Дождик осенний, поплачь обо мне

С пробуждением меток в азкабанских узников будто вдохнули новую жизнь. У них снова появилась цель, воодушевление и надежда на скорое освобождение. Примерно через неделю после окончания Турнира тюрьму посетил министр Фадж. Он не задавал вопросов, но пытливо вглядывался в лица пожирателей, желая понять, знают ли они. И по насмешливо искривлённым губам, по горящим глазам понимал — ещё как знают. Он бы не хотел верить мальчишке Поттеру, спятившему Краучу, дамблдоровскому подпевале Снейпу, который тыкал ему в нос меткой. Но эти люди, сидящие в глубоком подвале, оторванные от жизни и неприлично радостные, лишили Корнелиуса последних сомнений. Но это вовсе не значило, что он собирается кого-то об этом уведомлять. Общественность не должна знать! Фадж ушел и распорядился усилить запрет на доступ к Азкабану. Ни одна сова не должна прошмыгнуть, ни одна чёртова мышь! Следующим не выдержал и задал тревожащий его вопрос аврор Перкинс. Он смущённо почесывал затылок, но прямо спросил Долохова, правда ли то, о чем в последнее время все шепчутся. Антонин хохотнул: — Ты обратился по адресу. Если кто и в курсе, то это точно мы. И, скажу тебе, Перкинс, мы в курсе. — Ещё и бровями поиграл, прибавляя своим словам веса. Тюремщик побледнел, а после очень торопливо удалился. Видимо, уже раздумывал, куда прятать семью. Он был достаточно старым, чтобы помнить Первую войну и не желал стать жертвой во Второй. В свою очередь Белла, наблюдая этот переполох, неожиданно успокоилась и расслабилась. Самое страшное уже произошло, ничего не изменилось, так что можно просто плыть по течению, радуя своих врагов, которые с биноклями сидят на берегу. Она вела себя прилично, иногда читала стихи или пела лёгкие романтические песни. Пусть за стенами тюрьмы заваривается адская каша, плетутся интриги, Волдеморт гоняет своих подчинённых по струночке, но здесь пока ничего не изменилось. Старый добрый Азкабан. Мирный неприветливый дом для потерянной души. Голос не подводил, привычно наполняя камеру радостью. Солнечные лучи иногда заглядывали в окно, и кончиками пальцев их даже можно было коснуться. Белла не могла больше бояться, поэтому позволила себе отстраниться от проблем. Хотя бы на время стать лёгкой, невесомой, воздушной, как пушинка одуванчика. — Ты так полна жизни, жена, — отметил Родольфус, тон которого казался непривычно мягким. — Мне ещё придётся вдоволь бояться, решила сделать короткий перерыв. — Твоим страхам нет оснований. Оставайся живой, — внезапно попросил он и снова затих. А обескураженная Белла не придумала другого способа сменить тему, как снова запеть. — Любви моей ты боялся зря, не так я страшно люблю. Мне было довольно видеть тебя, встречать улыбку твою… И в тёплом ветре ловить опять то скрипок плач, то литавров медь, А что я с этого буду иметь — того тебе не понять (19). Не думать о будущем. Положиться на судьбу. И петь песни о любви. * * * Скримджер, не хуже Фаджа осведомлённый о реальном положении дел, в пику трусящему министру решил укреплять свои позиции. Чуть не каждый месяц он посещал тюрьму, устраивал внезапные проверки и обыски, ещё основательнее усилил защиту. Теперь еду авроры разносили втроём, а дементоров пытались загнать на нижний уровень насильно, но жуткие твари упирались, шипели и скрипели, не желая выполнять приказ. Им было страшно. Руфус плюнул и просто отправил часовых патрулировать этаж по четыре-шесть раз в день, меняя график, чтобы заключённые не могли его высчитать. Из-за этих постоянных проверок Руквуд лишился своего заточенного шурупа, которым он пользовался как стилусом для записей на камне и в качестве ножа. А у Беллы, нагрянув внезапно, конфисковали книгу. Хотя она знала стихи наизусть, всё равно заметно загрустила — то был первый и самый ценный подарок, полученный здесь. Единственная вещь, принадлежащая ей лично. Не могла же она считать имуществом надетые на себя тряпки и гребень, на котором недоставало половины зубцов. — Блэки — книжные души, — с сочувствием бормотал Тони, а Родольфус тихо посоветовал: — Не огорчайся. Книги — не люди. После ты сможешь получить другую. Белла для вида соглашалась, хотя и переживала. Другой сборник, даже того же издания, не будет «тем самым», хранящим воспоминания, наполненным