Границы дозволенного

Разговор с отцом плывёт, как в дурном сне. Каждое слово — тяжёлое, влажное. Они говорят на языках, которые когда-то были общими, но теперь — нет. Оба притворяются, что понимают. Оба знают, что это — ложь. Он начинается с вопроса: — Где ты? Белла не может ответить. Потому что не знает. Не потому что потерялась. А потому что её место больше не определяется географией. Она — между двумя мирами. Между двумя жизнями. Между двумя мужчинами, один из которых был её будущим, а другой — уже её настоящим. Отец говорит: — Твой пикап нашли в Милуоки. Название города провисает между ними глухим, нелепым звуком. Случайная точка на карте. Как если бы кто-то бросил дротик и объявил: здесь начался конец света. Абсурдность этого заставляет её рассмеяться. Коротко, сухо. Её смех напрягает его. Она слышит это по паузе. По тому, как он замирает на другом конце провода, словно пытается на слух определить: это её новый язык? Или предсмертный хрип той дочери, которую он знал? — Ты с Калленами? — спрашивает он. Голос — не гневный. Усталый. Как у человека, который слишком долго ждал, чтобы задать этот вопрос. Белла серьёзнеет. Слишком быстро. — Нет, — говорит она. — Как я могу быть с ними, если они в Форксе? Слова выходят ровные, отполированные. Без единой шероховатости. Без дрожи. Она удивляется себе. Не лжи. А мастерству, с которым она её извлекает. Слова складываются в правду, которой нет, с лёгкостью возвращения к забытому навыку. Как будто она всегда умела лгать. Как будто ложь — это её родной язык, а честность — всего лишь заученная фраза. Ужас приходит позже. Не волной, а тихой просачивающейся сыростью. «Когда ты стала такой?» — шепчет изнутри её старое «я». — Все Каллены уехали. В то же время, что и ты. Чарли вздыхает. Устало. Глубоко. Как человек, который всю жизнь верил в архитектуру порядка, а теперь видит трещины в фундаменте. И чувствует, как из этих трещин тянет ледяным сквозняком необъяснимого. — Я не знаю, что происходит, Белла, — он говорит тихо. — Это странно. Всё странно. И слова Билли… Они не дают мне покоя. — Какие слова? — спрашивает она. Молчание. Длинное. Как будто он боится, что, произнеся их вслух, превратит легенду в реальность. — Билли сказал… — голос отца становится приглушённым. — Что Каллены — не семья. Что они — секта. Что они забирают тех, кто слишком доверчив, и делают их своими. Что они не стареют. Что они не едят. Что они двигаются слишком быстро. Дыхание застревает у неё в горле. Не от страха. От леденящего понимания: они помнят. Легенды не умирают. Они дремлют, притаившись в тени лесов, которые старше городов. И её отец, человек с протоколом и служебным пистолетом, стоит на пороге этого леса, пытаясь разглядеть в темноте очертания чудовищ. Он начинает оправдываться. Говорит о том, что это, конечно, звучит безумно, но разве не странно: семья, которая не стареет? Не болеет? Живёт в лесу, как призраки? Его логика — прочная, земная. Он пытается спасти её от секты, а не от вечности. Он видит в ней жертву промывания мозгов, а не невесту тьмы. — Где ты? — спрашивает он в последний раз. — И с кем? — Я не с Калленами, — повторяет она. Голос — ровный. Холодный. — Я сама тебе позвоню. Обещание, которое она не сможет выполнить. Но нужно дать. Чтобы он не стал полицейским. Чтобы не начал настоящую охоту. — Я ещё не использовал все возможности, — говорит он. Голос становится официальным. — Если ты не выйдешь на связь… или через несколько дней не будешь у матери в Финиксе… я начну действовать. По всем правилам. По всей стране. Белла кивает. Забывает, что он не видит. — Я понимаю, — говорит она. — Пап… Он произносит это первым: — Я люблю тебя. И она замирает. Сидит на краю дешёвого дивана в комнате мотеля, где всё пахнет чужими жизнями. Всё здесь временно. Кроме этих трёх слов. «Я люблю тебя». Не «вернись». Не «объясни». Не «ты сводишь меня с ума». Просто: «Я люблю тебя». Она не может ответить. Не потому что не хочет. Потому что знает: если скажет это вслух, её голос сломается. И из трещины хлынет всё: правда, страх, просьба о прощении. И тогда она не сможет больше лгать. Она кладёт трубку. Смотрит в одну точку. На стену. На трещину