Я воскрешу тебя

У Травы есть один талант: она делает вид, что мягкая. На третьем дне пути стебли поднялись до бёдер, шумели как вежливые соседи и прятали всё, что хотели спрятать. — Меняем траекторию, — сказал Сагири, коротко кивая на карту. — Вон тот лог — обход. Там любят вязать. “Любят” — всегда плохое слово, если речь не о пирожках. Я всмотрелась: лог выглядел как ложбинка воды, давно высохшей, с серой галькой и остатками старого мостка. Мосток — узкая балка, гнилая у края. У балок есть характер: они ломаются в самый многозначительный момент. Хорошая драматургия. — Танпо? — спросила. — Трое, — ответил сенсор, не открывая глаз. — Слева. В траве. Один — спотыкается мыслями. Второй — как камень в ручье. Третий… — он искривился. — Третий — не дышит. — Марионетка, — отозвался Сагири. — Куса любят кустарщину. Осторожно с нитями. Нити — моё любимое и нелюбимое. Я достала из сумки тонкую катушку с шёлковым шнуром и сняла с пальца бумажное колечко — так легче тянуть. Ещё — парочку крошечных офуда-светлячков. Они делают вид, что пылинки. — Я пойду первой, — сказала. — Положу “узел, который любит воду”, — он держит на склоне и срывает темп. Сагири — за мной. Танпо — в тени, держи слух. — Шаг в шаг, — подтвердил Сагири. — Не геройствовать. — Я ниже вашего пафоса, — улыбнулась. Мы вошли в лог. Слева на ветру тонко дрогнул высокий стебель — не от ветра. Я на автомате кинула туда “пылинку” — офуда прилипла к траве, как невидимая росинка. Если по ней пройдёт ниточка — вспыхнет. — Не разговаривайте, — шепнул Танпо. — Они слушают слова. — Пусть слушают, — так же тихо ответила я. — У меня для них — скучный текст. Первый звук пришёл как чужой вдох, задержанный на полпути. Я остановилась. Передо мной — гнилая балка мостка. Под ней — сухая галька. В таких местах любят оставлять “само сработает”. Я присела — посмотрела под балку. Из тени тянулись тонкие, лакированные как волос ниточки. Красивая работа. Очень аккуратно. Меня, как печатника, это даже слегка порадовало. Как живого человека — нет. — Нити по низу, — прошептала. — На высоте голеностопа и колена. И ещё… — я щурилась. На самом краю балки, где гниль пролезла под краску, торчал нелепый крохотный узелок. Грубый. Не из той же руки. — И ещё — чужая “добавочка”. Торопились. — Новичок, — кивнул Сагири. — На технике старшего. Слева тяжёлый. В траве. “Тяжёлый” подтвердил своё существование треском. Я ткнула пальцем в гальку и, параллельно, ногтём активировала малую “светлячковую” — три пылинки разом вспыхнули, обозначая в воздухе тончайшие, почти невидимые линии. Нити загудели тихо, как комар. — Красиво, — прошептала я, не удержавшись. — И дорого. Жалко. — Срезай, — коротко сказал Сагири. — Нож, — протянула я руку. Он дал свой — короткий, удобный. И тут я вспомнила про другой. Внутренний карман жилета. Тонкое лезвие, отшлифованное заботливыми пальцами, которых я знала лучше, чем свою собственную рукопись. Нож для бумаги. Я вытащила его, и рука вдруг стала очень устойчивой. — А давай — эстетика, — прошептала я. — По краю, не касаясь “живых”. Я поддела ниточку “новичка” — она была повязанная как “бабий узел”, любимец продавцов тканей, и держалась на двух оборотах. Рез — короткий, едва слышный. Нить опала, как трава после дождя. Я срезала вторую, третью. Пылинки-светлячки тихо подмигивали нам: поле чистится. — Быстрее, — сказал Танпо. — Тот, который не дышит, уже… — он не договорил. В траве слева шуршнула тяжёлая, невесёлая тень. — Кукольник, — отметил Сагири. — Срезай верхнюю — и перекидывайся. — Перекидываюсь, — кивнула я. Мы двинулись. Балка под ногой жалобно скрипнула — драматургия была в ударе. И тут справа, из пучка камыша, выехала… штука. Не змея. Не человек. Тонкий, как скелет, силуэт из скреплённых сухих стеблей, с блестящими точками-глазками и чем-то вроде улыбающегося рта. Марионетка, собранная из того, чего здесь много. Красиво и отвратительно. Я даже залюбовалась — на полсекунды. — Назовём тебя Камышовый, — шепнула. Камышовый шевельнул головой. Его рот распахнулся — изнутри блеснул тонкий клинок, как язык. Он рванулся. Я провела носком по гальке и, в то же движение, бросила вниз полоску — “верёвочный узел”, тот, что любит воду. Её надо было класть в ручей, но я рискнула: камыш тоже пьёт воду. Печать легла на растрёпанную корневую систему, серые линии охватили пол-лога — и на секунду земля “схватилась”. Камышовый дёрнулся, как будто его прижали невидимые руки. Нити на моей “пылинке” вспыхнули ярче — я увидела, как тонкие, почти прозрачные жилки идут от его суставов в траву, туда, где сидит тот, кто не дышит. Пятно внимания сжалось. — Вон там, — шепнула. — По траектории нитей — на два шага левее курганчика. Кукольник. — Беру, — сказал Сагири. — Прикрой. Я знала, как “прикрывать” я умею. Чужая тень справа, там, где “новичок”, шевельнулась так неуклюже, что стебли зашептались обидно. Я кинул туда “умный запах” — не всю печать, крошечную кромку. В воздух пошёл лёгкий аромат… мокрой стирки. Любимый запах чужого детства. В ответ — чих. Писк. Секунда растерянности. В эту секунду Сагири ушёл в траву. Меч спел коротко: раз, два. Воздух звякнул от перерезанных нитей. Камышовый на секунду обмяк — я дёрнула его за “нос” бумажной полоской, как за поводок, — он подчинился и завалился на бок. Удобный. Я придавила его к гальке стопой — в щель между стеблями сунула малую “глушилку”, чтобы он не шумел о своей печали. Красиво. Я хихикнула — не вовремя, но у меня редко вовремя. — Слева — ещё, — предупредил Танпо. — Тот, что дышит легко. Он ждёт. Ждёт — это нехорошо. Ждут те, кто уверен. Я сняла с пальца бумажное колечко и бросила его на камень в двух шагах — звук “дзинь” прозвенел так, как будто я и правда позвала своего. В траве — вздёрнутая тень. Не удержался. Сагири вылетел ему наперерез из зелени, как из ножен. Меч встретил воздух — и воздух закричал чужим голосом. Коротко. Потом — шорох. Тишина. — Один, — бросил Сагири. — Новичок — убежал, — добавил Танпо, слегка поворачивая голову. — Он пахнет мокрой стиркой и страхом. Он очень будет помнить этот день. — Пусть, — сказала я. — Память — полезная вещь. Я повернулась к Камышовому — тот щёлкнул глазками и дёрнул клинок. Смешной. Вежливо опасный. Я хотела перерезать ему “рот” — и в этот миг тень, которую мы забыли, потому что её “не было”, вышла из-за спины. Нитка. Она не звякнула. Она не сверкнула. Она просто оказалась там, где была моя шея — не на самой шее, ниже, под ключицей. Вроде бы — пустяк. Вроде бы — чирк. В следующий момент мир пошёл на два кадра: то ли трава качнулась, то ли я. Рука Сагири дёрнулась — слишком далеко. Танпо выдохнул — слишком позади. Если бы не шорох. Если бы не крошечное “дзынь” у меня внутри, которое всегда говорит “смотри”; если бы не смешной ножик для бумаги — ты лёгок, но ты — серьёзный — я бы не успела. Внутри где-то щёлкнуло. Я вижу иногда, как печать “встаёт”: линии входят в линии, точки — в узлы. Сейчас так же сделал мир. Воздух стал прозрачным, как рисовая бумага — и на нём лежали траектории. Тонкая