Я воскрешу тебя

Утро пришло в виде бумажной птицы, которая стукнулась мне в окно и обиделась. Я поймала её ладонью — аккуратно, как ловят таракана в чайной, — сняла мини-печать с “клюва” и развернула. Буквы были правильные, ровные, как у человека, который считает, что мир держится на аккуратности: “Сайо. Сбор в девять ноль-ноль у стола выдачи миссий. Страна Травы. Ранг B. Вещмешок по стандарту. Датайбаё — не обязательно.” Я тихо фыркнула в строку “датайбаё” — у нас в Управлении юмор завёлся в алфавитном порядке. Потом пару секунд смотрела в потолок. Потом в ладонь, где лёгким ободком отпечатался бубенчик. Потом — на дверь. Колокольчик ответил “дзынь” — ленивый, как кошка, которая переворачивается на другой бок. — Ну что, — сказала я сама себе и в воздух, — пойдём, бумажка. Погуляем по траве. Стол выдачи миссий любил играть в “покажи документ — получи взгляд”. Я принесла ему и документ, и взгляд. За стойкой сидел тот же самый чинуша, который всегда так печатал штемпелем, будто колотил по чужой судьбе. — Сайо, полевой чуунин, — бубнит он. — Специализация — ловушки и печати. В команде — джонин Сагири, сенсор Танпо. Выход — сегодня. Возврат — через шесть-семь дней, если травы не зарежут раньше, ха-ха. — Он хихикает. Я делаю вид, что у меня нет ушей. Сагири стоял рядом — высокий, узкие плечи, волосы собраны как у человека, которому всё мешает, кроме меча. Он кивнул мне коротко. — Я — Сайо, — представилась. — Мне можно доверять термос. — Мне можно доверять маршрут, — отозвался он. — Танпо подтянется к южным воротам. Цель — пункт Куса на приграничной тропе. Контакт с нашим связным, торговцем травами по имени Ямада. Забираем свёрток, проверяем хвост, возвращаемся не героями, а людьми. — Как мило, — улыбнулась я. — Люди — моя любимая роль. — Не расслабляйся, — хмуро сказал Сагири. — Куса в нейтрале, но у них свои… привычки. И любят они траву не только в чай. — Я вообще-то не расслабляюсь, — возразила я, скидывая подпись на наряде и забирая тонкую карту. — Я просто создаю впечатление. — Вот и продолжай, — кивнул он. — На границе впечатление — полезная вещь. “Полезная вещь” — это была моя реплика, но я великодушно не спорю. Документы в сумке, пайки в мешке, на поясе — стандартный набор офуда и мой личный мягкий пенал с кистями. Я вышла на улицу с привычным “поднимаем правый носок — на удачу” и пошла туда, где мой настоящий “стол выдачи” — низкая дверь на тихой улочке. Дом встретил меня запахом воды и дерева. Он привык ко мне — дома привыкают к тем, кто приходит не шуметь. Под дверью — ешё одна пара ног. Я улыбнулась, не успев — а они уже двинулись. — Ты опоздала, — встретил меня голос. — На десять минут раньше, — поправила я. — Это называется “рано, но для тебя поздно”. Орочимару сидел у порога, ладонями на коленях, как человек, который давно уже собрался и теперь не знает, что делать с самым главным — руками. На запястье у него звякнул бубенчик, когда он поднимался. — Ты идёшь, — сказал он, без вопроса. — Я иду, — подтвердила. — Страна Травы. Шесть дней. Вернусь с травой между зубов, чтобы доказать, что я там была. — Я не люблю траву, — буркнул он. — Она прячется. И режется. — Вот именно, — пожала плечами. — Люблю работать с тем, что ведёт себя как я. Он сделал вид, что не услышал. В доме было чисто, как всегда. На верхней полке у косяка — его пластина. Я, не удержавшись, коснулась её ногтем. Дерево шепнуло мой вчерашний насмешливый голос: “Эй, Змеёныш, не забудь поесть!” Он скосил глаз. Я виновато улыбнулась. — Сегодня запись обновим, — сказала. — На тему “я вернусь”. — Ты не можешь этого гарантировать, — отрезал он. — Никто не может, — согласилась. — Но я могу это говорить. Мы сели за стол. Я достала из пенала узкую деревянную планку — на вид такая же, как у двери, только тоньше. “Карманный голос”. Хорошая вещь, когда у тебя на душе дыры и тебе надо чем-то их прикрывать. Я взяла кисть, проверила линию, вдохнула. — Готов? — спросила я. — Я не… — привычное — “нуждаюсь” — застряло на полпути. Он выдохнул. — Говори. — Записываю, — предупредила пластину, потому что я всегда предупреждаю вещи. — Мой дорогой Змеёныш, я пошла за