в штукатурке, которая тянется к потолку. На пятно от кофе. Она не видит ничего. Она видит отца. Его честные, уставшие глаза, которые теперь будут искать её не только на улицах, но и в своих самых тёмных кошмарах. Потом переводит взгляд на спину Джаспера у окна. — Что думаешь? — спрашивает она. Голос — усталый. Она откидывается на спинку. Закрывает глаза. Но знает: он чувствует её. Всю. Каждую трещинку на ее душе. Каждую каплю ядовитого стыда. Он чувствует это так же отчетливо, как она сама — холодную ткань дивана под пальцами. Он не поворачивается сразу. Мгновение его плечи остаются напряжёнными, окаменевшими. Под тонкой тканью рубашки движется тень — не мышца, а сама готовность. Готовность к прыжку. К бегству. К убийству. — Он прав, — говорит Джаспер. Его голос плоский. — Мы и есть секта. Со своими правилами. Своей иерархией. Своими тайнами. Он делает паузу, и воздух в комнате становится гуще. — А ты… — это звучит тихо, почти как выдох, — наш новообращённый. Он наконец поворачивается. Его лицо — идеальная маска. Но в глазах бушует ярость. Не на неё. На мир, который вынудил её лгать и превратил любовь отца в поле для стратегии и обмана. Он приближается. Не садится. Замирает в двух шагах, и его взгляд прожигает. — Ты хорошо солгала, — говорит он. — Слишком хорошо. Это… тревожно. Смотрит на неё, словно видит впервые. Как будто до этого он видел ту, кем она была. А теперь — ту, кем она становится. — Ты готова к этому? — его голос опускается до шёпота, становится интимным и опасным. — К жизни в тени? К тому, что твой отец будет верить в твою смерть. Или в то, что ты — потеряна. Что у тебя промыты мозги. Что ты завербована. В его глазах — не упрёк. Нечто более острое и горькое: боль. Боль за неё. — Потому что назад пути нет. Даже если мы победим Джеймса. Ты уже не сможешь подойти к его порогу и сказать, что всё кончено. Ты больше не сможешь быть его дочерью. Не в том смысле, который важен для сердца отца. Белла хмурится. Его слова — новая правда, которую она ещё не готова принять. Она сосредотачивается на них. На каждом слоге. На каждом ударении. Пытается найти ошибку, чтобы сказать: «Нет, это не про меня». — Да… ложь, — произносит как запретное слово. — Мне не нравится это. Мне не нравится, как легко она сходит с губ. Её пальцы впиваются в волосы. Не сильно. Но достаточно, чтобы боль проступила тупым напоминанием: «Ты ещё здесь. Ты ещё чувствуешь». — Мне не нравится, как меня это… — она замолкает. Слово уже жжёт на языке, но не так, как должно. — Не ранит. И это — самое страшное. Не сам обман. А его безболезненность. Отсутствие сжатия в груди, паники, голоса совести, шепчущего: «Ты — плохая дочь». Лишь тишина. И странное, щемящее чувство, что она впервые говорит так, как рождена, а не так, как должна. Она поднимает на него глаза. Его лицо — всё та же маска контроля. Но под ней — напряжение. Как у того, кто знает: она лишь на пороге той тьмы, что ждёт её впереди. — Ты думаешь… — начинает она, медленно. — Даже если Джеймс… перестанет быть проблемой… я не смогу вернуться? Не говорит «умрёт». Не говорит «мы убьём». Она сглатывает комок, застрявший в горле, и изучает лицо Джаспера. Каждую черту, каждый шрам. — Я не смогу… сказать отцу, что… — голос её даёт трещину, сквозь которую пробивается настоящая, детская боль. — Мне жаль. Что я не имела в виду ничего из того, что сказала. Что я не хотела его ранить. Что я всё ещё его дочь. Что я просто… потерялась. Она тараторит, надеется, что если наговорит достаточно, то соткёт иную реальность, в которой это возможно. Пальцы её снова впиваются в волосы, крепче, до боли. Она боится, что внутри неё уже не осталось той девушки, которая могла бы вернуться с искренним раскаянием. Та девушка исчезла. Он опускается перед ней на колени. Не как влюблённый. Как страж, встающий между ней и иллюзией. Движение — стремительное. Бесшумное. Но в комнате становится тяжелее. Как будто он занял всё пространство. Его руки опускаются на диван по обе стороны от её бёдер, отсекая её от внешнего мира. Создавая мир, где только они двое могут говорить правду. Его глаза пылают. Не алым. Золотистым. С чем-то древним и уставшим. — Нет, — говорит