — Больно? — змей прижимается щекой к твоей, но ты мотаешь головой, не отрываясь от подушки — Я... — ты с трудом приподнимаешься на дрожащих локтях, все еще в крепкой хватке, — Давит... Намджун тихо хмыкает, когда ты тянешься рукой к нижней части живота, где чуть ощутим бугорок. Тебе едва удается фокусироваться от того, как сильно твоя голова сейчас гудит. Змей укладывает свою руку сверху, почти урчит от счастья. — Прости, здесь придется потерпеть. Это мой узел. Ты реагируешь очередным неопознаваемым всхлипом, твои бедра дергаются, и вы с Намджуном синхронно прикусываете губы. Узел... твой разум фокусируется на словах змея почти с глупым удовольствием. Ты чувствуешь его. Как Намджун осторожно, но настойчиво пытается сделать тебя беременной. А твоя растянутая киска послушно принимает его. Ощущение такое, что на твой живот льют раскаленную магму. Это немного ужасает, потому что… ты не планировала в ближайшее время носить малышей, однако... носить малышей Намджуна — дело совершенно другое. — Намджун, пожалуйста, там... это так много, — ты сжимаешь простынь в руке, пытаясь поерзатьпод ним и хоть немного ослабить давление, но ничего не выходит. Оба члена Намджуна хорошенько застряли в тебя до тех пор, пока не наполнят спермой. — Ш-ш, я знаю. Но ты умница, ты держалась замечательно, — змей помогает тебе устроиться на боку, в его объятиях и ласково урчит, поглаживает по голой спине, лишь бы облегчить интенсивность ощущений. — Теперь все хорошо... Его голос растворяет твое сознание, унося все тревоги и дискомфорт. Оказаться в змеином гнезде неожиданно приятно и спокойно. А большая ящерица позаботится о том, чтобы твой покой не был нарушен. Ни сейчас, ни потом. — Так... какие у нас планы? — твои трясущиеся мелко пальцы находят его руку. — На что именно? — целует костяшки в галантном жесте. И все это вдруг кажется таким глупым. Будто ты навязываешься. Тебе никогда не были по душе все эти разговоры о бытовых мелочах и цвете оперения голубей, которых запускают на церемонии. Наверное, потому что никто с тобой таких разговоров прежде не заводил. — На все. — выдыхаешь тихо, изо всех сил стараясь не звучать тревожно. Получается у тебя из рук вон плохо. — Я полагаю для меня будет... немного проблематично справиться с малышами. Мне и самой нужен будет присмотр. Намджун моргает медленно, гипнотически. Так, что ты почти видишь, как он вслушивается в каждое твое слово с особым вниманием. А после фыркает обиженно. И прижимается к тебе ближе. — В таком случае тебе повезло, что я уже умею ухаживать за тобой наилучшим образом, — он лаского целует тебя в макушку — А что до маленьких... Я завтра же начну разучивать колыбельные. Вы оба усмехаетесь. Потому что пение Намджуна — не то, что следует демонстрировать в качестве таланта. — Прошу, избавь нас от этого, — ты чувствуешь еще один нежный поцелуй на своей голове. — Если ты так настаиваешь, — Намджун шепчет, зарывшись в твои волосы. — Я буду рассказывать им сказки. Ох, погоди, я могу начать прямо сейчас? — теплая ладонь начинает осторожное движение по твоему животу, поглаживая. Ты растерянно поворачиваешь на него голову, но тут же прячешь лицо обратно в подушку. — Малыши же обещают слушать внимательно? И убаюкивающе начинает свой рассказ, обвившись вокруг твоего тела. ...Много сотен лет прожил в песках древний бог — наполовину змей, наполовину человек. Он был стар, как сама пустыня, и его чешуя сияла светом зари и нового дня. В одиночестве он обитал в каменных пещерах, что уходили под самые барханы, и день за днём оберегал близлежащие поселения. Песчаные бури стихали перед его взглядом, кочевники, пришедшие с войной, гибли в зыбучих дюнах, а звери обходили стороной его жилище. Но за долгие годы его сердце обросло тоской. С каждым рассветом он становился всё слабее, и глаза его, некогда подобные раскалённым углям, меркли. Тогда люди испугались: если бог умрёт, не станет и их. Собрались старейшины и решили: нужно отдать Богу невесту, чтобы утешить его одиночество. Но никто не соглашался отдавать своих дочерей, не в страхе, не за богатства. Весть неслась по маленьким городам и деревням, птицы разносили на крыльях тревогу. Пересыхали колодцы, скот погибал на пустых пастбищах, Бог отворачивался от своего народа, прятался в тени пещер неподвижный, ослабший, погруженный в глубокую печаль. Все живое молило о спасении и люди покидали свои дома, пока однажды не нашлась девушка, согласная выйти замуж за Змея. Лица ее, как и прошлого, не сохранили даже хвалебные песни в устах потомков пустынных племен. На закате к пещерам подошла процессия. Впереди