Андромаха не спит

      На Трою опускается ночь. Мучительно медленно, словно желая продлить очередной день войны, на этот раз ещё более невыносимый, чем предыдущие. Не впервые вместе с ночью не приходит покой, не впервые в домах царит скорбь от потерь. Но впервые лучи заходящего солнца с собой забирают и надежду.       Сегодня Троя потеряла сильнейшего воина. Сегодня стены содрогнулись не от атаки врага, а от неудержимого плача.       Город накрывает сном. Тревожным, страшным, полным кровавых картин и опасений. Андромаха не спит и лишь смотрит вдаль, стоя на высокой башне. На полу под ногами в беспорядке валяются сорванные украшения. Некоторые из них сломаны и погнуты, некоторые бессердечно втоптаны в пыль, но ей всё равно. Как всё равно и на то, что выглядит она сейчас совсем не как царевна.       По коже скользит холодный ветер, и краем сознания Андромаха думает о том, как хорошо, что служанки забрали у неё сына и отнесли его домой. Сама она не скоро заставит себя сойти с места, а ещё совсем несмышлёному ребёнку нет смысла страдать вместе с матерью.       Ребёнку, который пугался отцовского шлема, ребёнку, который плакал со всеми лишь от того, что был голоден, ребёнку, который если и вырастет, то навсегда останется сиротой. Андромаха чувствует, как в груди сердце сжимается особенно сильно.       Где-то далеко за стенами, у самого берега моря пылает пламя. Ей хотелось бы, чтобы оно пожирало чужие корабли, но нет — огонь лишь освещает пир тех, кто тоже скорбит по погибшим, но больше — радуется очередной победе. На языке чувствуется что-то горькое, и очень хочется плакать. Но глаза сухие настолько, что от этого больно, а солёные дорожки на щеках неприятно стягивают кожу.       У неё в груди пустота, как если бы вместе с мужем у неё с корнем вырвали душу, забыв засыпать яму хотя бы землёй. В ней не осталось ни скорби, ни злости, а взгляд всё так же прикован к горизонту.       Когда за спиной раздаются тихие шаги, Андромаха этого даже не замечает.       — Я хотела узнать, как ты, — робко подаёт голос кто-то, и лишь через несколько мгновений она узнаёт Елену. И должно в груди что-то с ненавистью щёлкнуть при этой мысли… Но не щёлкает. Всё та же пустота, а взгляд направлен далеко за стены. Ни грусти, ни злости.       Не услышав ответа, Елена делает несколько шагов вперёд и останавливается рядом. Не трогает, не решается заговорить — и, поглядев на неё совсем недолго, почти сразу отводит взгляд.       Они стоят в тишине вдвоём и обе смотрят вдаль. Андромаха — тенью себя прошлой, Елена — всё такой же прекрасной, но всё ниже сгибаясь под чувством вины.       — Я… Понимаю, что ты чувствуешь, — начинает Елена спустя какое-то время, ломая руки и перекатывая по запястьям тонкие золотые браслеты. Звон металла неприятным бессловесным криком отдаётся в тишине. — Смерть Гектора и мне приносит боль. Он был мне единственным другом в Трое, и терять…       Пустота вдруг заполняется злобой, и последние слова напрочь в ней тонут, не услышанные.       — Понимаешь? — тихо повторяет Андромаха и поворачивается, словно лишь сейчас её заметив. Глаза её вдруг светлеют, но не как при солнце, а как в отблеске разрушающего огня. — Да что ты можешь понимать?       Она яростно вцепляется в Елену, короткие ногти впиваются в кожу и от боли в уголках её глаз проступают слёзы, но Андромаха не видит ничего. И даже собственный голос, срывающимся криком разлетающийся по воздуху, слышит с трудом.       — Не твоего мужа скормят псам, словно он никогда не был человеком. — Андромаха яростно встряхивает Елену, припечатывая конец предложения. — Не твой город разрушат до основания. — И ещё раз. — Не ты станешь рабыней. — И ещё. — Не твоему ребёнку быть сиротой, не он потеряет жизнь, не успев даже осознать её ценность! — Андромаха замирает и смотрит на неё монстром, разъярённой Эринией, не знающей ничего, кроме мести. — Что ты понимаешь? — шипит она отчаянно и вновь срывается на крик: — Что?!       