Выходцы со станции ПСИ

Элина не хотела смотреть назад, однако нечто схватило её за плечо уродливой когтистой лапой и развернуло к себе. Это был тот самый зверолюд, которого Элина в последний раз казнила на сцене. И что хуже всего, за его спиной стояло ещё с десяток зверолюдов, которых она лишила жизни во время охоты. Все они были изувечены, изуродованы, и все хотели лишь одного – растерзать Элину за то, что она с ними сделала. Элина завопила в ужасе, когда обглоданные когтистые лапы потянулись к ней, прорезая её плоть. Адская жгучая боль разлилась по всему телу, когда куски её собственной плоти стали отрываться. Она кричала, а мстительные призраки смеялись. Смеялись так громко, весело и ужасно, точно задыхались от каждого своего звука. Лицо они не рогали принципиально – они хотели, чтобы Элина видела, как расчленяют её собственное тело. Спасительный болевой шок никак не хотел наступать, отчего Элина прекрасно ощущала каждую секунду этого ужаса. И в какой-то момент призраки силой развернули голову женщины, отчего шея недобро хрустнула, в сторону, где должен был находиться стол с принимавшими ужин детьми. Однако теперь они лежали на этом самом столе истерзанные до неузнаваемости, и только белый мех, окрасившийся в цвета марсианской пустоши, выдавал в этом тельце Рюу. Ошмётки плоти валялись везде и всюду, и сотни людей, каждый размером не более иголочки, с безумными от голода глазами выползали ото всюду, прямо из-под земли, чтобы насытиться этим изящным мясом. Позади того места, где сидела Астра – само тело совсем не узнавалось – стоял, склонившись, Герман, Сэм, Дин, Фалкон, Кирилл и все те люди, которых Элине довелось повстречать. Все они стояли над телами, ковырялись в них ножами и гортанно смеялись, наслаждаясь этой забавой. И что было самым жутким, смеялись даже мёртвые дети, издавая при этом самый мерзкий булькающий звук, какой только могло породить сознание Элины. Маленький Рюу пустыми глазницами взглянул на Элину и потянулся к ней своей крохотной ручкой, обглоданной до самых косточек. Эти косточки, будучи лишёнными и мышц, и связок, точно сталкиваясь о невидимый барьер, стали обращаться в пыль. Смех внезапно стих, и лишь один единственный голос теперь звучав в помещении, гремя громче, чем самая сильная буря, и принадлежал этот рычащий осуждающий голос мальчику: «Это ты обрекла нас на эту судьбу!». Элину не пытались удержать, и она упала на колени, и боль от разодранной об решётку кожи показалась ей совсем иного рода, нежели та, что причиняли ей когти и зубы призраков. – Это не из-за меня! – прокричала она. – А кто в этом виноват? – вновь заговорила их мать, возникшая над своим мёртвым ребёнком. – Ты лишила их единственной защиты. Ты лишила их матери. Слышишь? Ты убила меня! – Ты убила МЕНЯ! – прокричал один из убитых зверолюдов, схватил Элину за плечо и развернул к себе. Его пасть раскрывалась всё шире и шире, пока его мышцы и плоть рвались на лице. Вся голова Элины поместилась между его челюстями. Момент, и его гигантские клыки уже вонзились в её череп. Всё, что она видела, была пасть этой твари, усеянную тысячами острых гнилых зубов. Она могла прекрасно слышать дружный неестественный смех, напоминавший рычание. Боль от проломленного черепа, от вонзившихся в мозг клыков, становилась всё невыносимей, и, казалось, спасительный болевой шок вот-вот должен настать. Множество едких слюней, разъедавших плоть с ужасающим шипением, хлестнуло из глотки полумёртвой пасти, попадая и на лицо Элины, оплавляя его до глубоких тканей, и прямо ей в рот. Боль стала невыносимой, и долгожданный шок наконец настал. В глазах быстро потемнело, и женщина потеряла сознание, падая на пол будучи не подхваченной никем.