шла девушка, прекрасная, как мягкий звезд  и смелая, как песчаная лисица. Она накинула на голову платок, в последний раз обернулась на мир, породивший ее и исчезла в темноте змеиного дворца. Хозяин владений увидел её и впервые за долгие века улыбнулся. Сердце его забилось под коркой печали, словно в груди снова разгорелось пламя. Выполз он, как и прежде, сильный, величественный, расправился во весь рост, и склонился к ней — жених перед своей невестой. В ночь свадебного празднества пески звенели, как струны, и звёзды мерцали ярче, освещая празднество. А на земле оставались борозды: то были сотни ужей и кобр, полозов и гадюк, песчаных и водных, больших и маленьких, которые ползли издалека поклониться новой царице. С того дня Змей оберегал свою прекрасную жену: не подпускал северные ветра, скрывал от болезней и зноя, а вместе с тем процветали и поселения. Люди знали: Бог снова обрел силу. Когда на свет появились крохотные золотые змееныши, небо над пустыней озарило затмение. Солнце и луна приветствовали детей могущественного хозяина пустыни. Они унаследовали божественную силу отца и человечное сердце матери, власть и любовь к миру, над которым они поставлены. Царица качала малышей, напевая им колыбельные на своем далеком языке, прешедшем с моря, а на их страхе стоял Змей-отец. С той поры люди в глубь пустыни не заходят и стада туда не гоняют, не тревожат семью.  Змееныши же когда выросли, облачились в броню, сиявшую солнцем. Говорят, именно их видели на восточных границах в войне по весне — золотых воинов, идущих стеной против врагов. И доныне шепчут в этих краях: если в бурю услышишь шелест чешуи или увидишь золотистого ужа, знай — золотые дети не дремлют, и древний бог по-прежнему хранит свой народ. Дремлют маленькие золотые змеи, спит солнце, укрывшись с головой за горизонтом. Засыпает и ведьма, погрузившись в убаюкивающее шипение и запутанные видения о земле, где никто никогда не бывал. О земле, память которой сохранилась лишь на разрубленном языке нагов.

***

Ты пробуждаешься от теплого ветра. Он несёт с собой аромат масел и чего-то густого, пряного, незнакомого. Специй, тепла и умиротворения. Ласкает твои щеки, и заставляет волосы метаться по всему лицу. После долгого сна утренняя дымка остается на кончиках реcниц. На одно короткое мгновение кажется, что ты всё ещё внутри мутного видения — в смеси детских сказок и ночного шёпота, которым Намджун убаюкивал тебя перед рассветом. Воздух прохладный и легкий. Комната — пещера, грубо вырубленная в песчанике.  С изящной резьбой под самым потолком. Почти пустая, но не покинутая. Наоборот, будто хозяин только недавно ушел и воздух еще хранит пряный запах, смешанный с запахом тела. Под ладонями — мягкий сливочный шёлк. Он колышется, как вода, реагируя на малейшее движение пальцев. Ты поднимаешь голову, тяжело, медленно, моргаешь, надеясь стряхнуть марево, но оно не уходит. Та же светлая пещера, та же деревянная кровать в самом центре, слишком широкая и крепкая для тебя одной. Ты тянешься к трости которую обыкновенно оставляешь у изголовья и чувствуешь себя беспомощным ребенком. Пальцы натыкаются на пустоту. — Намджун... — жалобно зовешь ты, но никто не откликается. Придерживаясь за столбик изголовия, ты пробуешь встать. Ноги — непривычно послушные. Боль в колене, вечный спутник, сегодня молчит. Прохлада мраморного пола поднимается от ступней к голеням неприятным контрастом после теплой постели. Ты стояла, привыкая к этому ощущению, прислушивалась к себе. Когда уверенность, ты не рухнешь на пол, наконец пришла, шаткая, но обнадеживающая, ты сделала первый шаг по причудливому узору мелкой плитки. Шлейф накидки потянулся тонким хвостом. Окно вырублено прямо в стене. Ты подходишь ближе — и мир за ним обрушивается на тебя сразу. Едва ты высовываешься наружу, раскалённый ветер ударяет в лицо, песчинки больно колют глаза. Ты жмуришься, отступаешь, чувствуя, как по щекам стекает влага. Далеко внизу лежит бескрайнее море волн-барханов. Дюны сияют под солнцем, словно замершие в вечности. Нет ни верхушек столичных башен, ни теней караванов, ни даже следа зверька, пересекающего пустошь. Только пустота, тянущаяся до самого горизонта и грозная пустынная буря где-то далеко-далеко. Казалось, сама земля была погребена под золотым морем. Плохо лишь то, что в царстве песков невозможно найти путь. Тебе кажется, что сейчас не больше полудня, а значит до заката еще далеко. Звезды не покажут тебе дорогу и не ответят на вопросы. Поэтому тебе не остается ничего, кроме как пройти над стенкой к проему, скрытому за пурпурным балдахином. Камень под пальцами шершав, с острыми выступами — хватайся, если ноги предадут. Ты осторожно выглядываешь в широкий коридор. Все та же тишина высоких стен, хотя теперь ее нарушал робкий треск факелов. Ты гадала, что именно играло в твоем сознании, создавая картинки внутренних интерьеров. Неужели твой сон впитал миф о замке, выскобленным в податливой породе песчаных камней для змеиной царицы? Ты идёшь дальше, и с каждым шагом появляется странное ощущение.