нитка — одна. Вторая — выше. Третья — тянется к запястью Сагири. И ещё — пыльца на траве, мельчайший отблеск, и как у меня в голове вспыхнуло красным, круг — и в нём, на миг, — тёмная запятая. Одна. Потом — вторая. Медленно. Красиво. “Ну здравствуй, — подумала я одновременно благодарно и посторонне. — Запоздалый родственник”. Я развернула кисть — не печатную, живую — и нож для бумаги, такой смешной, встретил нитку. Мгновение — и просто стало тише. Нитка ушла, как ноготь в воду. Я срезала вторую — и прыгнула вбок, потому что там, где я была, было очень нехорошо. Край клинка Камышового прошёл по моей одежде — словно дохнул холодком. Я хотела засмеяться. И засмеялась — слишком коротко. — Уходите, — сказала я. — Сейчас. — Сайо, — отрезал Сагири, и в этом слове было “не геройствуй” и “не указывай”, и ещё — “не умирай”. — Вы — с грузом, — напомнила я, совсем ровно. — Я — без. И у меня есть лишние печати. — Я кивнула на узел “вода”, который уже начинал расползаться. — Через сорок секунд тут будет мешанина. Вы её любите — я — нет. Нитки снова зашуршали, как мыши. Тот, кто “не дышит”, понял, что его игрушка ослабла. Он тянул новые. Я вижу их — красными линиями, как чертёж. Это было… сильно. И страшно. И красиво. — Тридцать, — сказал Танпо, будто слышал мои мысли. Я достала из рукава последний “светляк” и хлопнула его по камню так, чтобы на секунду вспыхнуло ярко — даже для Сагири. Для меня — не слишком. Мой новый “глаз” — этот несвоевременный, непрошенный — ловил свет и рисовал по нему движение. Я видела, как нить пошла к горлу Танпо, и сбила её лезвием — не до конца, но хватило. Трава вокруг нас гудела, как струны. Это было почти музыка. — Двадцать, — сказал где-то внутри голос, который обычно мыл посуду. — Десять, — поправила я вслух. — Вы — вправо, через перелесок. Там я вчера ставила “держатель” на ветке. Он выдержит вас, когда вы перепрыгнете канаву. За канавой — мой “след” на камне. Пойдёте по нему, он безопасен. Сагири — отрежь кукольника. Не убивай новичка. Пусть живёт, будет рассказывать страшилки про мокрую стирку. Танпо — не гони. Если гонишь — гони мысли. — Ты говоришь, — сказал Сагири, — как будто… — Я — печатник, — улыбнулась. — Мы всегда говорим, как будто у нас всё под контролем. Я бросила ещё одну полоску — на этот раз под себя. Печать “вернуться” — детская, для игр, чтобы не потеряться в высокой траве. Смешная. Бесполезная. Я её очень любила. Она работала так: когда ты уходишь, она звенит. Когда ты возвращаешься — молчит. Я хотела, чтобы она молчала. — Пять, — сообщил Танпо пустоте. — Идите, — сказала я. — Это приказ младшего по званию, поэтому он вдвойне неприятен. — Вернёшься — будешь сидеть два дня на отчёте, — огрызнулся Сагири — его способ сказать “живи”. — Я буду сидеть и портить бумаге маникюр, — пообещала. — И жрать пирожки. И говорить “суп”. И… — я сделала короткое движение щекой, как если бы у меня там звенел бубенчик. — И да, не скули. Они ушли. Правильно, быстро, не оглядываясь. Это привычка выживших. Я осталась — с Камышовым, который валялся, как криво вышитая игрушка, с нитями в воздухе, как нотные линии, и с тенью там, где сидел тот, кто не дышит. Ему было любопытно. Он тянул новые струны, как музыкант, который хочет взять аккорд. — Сейчас сыграем, — сказала я. — На четыре руки. Я понизила “узел воды” — чтобы земля отпустила, но не сразу. Ещё вдох — и я рванула туда, где, по моим красным линиям, должно было располагаться узелковое сердце кукольника. Я не убийца. Я печатник. Я