он. Голос — жёсткий. — Ты не сможешь. Потому что ты уже не та девушка, что уехала из Форкса. Ты меняешься. С каждым днём. С каждой ложью. С каждой минутой, проведённой рядом с… нами. С каждым взглядом, который ты бросаешь на меня, не осознавая, что в нём — уже не страх, а выбор, — он делает паузу, и воздух сгущается. — Даже если бы мы были обычными людьми… — голос становится приглушённым, почти интимным, — после такого путешествия, после этой близости, после того, как ты почувствовала, что можешь не объяснять, не оправдываться, не быть хорошей… возврата не было бы. А мы… — это звучит как тайна, вынесенная на свет, — мы не обычные. Он наклоняется ближе. Его дыхание — вернее, его полное отсутствие — обжигает ей кожу. — Ты почувствовала вкус свободы. И власти. Его взгляд скользит к её рукам, к пальцам, всё ещё впившимся в волосы, к ногтям, царапающим кожу головы. — Тебе понравилось. Я это чувствую. Каждый учащённый пульс. Каждое дыхание, которое не прячется. Каждый взгляд, который больше не ищет разрешения. Его глаза опускаются на её губы. На те самые, что целовали его палец. Что лгали отцу. Что теперь могут произнести любое слово и перекроить реальность. Затем его взгляд вновь поднимается к её глазам. — Так что перестань обманывать себя. Это единственная ложь, которую я не потерплю. — Тогда… смысл всего этого? — вырывается у неё. Но вопрос адресован не ему, а самой себе. Голос — тихий, задумчивый, но в нём — вся тяжесть выбора, который она ещё не решается сделать. — Зачем всё это? И она сама не уверена, о чём спрашивает. О том, почему всё ещё сопротивляется ему и им. Почему цепляется за отца ложью, вместо того чтобы исчезнуть, стать просто шёпотом в ночи. Или, может, о том, зачем продолжает дышать, если каждый её вдох — это уже предательство всего, кем она была. Он медленно выдыхает. Жест, лишённый смысла для его лёгких, но наполненный такой усталостью, что она кажется осязаемой. — Смысл? — в его голосе горькая усмешка. Направлена не на неё. На абсурд жизни, на неумолимую логику, что привела их сюда, в эту комнату, где между ними не осталось ничего, кроме вопроса, который нельзя задавать вслух. — В том, чтобы выжить. А потом… найти причину, ради которой стоило выживать. Он касается её подбородка. Поднимает её взгляд, заставляя встретить его. — Ты борешься не со мной, — голос становится тише. — И не с нами. Ты борешься с самой собой. С той частью тебя, которая уже поняла… что никогда не захочет вернуться к той «нормальности», которую ты называешь жизнью. Его большой палец проводит по её нижней губе. — Ты спрашиваешь, зачем всё это? Возможно… чтобы дать тебе выбор. Тот, которого у большинства людей никогда не будет. Он отстраняется. Поднимается с колен. Тень его фигуры накрывает её. — А теперь соберись. Он поворачивается к двери. — Нам нужно двигаться. Твой отец дал нам срок. Белла вздыхает. Не разочарованно, а с чувством горькой иронии. Не из-за его слов. А из-за чудовищного противоречия внутри неё: его близость вызвала нечто огненное, живое, трепещущее в глубине живота, как будто что-то пробудилось после долгой спячки. А его слова погасили этот огонь. Не холодом. Голой, неумолимой правдой. Она поднимается. — Что он может сделать… — говорит она. — Объявить меня в розыск? Или твою семью? Разве для этого не нужны доказательства? Что-то… осязаемое, а не просто отцовские чувства? Она направляется в ванную. Сумка лежит там, где была сброшена. Она собирает гигиенические средства. Медленно. Выверенно. Каждое движение — это попытка вернуть себе контроль над миром, который состоит из зубных щёток и тюбиков с кремом. Возвращается. — Знаешь… — её тон почти шутливый, но голос обрывается на полуслове, пугаясь собственной смелости. — Есть способ остановить Джеймса. Сделать меня вампиром. И он… просто потеряет ко мне интерес. Слова повисают в воздухе. Это не предложение. Это — намёк. Испытание на прочность. Попытка услышать в его ответе не «да» или «нет», а отзвук собственного желания, которое она сама боится назвать по имени. Он замирает у двери. Рука на ручке. Плечи напрягаются. Костяшки проступают резкими тенями. — Не шути об этом, — говорит он. Голос — низкий. Опасный. Почти звериный. — Никогда. Он поворачивается. В глазах — не гнев. А бездонное страдание. — Превращение — это не спасение, Белла. Это казнь. Смерть всего, что ты есть. Твоё сердце остановится. Твоя кровь станет просто воспоминанием в твоих жилах. А этот огонь… — его взгляд скользит по её щекам, по пульсирующей жилке на шее, по дрожи в кончиках пальцев, — этот огонь, что я чувствую в тебе сейчас, погаснет. Навсегда. Он делает шаг вперёд. Пространство между ними становится плотным и тяжёлым. Воздух пахнет статикой надвигающейся бури. Концом. — А что до твоего отца… — его губы искривляются в подобии улыбки, лишённой всякой радости. Это — гримаса понимания. Понимания того, что люди опасны не клыками, а системой, которую они выстроили. — Он — шериф. Это даёт ему не только доступ, но и инстинкт. И если этот инстинкт кричит ему, что его дочь под влиянием секты… ему не нужен ордер. Ему нужно лишь подозрение. Он делает паузу, давая ей осознать тяжесть этих слов. — Сначала появятся люди. С вопросами. С документами. Потом — другие. С оружием. С ордерами, которые он сам и подпишет. А потом — технологии. Прослушка. Камеры. Поисковые группы, для которых мы будем не семьёй, а добычей, — его голос становится твёрым и безжалостным. — И тогда нам придётся… реагировать. Так, как умеем только мы. В его взгляде — бездна. Вековая печаль. Не за себя. За неё. — Так что да, — он произносит это почти доверительно, сокрушительным шёпотом, в котором нет места сомнениям. — Его беспомощность — наше единственное преимущество. Не отнимай его у нас. Белла чувствует странный укол. Не в сердце, а где-то рядом, где рождаются сомнения. Она хмурится, отворачивается, обходит его широкой дугой. Больше не может выносить эту близость, когда каждое его слово разрывает в ней что-то важное. Идёт к двери. К свободе. К машине. К дороге, которая, кажется, уже не ведёт никуда, а просто повторяется. — Значит, тебя во мне привлекает моё живое сердце… — её голос нарочито ровен, в нём слышна усталая попытка сохранить достоинство. — И… тот факт, что я — запретный плод? Она произносит это вслух. И внезапно она понимает. Не о Джаспере. Об Эдварде. Он не любил её мысли. Он любил тишину в её голове, любил её как неразгаданную тайну, как вещь, которой он не мог полностью обладать. Она замолкает, потому что видит теперь и другую правду: да, ей это льстило. Она обожала его взгляд, полный благоговейного ужаса, будто она — последняя непрочитанная книга в мире. Но теперь её гложет иная мысль: будь её разум для него открыт, стал бы он так стремиться её «читать»? Стал бы ловить взгляды, искать скрытые смыслы? Или она стала бы для него просто ещё одной открытой книгой на полке — понятной, доступной и потому не стоящей такого внимания? — Эдварду нравилась моя недоступность, — говорит она, и голос её наконец срывается, но не от гнева, а от щемящей ясности. — Я была загадкой, которую он жаждал разгадать. А тебе… тебе нравится моя хрупкость. Тот факт, что я могу умереть. Что я — вечный риск. Что рядом со мной ты сам балансируешь на грани контроля. И её осеняет горькое прозрение, от которого перехватывает дыхание: «Меня желают не за то, кто я есть. Меня желают за ту грань, где я обрываюсь». Он оказывается перед ней. Не шагом. Исчезновением и новым возникновением. Размытое движение, которое глаз замечает уже постфактум, когда реальность складывается вокруг его фигуры. Его руки с силой, от которой трещит дерево косяка, смыкаются по обе стороны от её головы. Он не запирает её. Он очерчивает пространство, в котором его присутствие становится единственной истиной. Свидетельством. Того, что он здесь. Что он слышал. И что он не позволит ей уйти, держа в уме эту отравляющую мысль. — Нет, — говорит он. — Эдвард хочет разгадать тебя, как ребус. А я… Он наклоняется. Их лбы почти соприкасаются. Холод векового мрамора — против мимолётного тепла её кожи. Его глаза горят. Не алым. Жидким огнём, как расплавленное золото, вылитое в форму вековой боли. — Я чувствую тебя. Слова опаляют пространство между ними. — Весь твой хаос. Твой гнев. Твой страх. Твоё… желание. Ты для меня — не тишина. Ты — симфония, которую я слышу каждой