Ты здесь не одна. Не так, как бывает в обычной темноте. Это не чьё-то присутствие за спиной — скорее, ощущение взгляда, рассеянного повсюду. В изгибах стен. В тенях под сводами. В самом камне. Тебе оно знакомо. Всего одна пара глаз способна следить за тобой с таким трепетом и скрытностью. — Намджун? — снова зовешь в пустоту, ищешь знакомый блеск чешуи между колонн или под потолком. Его снова нет. А может, тебе чудится. Может, ты одна в своем лабиринте, среди повторяющихся коридоров и звуков собственных шагов. Но разве… мог он оставить тебя одну, даже во сне? Сознание упорно подбрасывает образы, будто они прилипли к векам из чужих легенд: золото чешуи, гладкий песчаник, пустынные бури и тишина пещерного дворца. Россыпь разноцветных стекляшек-воспоминаний, которые никогда не принадлежали тебе. И будто их воплощение — мозаики на стенах. Охра, лазурь, пурпур складываются в сцены охоты и пиров. Лица героев смотрят на тебя с высоты под потолком почти с гордостью. Музыканты с дудками, женщины в покрывалах, воины с золотистыми кудрями и ослепительными доспехами. Когда ты проходишь мимо, взгляды с мозаики следуют за твоей фигурой. В тусклом освещении тебе видятся глаза-сапфиры. Но, когда оборачиваешься, лик остаётся позади, на прежнем месте. Юноша с торсом человека и хвостом змеи. Величественный и смутно знакомый. Ощущение взгляда не исчезает. Оно лишь становится ближе. Ты чувствуешь, как по полу снова ползет ветер. На этот раз, с крупицами чего-то колючего. Песок. Запах масел рассеивается, пурпурные балдахины раскачиваются у каменных колонн встревоженными птицами. Становится вдруг как-то особенно темно и тревожно. В просторных залах и коридорах как гул, нарастает неуловимое шуршание. — Идем… — шёпот касается щиколоток, будто сама земля втягивает тебя в недры. — Идем… Крохотные золотые змеи высовывают любопытные головки из узких щелей. Искрящиеся как брюшко светлячка. Их глаза — угольки, язычки колышутся в воздухе, повторяют зов. Шепот-шипение множества голосов раздаются все четче. Ты делаешь шаг — и ужики расступаются. Вьются у твоих голых ног, сплетаются, будто стараясь быть ближе. Пол под ними становится живым, тёплым. — Пойдём, пойдём... — тонкие голоса перекатываются эхом, за спиной, и впереди, и под самыми сводами. Шипят они наперебой нетерпеливо, с детской мольбой. Ты срываешься на бег вслед за ними, дальше по зеркальным каменным залам. Пыль вьется и слепит глаза. И сквозь эту враждебную пелену ты движешься почти наощупь, чувствуя лишь быстрое движение змей под ногами. Они не оставляют тебе выбора, кроме как бежать с ними, пока малыши ползут вперед по мраморным коридорам, словно маленькая процессия. Зал встречает тебя тишиной. Мраморные своды подпирают собой небо. Колонны выбиты из гор поменьше. Золото везде: монеты, чаши, ожерелья, кувшины, оружие с резными рукоятями. Когда ты ступаешь, раздается тихий мягкий звон. Твои крохотные сопровождающие рассеиваются, прячась в горах богатств. — Матушка здесь... — последний, запоздавший змееныш скользит мимо твоих ног и ныряет в медный кувшин, исчезая бесследно. Камень скрипит, будто дворец дышит, будто вы пробудили его ото сна. Что-то начинает движение, заставляя пол мелко дрожать, а песок собираться в маленькие вихри. Ты выглядываешь из-за каменной глыбы-колонны и замечаешь, что здесь тоже распахнуто окно. Огонь в чашах склоняется под гнетом песочного шторма. Там, за стенами, воздух кажется другим — напряжённым, наполненным движением. Горизонт теряется за золотой завесой. Там, вдали, небо темнеет, словно его медленно затирают песком. Волны барханов дрожат, линии размываются. Буря. Песок вздымается столбами, закручивается, распадается и собирается вновь в причудливые формы. В самом ее сердце что-то едва заметно смещается, движется, живет, стремиться к дворцу, подгоняемое ветром. Пространство вокруг начинает давить, как перед грозой. Твои волосы забиваются острыми крупицами, глаза и нос болезненно шипит, но ты не двигаешься, сжимая пальцами каменный подоконник. И в тот момент, когда край бури собирается обрушиться на стены дворца, в её глубине что-то отделяется. Очертания теряются в песке, переливаются, вьются кольцами. Ты прикрываешь глаза всего на секунду, ослепленная, и в темноте, среди густого дыма тебя увлекает новое ощущение. Кому бы не принадлежали воспоминания и кем бы не была хозяйка этого другого, сильного тела... Она также и хозяйка всего этого роскошного мраморного оазиса. И ее воля, а быть может твоя собственная, укрепляется в сознании все больше, заставляя выпрямиться навстречу диким ветрам. Зал замирает, затаив дыхание вместе с тобой.  — Дорогая... — голос, глухой и хриплый, словно скрежет, отзывающейся в недрах пещеры. И всё же в нём слышатся знакомые ноты. Довольное шипение проскальзывает сквозь каждый слог. И ты видишь их. Эти глаза. Вертикальные зрачки, плавленое золото в котле радужки. Они открываются в глубине клубка и сразу находят тебя. Хвост перестает извиваться. Дыхание гротов замирает. Медленно, как поднимается солнце из-за барханов, перед тобой выпрямляется змей. Чешуя переливается огнём и тьмой одновременно, словно на ней живут песчаные закаты и ночи пустыни. Намджун. Ты открываешь рот, чтобы позвать его, но ты зовешь его иначе. Зовешь его древним именем Бога. — Я видел радостное знамение, — он протягивает руку, покрытую от кончиков пальцев мелкой блестящей чешуей. — Небеса благословят нас... — Милый, — ты выдыхаешь с такой тяжестью, будто это твой последний воздух. Он здесь. Наконец-то он пришел. Твое тело идет вперед само, хватается за древнее существо как за знакомое и безопасное. Ты прижимаешься к его груди, кончики пальцев находят бьющееся сердце. Его взгляд скользит по твоему лицу, по плечам и рукам, убеждаясь, что все в порядке. Он поправляет твои волосы, возвращая выпавшие локоны на место. И только теперь замечает вуаль тревоги. — Ох, в чем дело, мой маленький солнечный лучик? —золотые глаза на мгновение загораются настоящим огнем, ловят каждый звук с твоих губ, чтобы наказать обидчика. — Я... мне было так страшно, когда я проснулась и не нашла тебя... — ты звучишь тихо, глубоко расстроенно. Как он посмел оставить тебя одну? Как мог он допустить, чтобы твой голос не достиг его? — ...Меня не было? — угольки ярости мгновенно затихают. Змей повторяет твои слова тише, будто не верит. Но твой сонный, беззащитный взгляд, бьющееся едва быстрее обычного сердце лишь подтверждают — он был ужасным предателем, покинув тебя этим утром. — Я думал ты и заметить не успеешь, моя чуткая песчаная лисичка. Стыд накрывает его тяжело и нестерпимо. Упавшая плита неосмотрительности на его абсолютное обожание своей маленькой жены. Как он мог решить, что каменные стены способны беречь тебя вместо него? Что он мог отлучиться на целую вечность? Он наклоняется и касается губами твоей кожи, его прикосновение нежное, извиняющееся. Осыпает поцелуями обнаженное плечо, вдыхает твой запах: дом, покой, его пристанище. — Мне бесконечно стыдно, любовь моя… — огромный Змей склоняет голову, вымаливая прощение поцелуями. — Я был недостойным мужем. — Давай просто вернемся в гнездо, — просишь ты, пока он урчит в твою макушку что-то успокаивающее. Глупый, глупый ящер... разве он не понимает, что у тебя нет другой гавани, кроме его объятий? Что ты нуждаешься в его опеке и обожании каждую минуту? Он смотрит на тебя вниз снова, его сердце с растерянностью трепещет под твоим восхитительным взглядом маленькой лани. От сладости требовательного тона. Он абсолютный раб твоей воли и твоего очарования. И он находит это прелестным. — Все, что пожелает моя Царица, — Змей подхватывает тебя на руки с осторожностью, с ревностной защитой прижимает к груди и ползет обратно в ваши покои, в ваше прекрасное гнездо, которое он строил для тебя с такой любовью и вниманием к деталям. С мыслью о вашем будущем потомстве. — Ты остаешься здесь, — как только ты приземляешься в ворох одеял, подушек и тканых покрывал, ты почти намертво вцепляешься в его предплечье, чтобы у него и мысли не возникло снова одурачить тебя и уйти. — Разумеется, — кивает Змей, изучая с восторгом твою фигуру. Никто не радует его душу больше, чем вид его возлюбленной в его гнезде . Знак того, что работа была проделана не зря. Он целует тебя долго, устраиваясь рядом, чтобы не занимать слишком много места, хотя в конце концов ты все равно раскинешь во сне руки и отвоюешь все пространство одной себе, но Змей не против. И пока ты нежишься в неожиданно прохладном ветре приближающегося полудня, Змей любуется. Он наклоняется, утыкается носом в изгиб твоей шеи под самым ухом, его рука скользит по твоему бедру, пока он шипит что-то понятное ему одному на своем древнем языке. Звук был смесью обожания и