бью по рукам. Нож для бумаги — смешной — встретил толстую нитку. Она звякнула, как струна — я чуть улыбнулась. Удар в бок — неожиданный. Острый. Как неровный край бумаги, о который порезался. Я успела подумать, что это не честно: режет трава, а не бумага. Я споткнулась о гальку — неприятно. Мир на миг двинулся в сторону, как картинка в непрочно прибитом багете. Под ладонью — камень, прохладный. На камне — мой “вернуться”. Я коснулась его пальцем. Он звякнул — тихо-тихо. — Неплохая музыка, — сказала я сквозь зубы. — На бис не просите. Камышовый, оставшийся без нитей, попытался ещё раз “укусить” меня своим забавным клинком. Я стукнула его боком ладони, как шаловливого щенка. Он послушно рассыпался — приятно, что иногда мир слушается. В траве зашуршало. Тот, кто не дышит, понял, что третий аккорд он не возьмёт. Я услышала, как он собирает свои нити и уходит — так тихо, что Танпо, наверное, бы не услышал. Я — услышала. Это было почти красиво. Я смеялась — тихо, чтобы ему не было приятно. Потом стало холодно. Не так, как ночью, когда ты забываешь накинуть куртку. И не так, как у воды. И не так, как на кладбище. Холодно — изнутри. Я приложила ладонь к боку — пальцы стали мокрыми. Кровь — химия. И музыка. И сейчас она играла не в мою пользу. — Вот ведь, — проговорила я, — чайник свистит вовремя, а я — нет. Я села. На камень, потом — на землю. Трава вокруг шептала. Вдалеке — один раз — откликнулся чей-то колокольчик. Не мой. Чужой. Я улыбнулась. — Змеёныш, — сказала я в воздух. — Я вернусь. Не скули. — Я знала, что он услышит это не ушами. У него другие уши. Он слышит узлы. И щёлчки. И тишину между “дзынь” и “дзынь”. Я вспомнила письмо в кармане Сагири. Я сунула его туда, когда мы шли гуськом вдоль канала, и он ругался на мою привычку “под руку”. Там было написано не много. Достаточно. Если он не забудет — он отдаст. А если забудет — я всё равно буду дергать его за колокольчик изнутри. Воздух стал густой. Я увидела над собой — как по воде — белую крошечную пылинку. Светлячок. Мой. Он долетал, как ленивый падающий снег. Я подняла руку — поймала. Он растворился на пальцах. Как будто сказал “ладно”. В глазах — на миг — опять вспыхнул красный круг. В нём — одна запятая. Другая. Я не знала, сколько их должно быть, чтобы считать это “по-настоящему”. Но знала, что это неважно. Важно — что я увидела нить и успела её перерезать. Нож для бумаги — смешной — в моих пальцах стал очень важным. Я погладила его рукоять. — Скажи ему, — попросила я траву, — что всё было не зря. И что печати — работают. И что ты, трава, режешь больно, но я не обижаюсь. Вы — такие. Трава шептала. Я прислонилась лбом к камню, где звенела моя детская печать. Где-то очень далеко, там, где дверь и узкая полка и деревянная пластина, тихо — мне показалось — сказали: “Эй, Змеёныш, не забудь поесть. И… я вернусь. Не скули”. Я хихикнула. Неприлично. Ну и что. Потом — тишина. Не плохая. Та, в которой не нужно заполнять каждую секунду звуком. Я всегда любила такую. В ней чётче видны швы мира. Трава шевельнулась. Ветер пошёл иначе. Я поняла — просто знала — что Сагири и Танпо идут туда, куда я сказала. Что они несут свёрток. Что у стражника у южных ворот по-прежнему настоящие усы. Что ворона на кладбище будет смотреть с видом “я предупреждала”. Что колокольчик на двери звякнет два раза. И что один мальчишка со змеиными глазами очень сердится на меня за глупые обещания. — Хорошо, — сказала я. — Сердись. Пока. Потом — посмотри на бумагу. Она терпит. И — отпустила.