травой. Вернусь. Не скули. И да, воду тоже пей. Она — коварная, но полезная. Если я задержусь — это потому, что трава спорила со мной по методологии. Я выиграю. — Пауза. — Будь у двери. Я люблю, когда меня встречают. Линии на пластине чуть потяжелели, как от капли туши, и успокоились. Я протянула её Орочимару — он принял как хирург инструмент. Кивнул — раз. Касание — два. Мой голос тихо прокатился по узкому дому — и, клянусь, в этот момент стены стали теплее. — Дай мне руку, — попросила я. — На минуту. — Зачем? — автоматически. — Чтобы завязать узел, — ответила. — Имитация крепости. Я буду тебя по ней дергать, если вернусь слишком поздно. Он пару секунд смотрел так, словно сомневался, есть ли статистика по выжившим после моих узлов, потом вытянул левую ладонь. Я достала тонкую ленту, ту самую, парную к его бубенчику, и завязала на запястье крошечный “морской” — он держит, но не душит. В узле спрятала маленькую меточку. Если честно — бесполезную. Символическую. Но символы — это то, чем мир иногда соглашается управляться. — Если хочешь — можешь сорвать, — сказала. — Я не обижусь. Я пойду, обижусь потом, когда будет время. — Я не… — он задержал слово “сорву” во рту. — Я не буду. Пока. — Это и есть план, — кивнула. Он молчал. Я разложила на столе ещё пару вещей — бумажные листки с “пылью дыхания”, чтобы у него в доме легче было спать; маленькую офуда “ритм-пульс” для кухонной полки — она помогает чайнику свистеть вовремя; и брусочек травяной смеси “суета — вон”. — Я ухожу через час, — сказала я. — Ты будешь… — “ждать” — слово, которое иногда звучит как приговор. Я исправила: — Ты будешь жить. Учиться. Есть. Писать “склад”. Если вдруг… если день окажется слишком длинным — дёргай пластину. Если два раза подряд день длинный — зови. Я… — я вздохнула. — Я постараюсь быть слышимой. Он глянул на меня так, будто хотел сказать “не обещай”, и так же быстро передумал — не потому что поверил, а потому что понял, что я буду обещать, даже если он мне запретит. — Возьми это, — сказал он неожиданно. Из-под стола он вытянул узкий свёрток — аккуратно перевязанный, как перевязывают тонкую вену. Внутри был… нож для бумаги. Старый, но очень хорошо отшлифованный. Я провела пальцем — гладкий, как первый лёд на канаве. — Для печатей, — пояснил он. — Ты иногда рвёшь бумагу пальцем. Это… — он морщится, — неэффективно. — Мне идёт неэффективность, — возразила я тихо, потому что слишком сильно вдруг дернуло под рёбрами. — Но ладно. Для бумаги — возьму. — Это не подарок, — огрызнулся он прежним рефлексом. — Это… инструмент. — Идеально, — улыбнулась. — Инструменты — мои любимые “не-подарки”. Он почти улыбнулся. Почти — потому что на следующей секунде внутри у нас обоих что-то хрустнуло. Это был тот звук, который делает время, когда ты из “до” переступаешь в “после”. — Не иди, — сказал он вдруг. Без подготовки. Без клише. Так, как ломаются тонкие предметы — с коротким тихим треском. Я — человек, который умеет смеяться. У меня есть этот навык, как у кого-то — кувырок или стойка на руках. Я подняла руки — сдалась. — Я пойду, — ответила. — Это работа. И клятва. Мне её никто не давал, я её взяла. Знаешь, что бывает, когда не держишь свои собственные клятвы? — Я ткнула себя в грудь. — Тут образуется пустырь. На пустыре быстро растёт что-то очень, очень колючее. — Я… — он сжал зубы. — Я понимаю. Я просто… — он замолчал на ворох слов. — Я… я не хочу снова — тихо. — Я знаю, — сказала я совсем тихо. — И я не хочу, чтобы ты снова — тихо — остался один. Но мы… мы не выбираем все дороги. Мы выбираем, как по ним идти. Я буду идти быстро. Косолапо. И возвращаться — вовремя. А если нет — я научила тебя колокольчикам. Они звенят не просто так. Он отступил на шаг — как человек, который пытается убрать из кадра эмоцию. Сделал вид, что поправляет бубенчик на запястье. Я как бы случайно шагнула ближе и на секунду обняла. Это вышло неловко и правильно: я не умею обнимать красиво. У меня обнимашки — как узлы: держат, даже если чуть жмут. В этот момент — два движения. Пока его руки автоматически поднялись, чтобы не дать мне сломать ему плечо своей резкостью, я оставила в кармане его жилета