собственничества. От тебя пахнет особенно восхитительно, первыми цветами и густой сладостью спелых фруктов. Ощущение твоей близости — единственное, что ему нужно в этой бесконечной долготе лет. Восторженный рокот накатывает из глубин сердца — «Мое». И хотя он готов поклясца — вы вместе каждую ночь, сейчас этого ему кажется ничтожно мало. Будто капля воды для жаждущего. — Любовь моя, — он почти мурлычет котом над твоим лицом, прежде чем разбудить тебя поцелуем отлегкой дремы. — Ты мне очень нужна сейчас. Его сердце замирает на то мгновение, когда твои глаза приоткрываются. Два прекрасных оазиса. — Иди сюда, — зовешь ты, вытягивая руки, чтобы они разместились на его плечах. Все его сильное тело сильнее вжимается в твое маленькое. Его потребность в тебе была подобна первобытному огню, горящему глубоко внутри. Это сводило с ума потребностью в тебе, потребностью, которую только ты могла удовлетворить. Он хотел завладеть тобой, держать тебя до тех пор, пока не останется никаких сомнений в том, что ты принадлежишь ему одному. — Мне так жаль, что я покинул тебя этим утром, — он прерывает поцелуй и прижимает голову к твоей открытой ключице, покусывая и посасывая чувствительную кожу. — Я хочу загладить вину. Хвост подталкивает твою лодыжку, Змей упрашивает, выцеловывает твои плечи. — Тебе прийдется постараться, я очень расстроена, — ты делаешь особенный акцент на слове "очень", даже губы надуваешь. И он считывает это безошибочно, льнет к тебе, чтобы заявить права на твои губы в требовательном поцелуе. Его рука двинулась выше по твоему бедру, пальцы лениво рисовали узоры на коже. Ты не можешь противиться его обаянию слишком долго, даже когда хочешь выглядеть обиженной. Он глубоко вздохнул, увидев, как ты раскрываешься перед ним. Ты так красиво выглядишь — так отчаянно нуждаешься в нем. Совсем так же, как он хочет отдать всего себя. — И как ты вообще рассчитываешь завести малышей, если тебя нет рядом? — ты складываешь руки на груди, обижаясь еще более показательно. Змей на это мелко дергается, улавливая два главных слова: "завести малышей". Для него это даже хуже, чем красная тряпка. Одно только упоминание потомства делает его одержимым. — Ни одно благое знамение Небес не поможет тебе, если ты сбегаешь из супружеской спальни. Ты не должен покидать меня, пока у нас все не получится. — Я извинюсь как следует, — обещает Змей, — Позволь мне позаботиться о тебе, любовь моя. Он прикасается к тебе как к самому ценному своему сокровищу. Избавляет от тонкой накидки и сорочки, снимает каждое кольцо, браслет и цепочку с тела, потому что никакой звон драгоценностей не должен затмевать главную драгоценность — крохотные смешки, когда он случайно щекочет твою талию прикосновениями, когда ты очаровательно хнычешь и мычишь под ним. — Ты прекрасна, Милая, — его губы следуют за каждой родинкой на твоем теле от шеи до живота. Он выучил каждую, будто звезды на небосводе. И был счастлив уделять внимание каждой. — Льстец, — ворчишь, отвернувшись в сторону и спрятавшись от интенсивного взгляда, но твои руки продолжили играть с волосами на его загривке. Твое тело извивается под его ласками, бедра изящно двигаются по постели, пока он, наконец, не прижимает их руками. — Ни сколько, — Змей шипит, ухмыляется, видя, какой эффект над тобой возымели простые слова. Одни из сотен мелочей, что он говорит ежедневно. — У меня самая прекрасная жена. Он знает, как ему так повезло, что ты у него есть. Он знает, что ты — награда Небес за какое-то великое свершение. И обращаться с тобой следует соответственно. Любить всеми доступными ему способами. Доставить тебе удовольствие физически — меньшее из того, чем он может порадовать свою Царицу. — Разве мог я когда-либо мечтать о большем? Его рука скользнула между твоих ног. Он издает шипение, осознавая, что хотя вы и были вместе совсем недавно, ты не готова к нему. Его главная слабость — твой миниатюрный размер по сравнению с его мощной фигурой — также и его величайшее испытание. Он хочет прямо сейчас, но сначала он должен позаботится о тебе. Несмотря на свой голод, ему нужно думать о тебе. А ты слишком очаровательно-крошечная, чтобы спать с ним без подготовки. — Чем я заслужил тебя? — он тянет за бедра, расположившись на кровати и облизывается. Тебе остается только смущенно отвести взгляд и упереться руками в подушки перед собой, потому что все те разы, когда он заставлял тебя оседлать его язык оканчивались мокрым месивом простыней. И нет сомнения, что в этот раз все будет в точности так же. — Не волнуйся, любовь моя. Я подготовлю тебя ко мне. Его прикосновения были