Елена молчит, не вырывается, терпит и только сильнее сжимает зубы. Андромаху это смирение злит только больше, и от пустоты в груди не остаётся уже ничего. Она готовится продолжить, сказать ещё хоть что-то… Но крик застревает в горле, когда её запястье вдруг перехватывают, легко, но настойчиво. Андромаха поднимает глаза — и замирает, встретившись со взглядом Елены.       — По-твоему, мне сильно легче? — В ясных глазах та же знакомая боль, и на мгновение Андромаха сомневается, не в том ли дело, что в них она видит своё отражение. Только готовые вот-вот сорваться с ресниц слёзы точно не отражаются, точно настоящие. — Думаешь, я хотела всего этого? — Елена говорит, стараясь держаться, но голос её дрожит и срывается от обиды. — Оказаться вдали от дома? Стать причиной войны? Видеть смерти? Переживать за старых знакомых и тех, кто дал приют нынче? Да если бы я знала, что буду жить в таком кошмаре, я бы предпочла не рождаться вовсе!       Елена наконец срывается на крик, отчаянный и пронзительный, проникающий до самой души. По щеке Андромахи скатывается крупная слеза и она чувствует, как внутри вместе с этим криком снова разливается пустота. Руки мучительно медленно разжимаются. Бессилие вдруг обволакивает всё тело и она, путаясь пальцами в чужих длинных одеждах оседает на каменный пол. Холодный, как сегодняшняя ночь, как пронзающие сердца медные копья, как тела умерших за эти десять лет и тех, кому ещё лишь суждено погибнуть.       — Да… — шепчет Андромаха и невидяще глядит перед собой. — Да, я тоже.       Елена смотрит на неё сверху несколько мгновений, а после опускается следом и нерешительно смыкает руки за её спиной. Это робкое, так неуместно правильное объятие и близко не похоже на те надёжные и тёплые, которые делить приходилось с мужем. Но этого хватает, чтобы слёзы, уже несколько раз за день истощившие свои запасы, новым потоком хлынули из глаз.       — Ненавижу… — жалким скулежом срывается с губ, пока Андромаха теснее прижимается к Елене, противореча собственными словам. — Всё ненавижу. Твою красоту, прельстившегося тобой Париса, тех, кто стоят под стенами Трои, тех, кто прячется за ними и молча наблюдает, жестокосердного Ахилла… Кого, кого он заберёт у меня дальше?       Её трясёт в чужих руках, ей хочется кричать, рвать на себе волосы, но голос садится, а в теле не остаётся сил даже на то, чтобы сесть ровно. Андромаха вцепилась бы в горло каждому из тех, кто пирует там, за стенами, но слишком хорошо понимает, что, даже оказавшись один на один с самым слабым из ахейских воинов, не сможет ничего.       Она всего лишь женщина. Она может лишь молиться богам, ждать и надеяться, что смерть придёт прежде, чем станет ещё больнее, чем сейчас.       — Никого, — шепчет Елена и кладёт руку ей на голову в попытке успокоить и её, и себя. Она чуть раскачивается вперёд и назад, баюкая их обеих как проснувшихся от плохого сна детей, и в голосе её клокочут слёзы. — Никого. Боги милостивы к тем, кто их чтит, они не допустят несправедливости, — Елена вдруг запинается. И добавляет только через несколько мгновений, на выдохе и очень, очень тихо: — Больше не допустят.       Андромаха не отвечает и чувствует, как грудь разрывается от новых рыданий. Она сильнее цепляется за одежды Елены и опускает голову ещё ниже, едва не задыхаясь от всего того, что кипит в груди. Слёз снова не хватает, а из горла вырывается только сдавленный вой.       Она не верит и ни на что больше не надеется. От Андромахи боги уже давно отвернулись.