частицей своего существа. Не мыслями. Не зрением. Эмоциями, что текут сквозь меня, как река, точащая камень. Один из косяков ломается. Не от гнева. От удерживания. От того, что он не может прикоснуться, хотя каждая жила в нём кричит об этом. — И да, твоё сердце… — он выдыхает эти слова. — Оно сводит меня с ума. Не потому что недоступно. А потому, что оно бьётся в унисон с тем, что осталось от моего. Он отступает. Резко. Оставляет её дрожать в дверном проёме. Его голос снова становится пустым, безжизненным. — Теперь выходи. Он отворачивается. — Розали ждёт в машине. Белла замирает. Не от страха, а от резонанса. Внутри неё что-то сломалось — какая-то последняя иллюзия — и тут же восстановилось, но уже в иной, чужой и более прочной форме. Но она выходит. Послушно, как тень за телом. Идёт к машине, и её собственные шаги кажутся ей отдалёнными, чужими. Розали сидит на месте Элис, словно на троне. Не удостаивает её взглядом. Белла для неё — не человек, а дурная погода, которую приходится терпеть. Белла с силой запихивает сумку в багажник и захлопывает его — глухой стук кажется точкой в конце этого дня. Садится на заднее сиденье. Вернее, не садится, а оседает, ложится вдоль него, прикрывает глаза ладонью. Не для сна. Для того, чтобы отгородиться. Чтобы попытаться собрать осколки самой себя в нечто целое. Но сон настигает её — беспокойный, поверхностный, полный обрывков. Как у тех, кто боится провалиться в глубину, где обитают настоящие кошмары. Она видит танец без музыки. Пальцы, холодные как мрамор, на её щеке. Лоб, прислонённый к её лбу. Слово «апокалипсис», произнесённое как единственная возможная истина. Просыпается от голосов. Тихих, но напряжённых, как клинки, что не могут разойтись. Она хлопает глазами, различая в полумраке безупречный потолок салона, пахнущий новой кожей. И тут же её взгляд натыкается на единственный изъян — крошечную, но яростную трещину в пластике над дверью, будто оставленную чьим-то сжатым кулаком, и странное, матовое пятно, въевшееся в спинку сиденья. Не кофе. След от капли крови, которую кто-то когда-то не успел стереть. Голоса затихают. Мгновенно и синхронно, словно её пробуждение было щелчком выключателя. Она садится, медленно. Перед лицом возникает бутылка с водой. Розали протягивает её через сиденье. Жест — не добрый и не злой. Это обязанность, ритуал поддержания функциональности тела, в котором Белла больше не заинтересована. Она берёт. — Спасибо, — бормочет голосом, похожим на шёпот. Откручивает крышку. Пьёт медленно, чувствуя, как холодная влага растекается внутри, не принося облегчения. Вытирает губы тыльной стороной ладони, закручивает крышку с щелчком. Её взгляд находит Джаспера. — Всё в порядке? — спрашивает она. Не потому, что верит в возможность честного ответа. А потому, что должна спросить. Потому что это её роль в этом театре абсурда — задавать вопросы, на которые никто не собирается отвечать. Джаспер не оборачивается. Взгляд прикован к дороге. Но пальцы сжимают руль. Кожаный чехол трещит. — Беспокоится не о чем, — произносит Розали, не поворачивая головы. Стекло окна отражает её безупречное, неподвижное лицо. — Кроме осознания, что наш путь имеет все признаки целенаправленного движения в ловушку. Джаспер бросает на неё взгляд. Короткий, точный, с той же обжигающей резкостью. В нём нет гнева — лишь безмолвное предупреждение. — Розали, — произносит он. Тихо, но с абсолютной, не допускающей возражений чёткостью. Она фыркает. Отворачивается к окну. Словно говорит: «Ты не можешь меня остановить». Через зеркало заднего вида его глаза встречаются с Беллой. На секунду. — Элис увидела… развитие событий, — его слова падают в тишину салона — тяжёлые и точные. — Джеймс изменил тактику. Он не охотится. Он загоняет. Воздух густеет. Белла сглатывает, и этот звук кажется невероятно громким в наступившей тишине. — Он знает о Финиксе, — добавляет Джаспер. — О твоей матери. И она чувствует это — не просто вину, а её предвестник, острый, как лезвие ножа, вонзаемый между рёбер ещё до выбора, до слова, до движения. Она видит, как Джаспер слегка вздрагивает. Его плечо дёргается. На миг. Он чувствует не её страх за мать. Он чувствует её