одновременно нежными и властными, его тело двигалось по твоему с явным собственничеством. Он начал целовать чувствительную кожу твоих внутренних бедер, под его прикосновением ты выгибалась и дрожала. Это ужасно стыдно и совершенно точно никому нельзя рассказывать. Но это восхитительно настолько, что об этом должны знать все. На мгновение Змей восхищается зрелищем перед собой, такой идеальной киской, в которую он кончает каждую ночь и приводит твои бедра в желаемое положение. Его глаза темнеют от чистого возбуждения, потребности довести тебя и в очередной раз подтвердить твою принадлежность. Доказать, что никто не может управляться с твоим телом так, как это делает он. — Ты совершена, Милая, — шепчет он с обожанием, прежде чем опустить тебя на свое лицо. Змеиный язык бесстыдный, длинный, гибкий, он лизал твои складки глубокими мазками, заставляя реагировать короткими глубокими вздохами. Ты пытаешься найти хоть какую-нибудь опору, царапаешь собственные бедра, но руки Змея почти моментально сжимают твои запястья. Никаких царапин на молочной коже. Только он может помечать твое тело. Это его исключительное право. — Ах, Дорогой... Это слишком, — плаксиво просишь, пытаешься вывернуть руки из хватки, но вместо этого змея сжимает тебя только сильнее в своей ловушке, тянет вниз, ближе к своему языку. Собственнический голос в Змее разгорался сильнее при виде твоей жалкой попытки увернуться — как ты могла так упорно оставаться безупречно чистой, когда ему нужно заявить права на каждую часть тебя и затащить поглубже в удовольствие? — Нет. — звучит категорично. Грубый смешок посылает вибрацию по твоему клитор, когда Змей перехватывает обе твои руки, заводя за спину и выгибает тебя идеально навстречу своим ласкам. Он чувствует, что ты бьешься, как маленькая пташка, попавшая в ловушку, и ему это не нравится. Глубокий, предупреждающий хрип вырывается из груди. Ты не собираешься никуда. Не тогда, когда он, наконец, получил именно то, что хотел: свою совершенно прекрасную жену. Большая змея пожирает свою добычу. И не оторвется до тех пор, пока не насытится. Ему удается удерживать тебя в хватке крепко, припечатывать к своему телу, вынуждая сдавливать его между бедер. Его язык нежно скользит по твоему клитору, дразня и мучая малейшими прикосновениями. Он любит то, как сильно ты стараешься сохранять остатки разумного поведения. Сопротивляться с таким достоинством, когда он сотворяет с твоим телом совершенные непотребства. Ощущения настолько сильные и горячие, что ты снова ерзаешь. На этот раз требовательно, умоляя продолжать. — Ах, я почти... — ты морщишь носик, чувствуя, что вот-вот достигнешь пика. И тут же срываешься на несдержанный стон. Он добавил пальцы. Змею твое розовое лицо нравится, нравится ощущение твоей полной парализованности, когда ты выгибаешься назад, пытаясь отдышаться. — Я... я правда не могу больше. — Вот так, любовь моя — язык погружается глубже в отместку за каждую минувшую попытку противиться его воздействию, извивается внутри тебя, пока все связные мысли не растворяются в бессмысленном жаре. А после Змей чуть отстраняется, поднося собственные пальцы к губам, вылизывает их дочиста от твоих сладких соков. — Моя прекрасная жена... Что еще я могу для тебя сделать? Он обвивается вокруг тебя искусительно, покусывает мочку, его руки движутся вверх. Тебе стыдно даже смотреть на него. Змея это беспокоит мало, как мгновение назад он был увлечен твоей киской, теперь все еще внимание сосредоточенно на твоей груди. Чтобы ты ни в коем случае не решила, будто он устал или выполнял свой долг символически. — Подари мне ребенка... Или двух. Или много. Я хочу от тебя малышей. — устало шепчешь ты, отвечая на поцелуй. Если мог быть момент идеальный для зачатия, прекрасный и наполненный любовью, то это именно он. Когда ты чувствуешь себя такой обожаемой. — Разумеется, моя Царица. — он удовлетворенно урчит, прижимаясь к твоей спине, а хватка становится почти удушающей... Ну вот опять. — Дорогой, — причитаешь ты на грани, стоит ему сжать твою грудь посильнее, начать обводить большими пальцами соски. Если так продолжится, ты почти уверена, что начнешь производить молоко еще до появления детей. — Я знаю, что ты так стараешься для меня, — прошептал он на ухо, его дыхание согрело твою кожу. Ему нравилось, как охотно ты ему подчиняешься, как целиком и полностью ты принадлежишь ему. Он может заниматься с тобой любовь целые сутки. Как кстати, что вы собрались обзавестись маленькими змейками. Ведь ему нужно не выпускать тебя из постели, пока все не случится. Все строго по твоим указаниям. И