тонкое письмо — сложенное в четверо, в обёртке от рисового шарика, чтобы не порвалось. На бумаге — простая печать-складка, чтобы оно не распадалось при небрежном обращении. И — маленькая надпись: “Откроешь, когда шум станет пустым”. — Это что? — спросил он, когда понял, что я что-то сделала. — Это — если я не успею пошутить вовремя, — ответила я. — Короче: откроешь… когда надо. Я не буду подглядывать. Я же… — я развела руками, будто у меня в них на самом деле ничего нет, — приличная. Он смотрел долго. Потом — кивок. Не согласие. Не прощение. Просто — фиксация факта: событие занесено в каталог. — У тебя есть путь до южных ворот? — спросил он уже своим спокойным голосом — тем, которым он протыкает мои пузырьки с глупостью. — Есть, — кивнула. — Через рынок, где продают мёд, потом по каналу, потом через пост охраны, где стражник с накладными усами, который притворяется, что у него усы настоящие. — У него — настоящие, — машинально поправил Орочимару. — Я знаю, — улыбнулась. — Но мне нравится думать иначе. Это делает мир чуть менее прямолинейным. Он посмотрел на нож для бумаги в моих руках. — Не рони, — сказал. — Постараюсь, — ответила. — И не срежу пальцы. Это было бы смешно только до первой капли крови. — Кровь — химия, — буркнул он. — И музыка, — добавила я. — Но сегодня — без концертов. Сагири ждал у южных ворот, опираясь на перила как человек, который терпеть не может перила, но мирит их с собой ради правильной картинки. Сенсор Танпо уже был там — худой до прозрачности, взлохмаченный, глаза — как у человека, который научился слышать дождь до того, как тот падает. — Готовы? — спросил Сагири. — Готовы, — кивнула. — У меня есть термос, нож и плохие шутки. — У меня есть карта, — взял слово Сагири. — И дисциплина. Танпо — слышит, как мыши чихают. — Дважды, — уточнил Танпо, пытаясь улыбнуться. — Прекрасно, — подвела итог. — Я умею считать до двух. Я бросила последний взгляд через плечо. Орочимару стоял у ворот — не у самых, немного в тени. В этом вся его школа: не прячется, но и не ждёт в центре дороги. Он не махал. Он не делал ничего, что можно было бы записать в хронику “тёплые проводы”. Он просто стоял. И бубенчик на его руке тихо цеплялся за воздух — раз, два. Два — как мы и договаривались. Я приложила ладонь к груди, где под тканью был спрятан мой собственный бубенчик. Он ответил — “дзынь” — в унисон. Это была плохая телепатия и хорошая связь. — Вперёд, — скомандовал Сагири, и мы шагнули в зелёное. Страна Травы начиналась мягко: низкие поля, вода в каналах, камыш, который разговаривал сам с собой. Потом становилась неудобной: трава выше колена, тропа в одну стопу, ветер, который любит играть в “я всё спрячу, и ты ничего не найдёшь”. В траве всегда живут тысячи звуков, и если ты не умеешь отделять один от другого, — тебе конец. Нам везло: Танпо шёл первым, как тонкая антенна. Сагири — второй, как нож по коре. Я — третья, плывя вдоль, наклеивая на стебли невидимые “держатели” — если придётся бежать обратно, тропа сама подскажет ноги. — Связной — в деревне Каноку, — шепнул Сагири на второй день, когда тропа стала довольно узкой, чтобы любить только одного человека за раз. — Встретимся у “чайной земляники”. Дальше — по сигналу. — “Чайная земляника” — это очень мило, — заметила я. — Я надеюсь, у них салфетки мягкие. У меня печати не любят грубую ткань. — Не расслабляйся, — напомнил он. — Здесь слушают. — Я всегда расслаблена, — возразила я. — Я просто с виду — нет. К вечеру мы дошли до Каноку. Деревни в Траве одинаковы: дома низкие, крыши как ладони, дорожки по кромке воды, бабки, ступающие как кошки. “Чайная земляника” оказалась действительно милой: табличка с красной ягодой, в окне — тёплый пар, внутри — пахло сладким и сушёной сеной. Я рассмеялась — тихо, чтобы не раздражать хозяев небес. — Вы наш… — хозяин с прищуром глянул на Сагири, потом — на нас, и на секунду в его взгляде преобладало любопытство, а не страх. Это хороший знак. — Добро пожаловать. Чай? — Чай, — кивнул Сагири, вежливо. — Мы ждём друга. Друг пришёл быстро. Мальчик лет пятнадцати, тонкий, с руками, которые держали корзину так, будто это было письмо. Он не