чувствами. Это не просто книга — это памятник Беллатрисе, воплощение светлых чувств её мужа, и ей было стыдно, что не удалось его уберечь. Авроры продолжали суетиться, Скримджер являлся в тюрьму как к себе домой, а Фадж впадал в истерику в своём кабинете и параноидально следил за общественным мнением. Суд над Поттером был очередной отчаянной мерой, на которую Корнелиус пошел из страха, не подозревая, что только сильнее запутывается во лжи, упуская главное, всё ближе подпускает к себе истинных врагов, а кольцо опасностей сужается, затягиваясь удавкой на горле. Пока легко, почти незаметно, но со временем давление будет расти, и когда Фадж, осознав неизбежное, попытается сорваться, уже будет поздно. Он считал, что, подвинув Дамблдора и отправив в Хогвартс Долорес, всё предусмотрел, но даже не мог представить, в какую беспросветную яму себя загнал. «Спите, жители Багдада. В Багдаде всё спокойно». А вскоре после Рождества, когда страсти поутихли, тихой январской ночью Азкабан содрогнулся. Одиночный толчок был совсем беззвучным, только воздух ударил в барабанные перепонки, выдёргивая узников из тревожного неспокойного сна. Белла села, прижимая руки к груди и не позволяя себе плакать. Если Волдеморт явился за своими соратниками сам, это её последние часы. Но оставалась надежда, что он не пожелает светиться на публике раньше времени, у него достаточно доверенных слуг, на которых можно возложить эту обязанность. И у этих «других» можно будет вымолить для себя ещё кусочек жизни. Их освободителем внезапно оказался Перкинс, который ворвался в коридор, звеня ключами, и тут же принялся отпирать камеру Селвина. — Я не враг себе! — сразу заявил он, как только пожиратель оказался на свободе. — И пойду на всё ради безопасности моей семьи. В правом кармане палочки, если не доверяете — достаньте сами. Селвин, подозрительно прищурившись, запустил руку в указанный карман и действительно нащупал рукоятки нескольких палочек. — Хорошо. Не хотелось бы пачкать руки кровью человека, который приносил мне хлеб, — искривил он губы, продолжая зорко следить, как тюремщик открывает камеру Розье. Аврор дрожал, ключи не сразу попадали в замочную скважину, испарина поблескивала на лбу, но он продолжал отпирать тяжёлые двери одну за другой. — Вам нужно торопиться, — прошептал он, оглядываясь. Башня сотрясалась от взрывов, вдалеке раздавались истошные вопли: авроры из ночной смены пытались подавить бунт дементоров и выпущенных на свободу заключённых. Селвин и Розье, освобождённые первыми, вооружившись, поспешили вверх по лестнице, присоединяясь к сражению. Трэверс, Джагсон и Мальсибер толпились у Перкинса за спиной. Родольфус Лестрейндж осторожно вышел из камеры, оглядываясь с недоверием, и страшновато улыбнулся. Его брат, вырвавшись на свободу, крепко пожал ему руку. Охранник открывал дверь Долохова, пока Мальсибер, заполучив палочку и нужный ключ, спешил освободить Руквуда. Лестрейндж подошел к пока ещё запертой двери Беллатрисы и тихо приказал: — Отпирай. — Конечно, сэр, сию минуту, — торопливо закивал Перкинс. Он нервничал всё сильнее, окруженный со всех сторон опасными преступниками, которых до того так долго притеснял. Пальцы не слушались, и Долохов с руганью отнял ключ, отпирая замок сам. — Выходи, голубка. Беллатриса, прикусив губу, испуганно отпрянула и качнула головой: — Извините, я не пойду. Я правда виновата во многом… Мне здесь самое место. — Понятно, она совсем спятила. Песнями дело не обошлось, — сплюнул Трэверс. — Оливер, ты со мной? Джагсон, помедлив, кивнул, и они кинулись к выходу. Белла, вцепившись пальцами в край стола, рассматривала стоящих перед ней людей. Она знала их всех по голосам, но кто есть кто? Самый высокий и худой из мужчин, растрёпанный, с мёртвыми глазами и полностью седыми висками, но, странное дело, гладко выбритый, сделал шаг, проведя пальцем ей по щеке. — Бедная моя жена. Свобода может испугать… — Мне нельзя туда, — прошептала она, с мольбой глядя на него. Ей действительно нельзя было идти к Волдеморту. Этот человек — терпеливый наставник, заботливый спаситель, жестокий волшебник — знал это лучше всех. Он мог заставить её против воли появиться перед Тёмным Лордом, или с ещё большей вероятностью мог убить, чтобы она не выдала общих секретов. — Она и