вину за себя. За то, что она не боится так, как должна. За то, что внутри неё, под слоем ужаса, шевелится нечто иное — тёмное и неукротимое, чего в этой ситуации быть не должно. Она вздыхает. Глубоко. Словно пытается выдохнуть это чужеродное чувство. Но оно не уходит. Остаётся и сочится, тихо и навязчиво. — Прости, — выдыхает она. Не за что-то одно. За всё сразу. За то, что её мать — мишень. За то, что они все здесь. За то, что она — живая, а значит, по определению — уязвимость. — Что мы делаем? Мы… едем в Финикс? Но если это ловушка… — она бормочет, пытаясь нащупать логику в безумии. — Какой план, Джаспер? Она наклоняется между сиденьями, её руки впиваются в спинку кресла. Голова почти касается его плеча. И она знает — он чувствует это. Чувствует её нелепую, отчаянную надежду. Её детскую веру в то, что у него есть ответ. Что он знает, как спасти всех. Что в этой истории он — герой. Его взгляд в зеркале становится тяжёлым. Практически физически ощутимым. Он медленно качает головой, и в этом движении — окончательность разбитой надежды. — Плана нет, — говорит он, и его голос пугающе ровен. Это не отсутствие эмоций, а усилие по их удержанию. — Есть только направление. И мысль. Розали резко поворачивается к нему. Белла видит, как горят её глаза, но читает в них не страх. Это что-то более личное, почти бытовое — раздражение. — Мысль? — вырывается у неё. — Ты называешь это мыслью? Это самоубийство! Джаспер игнорирует её. Его внимание — только на Белле. Только на её глазах. На дрожи в уголке рта. На пульсе у шеи, который участился. — Джеймс ожидает, что мы поедем в Финикс, — говорит Джаспер. Голос — ровный. Но под ним — сдвиг. — Что мы бросимся защищать твою мать. Это классическая тактика. Создать угрозу там, где мы уязвимы. Где сердце. Где человечность. Он меняет полосу. Машина плавно съезжает на съезд. Шины шуршат по асфальту. — Поэтому мы не поедем в Финикс. Его глаза в зеркале сужаются. Не от гнева. От сосредоточения. — Мы позволим ему прийти к нам. Но на нашей территории. На наших условиях. В его голосе нет агрессии. Нечто куда более древнее и глубинное проступает сквозь ровные интонации. Холодная, хищная нота, будто пробудилась память тела, которое веками помнило себя охотником, а не защитником. — Мы даём ему то, что он хочет. Тебя. Но не так, как он ожидает. Белла смотрит на него. Это ужасно. И всё же она чувствует то, что не должна. То, чему не давала имени. Но теперь даёт. Возбуждение. Примитивное. Грязное. Не сексуальное. А экзистенциальное. Как у тех, кто впервые понимает: «Я могу выбирать. Я могу быть опасной. Я могу стать частью ловушки — не как добыча, а как приманка». Горячая волна стыда поднимается к её щекам. Она отворачивается, прижимается к сиденью, словно может физически отстраниться от собственной реакции, даже запертая в салоне машины. «Я сошла с ума», — думает она. И знает: он чувствует. Каждый всплеск адреналина. Каждый выброс дофамина. Каждый толчок крови к сердцу. Она прикрывает глаза ладонью. Чтобы скрыть — от Розали, от всех, — что внутри неё что-то не тлеет от страха, а горит ясным пламенем. Чтобы это признание осталось между ними двумя, без свидетелей. Не извиняется. Не здесь. Не сейчас. Убрав руку, она смотрит в окно. В промелькнувшей темноте возникает дорожный знак: «Лас-Вегас — 187 миль». И она смеётся. Коротко и сухо. Не от веселья или горечи. Это звук чистого, безраздельного абсурда. Словно мир только что подмигнул ей, подтвердив её самую безумную догадку. — Очень символично, — говорит она в пространство, но адресует это Джасперу. Только он один способен понять, почему город иллюзий — это идеальный выбор. В зеркале его губы на мгновение искривляются. В чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. На секунду кажется, что он вспоминает, каково это — быть живым. — Город иллюзий, — говорит он. Голос — низкий. Наполненный намёками. — Идеальное место, чтобы устроить представление. Особенно то, где кровь будет ненастоящей. Розали фыркает коротко и резко. Этого одного звука достаточно, чтобы выразить всё её презрение к их наигранному шекспировскому представлению. — Вы оба сошли с ума, — говорит она. — Он говорит о