сказал “я — Ямада”. Он сказал: — У вас есть нож для бумаги? — Есть, — ответила я, поднимая свой новый инструмент. — Хотите разрезать счёт? Он улыбнулся — настоящий, тёплый. Поклонился. Сказал: — Пойдёмте. У нас есть тропинка для друзей. Тропинка для друзей в Траве — это просто тропинка, которая знает, куда вы идёте. Мы шли за мальчиком вдоль воды, сворачивая туда, где камыш выглядел одинаково. Я оставляла “нитки” из бумажных кусочков — местные дети их любят, они собирают и делают из них шапочки. Я не против: из моих “ниток”шапочки делаются весёлые. Связной привёл нас в низкий сарай с лечебными пучками трав на балках. В углу — стол, на столе — свёрток. Сагири проверил, Танпо услышал тихий шёпот печати, я поднесла нож — и мы не разрезали ничего, потому что иногда лучший способ “вскрыть” — не резать. Я коснулась “узла” — он расправился, как злой кот. Внутри — пара узких свитков и один плоский пакет с сухими листьями. Сагири кивнул. Мы “мыть руки” и — назад. — Ветер меняется, — сказал Танпо на выходе. — Ночуем в лесополосе, — решил Сагири. — Не в деревне. В деревне — слухи. Мы отдышались уже во “внешней тени” — там, где деревня видится как картинка, но не слышит твоих слов. Сагири поставил флажки, я повесила “глушилку” — простая, но надёжная: она прячет шёпоты. Танпо сел на корточки и прикрыл глаза, как человек, который слышит траву по именам. — У нас будет хвост, — сказал он через минуту. — Непрофессиональный? — уточнила я. — Разный, — ответил Танпо. — Один — трудно дышит, наверное, новичок. Второй — дышит легко, но медленно. Третий… — он морщился, как от слишком сладкого пирожка, — третий — не дышит. — Змеи? — спросила я по инерции. И тут же сама себя поправила: — Извините, Змеёныш, это моя метафора. — Не змеи, — мрачно сказал Сагири. — Плохие ребята из местных. Куса любят маски. Они — не любят свидетелей. На обратном пути вырежем петлю на песке. — Вырежем, — кивнула я. Ночью трава действительно резала. Лёгкий ветерок подгибал длинные ножи стеблей, и они тихо скребли друг о друга, как сплетники. Мы спали по очереди, я — последняя, потому что печатник должен слышать, как умирает огонь. Он умирал красиво. Перед рассветом я достала из нагрудного кармана кусочек бумаги и торопливо, очень аккуратно, как пишут на чужой ладони, написала пару строк. Пальцы чуть дрожали от усталости — не от страха, честно — от кофе. “Если ты это читаешь…” — написала я, потом перечеркнула. Слишком по-театральному. Снова, проще: “Змеёныш. Если вдруг я где-то задержалась, и ты там, где тихо — это потому, что я застряла между узлами. Разрежь один — самый тугой. Выбирай живое. Если будешь сомневаться, вспомни: твои руки созданы не для того, чтобы вынимать сердца, а для того, чтобы вытаскивать людей из пустоты. И да — еда. Её много вокруг, если знать, где искать. Даже когда кажется, что нет.” — Я остановилась, почувствовав, что дальше — начнутся лишние слова. Писать нужно коротко. Как резать ножом для бумаги. Сложила лист аккуратно — раз, два, три, четыре. Прижала печать-складку. Поднесла к губам — глупо, но я так делаю. Убрала обратно — в внутренний карман жилета, чтобы утром… утром передать куда надо. Утром пахло туманом и точностью. Сагири проверил свёрток. Танпо вдохнул — коротко, как перед прыжком. Я поправила ремни. — На счёт три, — сказал Сагири. — Траву режем бегом. На счёт “два” я успела всё-таки подумать о доме. О двери с маленькой пластиной, о бубенчике в тени, о мальчике, который не хочет снова — тихо. И — о том, как смешно иногда оборачиваются слова, сказанные на кладбище. Я тогда сказала: “Считай меня старшей сестрой”. Как же я не люблю слова “всегда” и “никогда”. — Три, — сказал Сагири. Мы пошли. Через полдня я пойму, как именно трава режет людей. Но пока — пока у меня был час. Один целый час, в котором я ещё не знала про чужие тени, про рассечённые стебли, про тонкий свист, похожий на голос, который не хочет слушать. В этом часу я держала нож для бумаги и думала о том, что вернусь. Не скули. И я посмеялась — вслух, прямо в лицо траве, чтобы она видела: я лечу через неё не босиком, а в своих смешных ботинках, которые умеют не оставлять следов.