правда сильно отличается, — задумчиво проговорил более тонкий и стройный Рабастан, который таращился на невестку, не скрывая любопытства. — Ну ты чего, голубка, — возмутился Долохов. — Неужто нравится сидеть в тюряге! Никто тебя не убьёт! — Я бы убил, — возразил Родольфус, продолжая поглаживать её щёку одним пальцем. — Для повелителя она теперь бесполезна, такая мягкая, такая слабая… — Предлагаете потащить её с собой насильно? — Руквуд, со своей окладистой бородой напоминающий лесника, поигрывал палочкой. — Чтобы она там где-нибудь умерла? — Лестрейндж приподнял бровь, окидывая всех удивлённым бездушным взглядом. — Вы правда этого хотите? — Никто не хочет, чтобы она умерла, — мотнул гривой Рабастан. — Последние пара лет здесь были терпимыми только благодаря её песням. — Кто бы мог подумать, что моя супруга так страдает от угрызений совести, — с сожалением проговорил Родольфус, после, развернувшись, вышел в коридор и вернулся к себе в камеру, укладываясь на постель. — Руди, ты чего задумал? — удивился его брат. — Как я могу оставить жену в таком месте одну? В конце концов, мы совершали все преступления вместе. И если её гложет чувство вины… — Давай просто заберём её с собой, спрячем в безопасном месте, — настаивал Рабастан, с надеждой поглядывая на дверь. — Мы же решили: никто не хочет, чтобы она умерла. Я останусь, а ты иди, Басти. Повелитель ждёт. Младший Лестрейндж злобно пнул дверь, развернулся и отправился на своё место, где вдобавок пнул стул, усаживаясь на койку и непримиримо складывая на груди руки. — Если ты не пойдешь, так и я не пойду. — Вы, что ли, здесь остаётесь? — недоумённо поинтересовался Антонин, наблюдая этот демарш. — Вы совсем ненормальные? — Мы Лестрейнджи, у нас это семейное, — спокойно сообщил Родольфус, который, видимо, собирался вздремнуть. Долохов посмотрел на приятелей, после на Беллу, которая продолжала судорожно цепляться за мебель, громко многословно выругался и также отправился к себе, с грохотом захлопывая за спиной дверь. — Чёртовы Лестрейнджи с их чёртовой одержимостью! — припечатал напоследок Долохов. — А с тобой что, Тони? — Руквуд, откровенно наслаждаясь представлением, начал ухмыляться. — Иди в зад, Август. Мне, может, тоже стыдно. Не всё ж голубке одной страдать. Я не зверь, забывающий про благодарность. А тут не так плохо — уютно, кормят дважды в день. Если дементоров уберут, чтобы за стенками не шастали, — вообще курорт. — Придурки. — Руквуд расхохотался. — Что, тоже решил остаться? — саркастично поинтересовался Мальсибер. — Нет, — стирая с глаз слезинку, качнул головой Августус. — В отличие от этих психов, я очень хочу вымыться, съесть кусок мяса и выпить хорошего виски. И я послушен повелителю, — он красноречиво указал на свою метку. — Пойдем, Натан. Здесь очень весело, но нам лучше убраться подальше, пока не станет ещё веселее… Августус кивнул напоследок, и втроём с обескураженным Перкинсом они торопливо ушли, не желая дольше задерживаться в проклятом месте. Белла, с трудом расцепив пальцы, почувствовала, как у неё слабеют колени, и села, рассматривая дверь в камеру, которая осталась широко распахнутой. Она не хотела уходить из Азкабана, разумно опасаясь за свою жизнь, но не ожидала, что Родольфус проявит милосердие и, более того, решит остаться. Не говоря уж про Рабастана и Тони. Или это тоже часть плана? Он обещал, что всё будет в порядке. Как расценивать его поступок — как попытку защитить или это гарантия, что Белла точно не окажется с Лордом в одной помещении? Тем же аргументом мог руководствоваться и Антонин. Так кто они для неё — защитники или будущие палачи? Оставалось надеяться, что в рискованной ситуации её убьют быстро. Пока же Беллу вполне устраивала сама возможность остаться в тюрьме, подальше от неприятностей. — Жаль, этот придурок не принёс табака, — с сожалением проворчал Долохов. — Курить хочется. — Сходи купи, — отозвался язвительно Рабастан, который не закрывал дверь в камеру, видимо наслаждаясь временной свободой. — Тебя никто не держит. Антонин крякнул, а после уже привычно попросил: — Спой нам, голубка… Когда из аврората в Азкабан примчалось подкрепление во главе со Скримджером, они нашли тела погибших тюремщиков, полное отсутствие дементоров, а на самом нижнем уровне, где не ожидали