твоей возможной смерти, а ты… Обрывает себя. Качает головой с отвращением. Как будто не может поверить, что кто-то может находить красоту в своей гибели. Джаспер не обращает на неё внимания. Его взгляд в зеркале приковывает Беллу. Не силой. Выбором. — Символично? — он произносит это тихо. — Нет. Это поэзия. Поэзия, написанная клыками и обманом. И ты… Машина ускоряется. Уносит их в ночь. К мерцающему горизонту, к городу, где можно исчезнуть, где можно стать кем угодно, где можно умереть… и никто не заметит. — …ты только что прочла её вслух. Машина останавливается под мерцающим неоном вывески, и Белла снова слышит свой собственный смех — короткий, сорвавшийся, лишённый радости. Это не смех веселья. Это физическая реакция на абсолютный, воплощённый в бетоне и свете, абсурд. Отель возвышается перед ними гигантской пародией на роскошь. Он слепит ядовитым, тонущим сиянием — точно рождественская ёлка, рухнувшая в воду и сотрясаемая предсмертными разрядами тока. Пятизвёздочный. С фонтанами, где пульсирует не вода, а слепящий голубой свет. С колоннами, обшитыми дешёвой позолотой, что уже пузырится и слезает у основания, обнажая серый гипсокартон. И повсюду лепнина: сонмы ангелов, чьи вырезанные лица искажены не благостью, а неким демоническим, насмехающимся выражением. — Умирать — так с роскошью, — её голос звучит чуть выше обычного, на грани срыва. Словно она проверяет, осталось ли ещё в этом мире место для шуток, или все они уже исчерпаны. Джаспер выходит из машины и оказывается рядом с ней быстрее, чем успевает моргнуть её веко. Это не движение, а исчезновение и появление. Его ладонь ложится ей на спину. Не на талию, а выше, между лопаток. Для постороннего взгляда — ничего. Для неё — отпечаток. Клеймо собственности. — Никто не умрёт сегодня. Это не утешение. Это констатация факта. — И уж тем более не ты. Розали проходит мимо. Каблуки отбивают раздражённый ритм по мрамору. Её взгляд — уничтожающий. Не из зависти. Из страха. Она видит: они больше не играют. Они входят в роль. И Белла — уже не жертва. А соучастница. — Роскошь — лучший камуфляж, — говорит Джаспер. Ведёт её через стеклянные двери. В мир хрусталя и золота. Лобби разворачивается перед ними как гротескный собор. Люстры — исполинские пауки, сплетённые из застывших стеклянных слёз. Ковры, ворсистые и глубокие. Стойка регистрации, отлитая из полированной бронзы, похожая на алтарь забытому божеству. Белла вдыхает. Воздух пахнет: дорогим парфюмом и денежными купюрами. И под этим всём — сладковатый, едва уловимый шлейф разложения, который не могут перебить даже самые крепкие духи. — Здесь пахнет старыми деньгами и свежими грехами, — говорит Джаспер, и его губы почти не двигаются. — Наш маленький… спектакль… затеряется в этой галерее чужих пороков. Его пальцы сжимают её бок — не грубо, но с безошибочной, хищной точностью. Это не просто прикосновение. Это — метка. Словно он говорит её коже, её костям: «Ты здесь. Ты моя. И любая попытка тебя отнять будет последней ошибкой в чьей-то долгой или короткой жизни». Он смотрит на неё, и его лицо преображается. Маска спадает, но под ней — не человек. — Мы только что обручились, — его губы растягиваются в подобии улыбки, которая не достигает глаз. — И я невероятно… счастлив. В его глазах — не просто тьма. Это бездна, поглощающая отражение хрустальных люстр, что висят над ними. И Белла смеётся. Снова. На этот раз звук вырывается почти что искренне, рождаясь не от абсурда, а от странной, щемящей ясности момента. Одна рука обвивает его талию цепко, почти отчаянно, пальцы впиваются в пояс его джинсов. Другая — мягко, почти робко — ложится ему на грудь. Туда, где должно биться сердце. Белла улыбается по-настоящему, впервые за этот вечер, чувствуя, как щёки напрягаются в давно забытом движении. — Всегда мечтала выйти замуж так рано. Чтобы продолжить славную семейную традицию. Шутка оставляет на её губах горький привкус. Она вспоминает свою мать: в её возрасте Рене уже носила обручальное кольцо, была беременна ею, Беллой, а вскоре уйдёт от её отца и начнёт всё с чистого листа. Эта история всегда казалась Белле не вдохновляющей, а поучительной. Урок о том, как легко растворить