Змей не против наполнять тебя снова и снова. Тебе с трудом удается оторвать руку от твоего соска и снова направить ее вниз, показывая, что ты рассчитываешь на еще одну порцию внимания. Он обещал извиниться как следует. Обещал завести с тобой детишек. Но все еще не дает тебе свой член. Обманщик. — Клянусь, у меня нет терпения... — ты не выдерживаешь накаленного воздуха между вами, обходительного, дразнящего Змея. Бесцеремонно толкаешь его обратно на кровать и забираешься сверху с видом таким гордым, будто покорила вершину горы. Змею хватает одного быстрого взгляда на твое решительное милое личико, чтобы понять, что его не выпустят из гнезда. Ему остается надеяться, что ты будешь снисходительна со своим мужем. — Мне пора просить пощады? — интересуется он невинно, обнимая твою талию. — Я подумаю... — ты расплываешься в ухмылке, такой же дразнящей, как у него, и толкаешь его за плечи на постель. Змей хитрю щурится и шпит. Оба его члена реагируют незамедлительно на такую очаровательно-требовательную штучку. Он чертвоски возбужден. Ты нежно сжимаешь его крупный ствол, твои пальцы едва оборачиваются вокруг и даже так он все еще выглядит внушительно. С чешуйчатым основанием. Восхитительно для воздействия на все твои слабые точки. Ты бы никогда не поверила, что что-то столь большое может поместиться в тебя, если бы сама точно не скакала на нем каждую ночью. — Мне помочь, Милая? — осторожно интересуется Змей, склоняя голову чуть в бок, чтобы получше рассмотреть как красиво твои руки скользят по его чешуе. — Нет. Действительно. Жалкая с его стороны попытка вернуть себе подобие владения ситуацией. Его маленькая женушка уже все решила. Теперь ему остается лишь набраться выносливости и предоставить тебе свое тело. У тебя бедра сводит от одного и и вида. Два эрегированный члена. В полном твоем распоряжении. Ты осторожно придерживаешь самый кончик, направляя в себя и задерживаешь на губах вздох. Головка растягивает твои стеночки, проникая глубже и глубже, собирая все чувствительные места, пока ты наконец не чувствуешь, что твоя промежность соприкасается с бедрами Змея. Он внутри. Твои губы округляются в громком стоне, глаза закрываются сами по себе. Тело может сосредоточиться только на чем-то одном. И сейчас это огромный член, тарянящий твою киску. Тебе нужно мгновение чтобы просто вздохнуть полноценно, не встречая сопротивление собственного напряженного живота. Многого стоит просто замереть, чувствуя это великолепное давление сразу везде: от растянутого входа до комочка нервов глубоко внутри. Твоя рука упирается в торс Змея, ты не поднимаешься ни на миллиметр, лишь плавно двигаешь бедрами вперед и назад. А потом ты начинаешь приподниматься и опускаться снова и снова, всасывая его член в свое теплое нутро. И он готов поклясца, что видит небеса. — Думаешь, детки пойдут в меня? — спрашиваешь ты со сбитым дыханием, усердно двигаясь. — Буду счастлив, если они унаследуют хотя бы долю твоего напора. — Змей хрипло смеется, облизывая пересохшие губы. Держать руки при себе становится физически затруднительно. Сжимать твои бедра недостаточно. Ему нужна вся ты целиком. — Милая, можно я...? — он не дожидается ответа. Потому что ты можешь и не разрешить. А если он не сделает что-нибудь со своим плавящимся рассудком в ближайщее время, он его окончательно потеряет. Он хватает твою тонкую ногу, подтягивая к себе поближе. Чтобы ты удобно лежала на боку, но у него был полный доступ к твоей киске. Ты вздыхаешь громче, чем рассчитывала, набирая полные легкие воздуха, когда он раздвигает твои ноги в разные стороны так откровенно. Во всяком случае ты не привыкла, чтобы кто-то, включая горячо любимого мужа, наслаждался твоим телом в позе, вполне определенно кричащей: "Оплодотвори меня прямо сейчас". А ему, кажется, более чем нравится. — Если я кончу в тебя, пока ты в такой позе, сперма должна сразу попасть в матку... Разве это не гарантированное зачатие? — Змей проводит пухлой головкой члена медленные круги прямо по твоему набухшему клитору. Заставляет тебя почувствовать каждой клеточкой тела, насколько впечатляющий муж тебе достался. Забеременеть от такого — одно удовольствие. — Это... не совсем так работает, — слабо протестуешь ты, но сама себя обрываешь. Какая к черту разница, если его член скользит между твоих мокрых складочек до самого входа и обратно? Только бы он не отвлекся снова. Змей на мгновение делает задумчивое лицо после такого ответа. Женщины наги беременеют после первого сношения, но если у людей не так... — Тогда я просто буду трахаться с тобой, пока ты не понесешь от