встретить никого, первым делом услышали пение и, к своему удивлению, обнаружили четырёх матёрых пожирателей, которые смирно сидели в своих незапертых камерах. — Когда бы я ни был с тобой вдвоём, Я будто бы снова избавлен от пут. Когда бы я ни был с тобою вдвоём, Я будто бы снова обрёл чистоту (20), — пела пугающая Беллатриса, выставив стул почти в проём, но оставаясь в своей камере. Старший аврор Робардс против воли подумал, что голос приятный, но это подчёркнуто мирное поведение послужило сдерживающим фактором, который не позволил сразу же уложить всех четверых мордой в пол. Скримджер ворвался в камеру к старшему Лестрейнджу и злобно пролаял: — Что здесь происходит? — Очевидно, побег, — поднимаясь, отозвался Родольфус, а Рабастан, который внимательно прислушивался к разговору, насмешливо фыркнул. — И что вы здесь делаете? — злобно поинтересовался начальник Аврората, не понимая пока, как глупо это звучит. — Нас замучила совесть, господин Скримджер, — холодно сообщил Лестрейндж. Авроры, сжимая палочки, вовсе не выглядели убеждёнными. Разозлённые увиденным, они очень хотели пустить их в ход. — Давайте напоим их Веритасерумом и допросим, — мрачновато предложил Робардс. — За то, что мы не сбежали? — приподняв бровь, поинтересовался Родольфус. — Покиньте нас, господа, и закройте двери со своей стороны. — Можете не запирать, мы всё равно никуда не собираемся, — кинул Долохов, выглядывая из окошка. — Кто помог вам сбежать? — игнорируя их издёвки, продолжал давить Скримджер. — Кому? Куда? Мы здесь, — всё так же отстранённо напомнил старший Лестрейндж, терпеливо вынося приступ идиотизма высокого начальства. — Правду сказал Август — здесь стало очень весело, — ехидно хмыкнул Долохов, приоткрывая дверь и усаживаясь на пороге, показывая пустые руки: — Полегче, парни, я всего-то хочу цирком полюбоваться с первых рядов. Белла при появлении толпы авроров, напротив, скрылась в камере, закрывая дверь и размышляя, как бы заблокировать вход изнутри. — Вы в курсе, что во всём Азкабане из пожирателей остались только вы? — взревел Руфус, нервы которого не выдерживали. — Мы заметили, у нас есть глаза. — Так почему вы тут сидите, а не присоединились к Тому-кого-нельзя-называть? — Он же умер. А все, кто утверждают обратное, — лгут. Вы сами так пишете в своей газетёнке, — теперь хладнокровие Родольфуса дало брешь, он страшновато оскалился, и глаза его загорелись торжеством. — Убирайтесь, не мешайте нам наслаждаться угрызениями совести и голосом моей жены. Скримджер дико глянул на него, а после распорядился: — Забирайте их. Мы переводим оставшихся пожирателей в тюрьму Аврората. Нельзя позволить им сбежать. — Вам уже поломали одну тюрьму; может, стоит пожалеть вторую? — продолжая развлекаться, поинтересовался Антонин, пока ему крутили руки. — А ваша тюрьма точно надёжная? — робко уточнила Белла, ощущая на запястьях прохладу антимагических оков. — Не беспокойся, Кровавая Ведьма, ваши дружки не смогут вас вытащить, — пообещал один из авроров, молодой мужчина, поглядывающий на Лестрейнджей с омерзением. — Это хорошо, — кивнула она, впервые в этой жизни поднимаясь по ступеням Азкабана, вдыхая через прорехи в стенах морской ветерок и ощущая, каким затхлым, сырым и неприятным был воздух, которым она дышала в подземельях. — Наложите на леди согревающие чары, — расслышала она голос Родольфуса. — Она ослаблена, будет плохо, если заболеет. — Топайте, ничего с ней не случится, — грубовато посоветовал Скримджер, но Робардс, оглянувшись, взмахнул палочкой, и Белле тут же стало теплее. — Это правильно, нужно нашу голубку держать в тепле, — одобрительно кивнул Тони. Ощущая на губах позабытый вкус йода и морской соли, Белла едва не рассмеялась. Пусть и направляясь в иную тюрьму, она осталась жива! И, хотя это казалось невероятным сном, в очередной раз убедилась в парадоксальной извращённости человеческой доброты, которая приняла вид трёх убийц, оставшихся с ней за решёткой, и одного аврора, проявляющего сочувствие к прожжённой преступнице. Своим поступком она поломала канон и теперь с болезненным любопытством мечтала узнать, чем это обернётся. _____________________________ (19) - "Девушка из харчевни", исп. Татьяна Доронина. (20) - оригинал "Lovesong", исп. "The Cure", пер. Максим Куваев.