себя в роли, которую навязывает жизнь, и потеряться навсегда. А теперь — очередь дочери. Она стоит в холодных объятиях вампира, в отеле, пропитанном запахом конца света, и провозглашает себя невестой. Это не продолжение традиции. Это её перерождение. Его рука накрывает её ладонь. Прижимает к мраморной неподвижности своей груди, к вечной тишине там, где должно биться сердце. Жест обманчиво нежен, но сквозь него проступает решимость — неуклонная, как клятва воина, давшего себе обет: она выживет, даже если этому миру придет конец. — Тогда позволь мне стать твоим первым разумным решением, — его шепот плетёт паутину, сплетая воедино обещания, ложь и ту единственную правду, которую никто, кроме них, не должен услышать. — Мы будем… образцовой парой. Он ведёт её к стойке регистрации, и его улыбка вспыхивает — ослепительная, безупречная и совершенно пустая. Розали уже ждёт их. Она отстранённо прислонилась к стойке, её поза излучает скучающее превосходство, будто всё происходящее недостойно её внимания. Но это — обман. Белла ловит на себе пристальный, неотрывный взгляд. Её глаза следят за каждым движением, впитывают каждую произнесённую ложь, анализируют каждый жест, в котором всё меньше остаётся от игры и всё больше — от смертельно серьёзного расчёта. Администратор — молодой, в белоснежной рубашке, на которой уже пятно от кофе. — Поздравляю! — он сияет им бездумной, профессиональной улыбкой. — Свадебное путешествие? Джаспер поворачивается к Белле. И на миг в его глазах разворачивается целая вселенная-призрак: та, где они и правда любят друг друга. Где он — просто человек, а не оружие. Где она не бежит от смерти, а идёт к жизни. Где их брак — не маскарад, а тихое, настоящее начало. — Что-то вроде того, — его голос нежен, но в нём сквозит опасность. — Мы… скрываемся от предрассудков её семьи. Они считают меня недостойным. Белла замирает, поражённая не наглостью, а гениальным извращением правды. Он не просто лжёт. Он берёт её собственную историю — ту, в которой она чувствовала себя «недостойной» идеальной, блестящей семьи Калленов. История, где Эдвард с его старомодными принципами считал её человечность даром — не для неё, а для себя. И теперь Джаспер переворачивает всё с ног на голову, вплетая горькую правду её прошлого в изощрённую ложь их настоящего. — Ты просто слишком живой для них, — выдыхает она, подхватывая игру. Голос чуть дрожит не от страха, а от горького восторга перед этой чёрной иронией. — Они предпочитают мёртвых. Внутри. Его глаза вспыхивают. Алым. Ярко-алым. Не от гнева. От признания. От того, что она не просто поняла его ход, но и сделала свой, ещё более рискованный. Его улыбка на мгновение обнажает зубы — не просто идеальные, а являющие собой геометрическое доказательство иного, нечеловеческого порядка. — Как проницательно, — его шепоток вплетается в шум крови в её висках, становясь её частью. Он наклоняется, и его ледяные губы прикасаются к коже чуть ниже уха. И в этом месте, на границе двух реальностей — тёплой и холодной, смертной и вечной, — возникает странное чувство. Не жар, а свечение. — Но мы исправим их… вкус, — заключает он, и в этих словах — обещание перекроить мир под себя. Администратор, пунцовый до кончиков ушей, торопливо суёт в его руку ключ-карту. — Люкс на верхнем этаже, — бормочет он, избегая встретиться с их взглядами. — С видом на… весь этот грех. Розали закатывает глаза, и в этом движении — целая вселенная усталости от вечности. Она проходит мимо, и воздух колышется за ней. — Я буду рядом, — бросает она сквозь зубы. — Если вам понадобится… помощь. Слово «помощь» в её устах звучит так, будто она имела в виду «наказание» или… «последнее причастие». Джаспер берёт ключ. Его пальцы сжимают тонкий пластик, и карта с тихим хрустом прогибается, оставляя на поверхности крошечные вмятины — точь-в-точь как следы от клыков на бледной коже. Он ведёт Беллу к лифту, его шаги беззвучны по плюшевому ковру. Наклоняется к её уху, и его шёпот — слышимый только ею — плетёт одну-единственную нить в этой паутине лжи. — Не волнуйся. Бронзовые двери лифта с тихим шипением раздвигаются перед ними, как занавес. — Этот спектакль… только начался.