меня, Дорогая, — нежно заключает он, наклоняясь для поцелуя. Как бы показывая тебе, что потенциальная проблема решена и он — молодец. Марафонный секс с ним выглядит почти как идеальный план на ближайшие дни. Ты хнычешь, когда головка члена трется о твой клитор с новым усилием. Второй, более короткий член скользит по твоей промежности. Непристойное хлюпанье твоей мокрой киски вокруг него только еще больше распаляет настрой Змея. — Тебе не терпится завести кроху? — воркует он, врезаясь в тебя с жестоким толчком. Напрямую к твоей матке. — Мне тоже. Поэтому мы должны хорошенько потрудиться. Его бедра безжалостно рвутся вперед, каждый резкий толчок вызывает еще один сдавленный стон с твоих губ, когда он погружается в твою идеальную утробу. Ты превращаешься под ним в месиво, едва способное удерживать на весу даже собственную голову. Скулишь, кусаешь губу и просишь его не останавливаться ни на мгновение. Сжимать тебя в объятиях всегда-всегда. Когда поток семени выстреливает, ты безошибочно чувствуешь, что пополнение вас ждет в количестве большем, чем один змееныш. И судя по блаженному лицу своего мужа, ты права. — Ты уже знаешь, сколько их? — спрашиваешь, когда вы оба на постели уставшие, мокрые, связанные чем-то более ценным, чем страсть. Он издает смешок, ластиться к тебе, трется о твою макушку. — Их будет много, — уклончиво бормочет Змей. — Пески любят жизнь. — Много? Как фиников на дереве? — с восторгом переспрашиваешь ты и делаешь в голове пометку завтра же заняться подбором подходящих имен. — Как воинов в армии, — Змей, наконец, замирает, уложив голову на твою. Как ящерица, что нежится на камне в теплый день. — И они сотворят великие дела. Потому что их мать, чудеснейшая из женщин, смогла подчинить себе Бога. Потому что Золотая армия появилась от слияния упрямства и силы в печи великой любви. Истории о ней передадут из поколения в поколение потомки, и однажды легенда будет рассказана в тишине ночного особняке далеко-далеко от пустыни. Когда-нибудь потом, когда снова родятся те, чья любовь освещает мрачную туманность реальности.

3

—Разве это не Госпожа придворная ведьма? — шепот служанок бежал по мраморным клеткам пола, передаваясь из комнаты в комнату, обрастая догадками и трепетом. —Она уже прибыла в столицу? —гулкий стук трости. Быстрые шаги, отдававшиеся эхом под сводами внутренней галереи. — Так скоро? — Ее слуга — само очарование… — любопытные глаза стремятся к окнам — Разве они не женились в прошлом месяце? Молодые девушки свисали с балконов второго этажа, вытягивали тонкие шеи, выглядывали из-за резных колонн, стараясь разглядеть каждое получше. И десятки лиц — те самые, что неизменно искажались в ужасе от пробегающей мышки, — теперь сияли восторгом при виде мощной фигуры змея. — Такой мужественный... — Говорят, у него разрублен в бою язык… — Он из восточных племен? Намджун шепот чувствует, но не утруждает себя отвечать, лишь примерно подсчитывая количество встревоженных мечтами барышень: четверо в окнах восточного зала, еще двое выглядывают из-за колонн входа, ведущего в крыло прислуги, трое на третьем этаже... И один совершенно неодобрительный взгляд сбоку. Змей приоткрывает глаза, щурясь на солнце. Ты и принц замолчали, глядя на него из беседки увитой жасмином. Ты слегка киваешь, приказывая исчезнуть и увести чересчур радостных служанок. Змей одними глазами выражает недоумение и бессилие, как бы показывая, что поделать с девушками он совершенно ничего не может. Ты молчаливо просишь его быть послушным. Намджун ухмыляется, складывая руки на груди и немного напрягается. Браслет на его бицепсе с треском ломается под давлением и отлетает в траву. Откуда-то сверху слышится писк восхищения. Одной меньше. В конце концов, конкретных распоряжений о том, как именно убрать лишние уши, не поступало. Твой взгляд тяжелеет, стоит Намджуну поднять голову и взглянуть на одну из горничных. Он хищно улыбается, демонстрируя раздвоенный язык и служанки с визгом пропадают из виду. Однако когда на змея неодобрительно косится уже стража принца, он принимает решение присоединиться к тебе в укрытии из цветов и листьев. Как раз вовремя, судя по лицу принца. Ты объявляешь о решении покинуть службу. Рука Намджуна ложится на твое плече поддержкой. Но ты улыбаешься, чувствуя себя хорошо и без этого. Свободной от оков дворца раз и навсегда. — Я приняла это решение, ведь отныне мне будет сложно оставаться к вашим услугам в любое время дня и ночи... — говоришь ты голосом, полным нежности и кладешь руку на едва заметный живот, где уже растут милые золотые змейки — Мы с мужем ожидаем пополнение.