Патологическое влечение

      — Одри, подскажите, чем был обусловлен такой… интересный выбор темы? — спрашивает один из членов комиссии, быстро пролистывая бесчисленное количество страниц финального проекта студентки.       От количества вопросов, что задают профессора и другие преподаватели уже раскалывалась голова: Одри действительно казалось, что сегодняшний день — самый худший день ее жизни, потому что это моральное насилие на протяжении уже двадцати минут защиты было почти нереально пережить.       Тема «Психосексуальные аспекты власти в терапевтических и педагогических отношениях» была выбрана не просто так. Она родилась не в пыльной тиши библиотеки, а в пьянящем, опасном пространстве. Когда Одри только начала задумываться о направлении, в ее жизни появился он. Первая лекция профессора Синнера оставила не просто впечатление, она нанесла невидимую татуировку на теле, переписала нейронные пути и запустила цепную реакцию в самой ее сути. И тогда она поняла: перед ней был не просто теоретический концепт, не абстрактный случай из учебника. Перед ней был живой, дышащий, пугающе реальный объект исследования. Самый сложный, самый противоречивый и самый соблазнительный из всех возможных: она сама.       Где-то в глубине души студентка все еще хранила прекрасное воспоминание об их первой встрече, о том первом столкновении взглядов, которое было острее любого физического прикосновения и еще тогда заставило задуматься о многом…

***

      В тот день учиться не хотелось совершенно. Это был первый день заключительного семестра обучения, и начинался он с самого нелюбимого — с занятия с восьми утра. За окном было холодно и тоскливо: низкое серое небо обещало долгий, промозглый день, идеально соответствующий ее настроению. Внутри сидело липкое, неприятное чувство: душа рвалась под одеяло, а тело вынуждено было тащиться на лекцию, да еще и в такую рань. Поставить одну из самых сложных дисциплин первым занятием казалось изощренной насмешкой над несладкой студенческой участью.       Единственное свободное место в просторной аудитории оказалось на первой парте, прямо перед кафедрой. Одри мысленно поморщилась, ведь это означало быть на виду у преподавателя, которым, скорее всего, окажется очередной неприятный тип с сальными волосами, огромным животом и похотливым взглядом, блуждающим по формам молоденьких студенток. За годы обучения она повидала таких предостаточно, и у каждой девушки на потоке уже выработался защитный механизм — опущенные глаза, закрытая поза и молчаливое презрение.       Глубоко и тяжело вздохнув, словно готовясь к испытанию, Одри заняла злополучное место между незнакомыми однокурсниками — вероятно, теми, кто только возобновил обучение. Вдобавок ко всему, от них несло перегаром от вчерашнего веселья и дешевым кофе из кофемашины на втором этаже. Она принялась механически раскладывать принадлежности на полированной поверхности парты, стараясь занять себя хоть чем-то.       Несмотря на утреннее нежелание и тоскливую погоду за окном, в этом сияющем, воздушном одеянии и с волосами, рассыпавшимися по плечам темным водопадом, Одри была похожа на нежного, невинного ангела, сошедшего со страниц старинной фрески. Ажурные рукава-крылья мягко ниспадали с плеч, а белоснежная ткань платья, казалось, светилась изнутри, создавая вокруг едва уловимое сияние. Этот образ был полной противоположностью серому утру и мрачным стенам лекционной аудитории, тут она казалась хрупким, почти сказочным существом, заблудившимся в мире суровых академических реалий, живым напоминанием о чем-то прекрасном и чистом.       Одри открыла новую страницу тетради и, аккуратно положив на разворот ладонь, начала выводить ручкой сегодняшнюю дату и замысловатое название предмета. В этот момент где-то сбоку раздался резкий, оглушительный хлопок захлопывающейся двери. Гулкий звук прокатился по аудитории, и наступила мгновенная, оглушительная тишина. Шепот, смешки, перешептывания — все разом смолкло, будто кто-то выключил звук. Но студентка на первой парте даже головы не подняла. Она сосредоточенно выводила буквы, когда прядь темных волос соскользнула с плеча и мягко упала на щеку, заслоняя обзор. Механическим, до автоматизма отточенным жестом Одри подняла руку, чтобы убрать мешающие волосы. Движение пальцев было удивительно нежным и воздушным: легкое касание, едва уловимый взмах, и шелковистая прядь была заведена за ухо, снова открывая лицо.       Прямо перед ее партой, стремительным и бесшумным шагом пронеслись мужские ботинки из глянцевой, идеально начищенной кожи, темные и безупречные, как вороненая сталь. Они промелькнули в поле зрения на мгновение, но этого хватило, чтобы оценить их дорогой, безупречный вид и властную поступь, не оставлявшую сомнений — в аудиторию вошел не очередной неприятный мужчина средних лет и не замученный аспирант. Любопытство и интерес взяло вверх: пришлось медленно поднять голову, словно повинуясь незримому магнетическому притяжению. И сразу же Одри посмотрела на преподавателя, который уже стоял у кафедры, непринужденно опершись о ее торец. Но что было страннее всего, что его же взгляд был прикован к ней. Не скользил по аудитории, не изучал список, а целенаправленно и уверенно держал ее в фокусе, будто ждал этого момента.       Их взгляды встретились, и в груди что-то странно екнуло, но не от страха, а от неожиданности и внезапного, острого интереса. Одри напрочь забыла о правилах приличия и принялась с нескрываемым любопытством разглядывать его. Лицо мужчины было точеным, с высокими скулами, которые придавали его облику аристократическую строгость. Черты казались неправильными, нос с легкой горбинкой, чуть тяжеловатый подбородок, но вместе они складывались в поразительно гармоничное и запоминающееся целое. Однако больше всего поражали глаза: серые, как пепел после пожара, и бездонные. В них читалась не просто усталость, а какая-то древняя, холодная умудренность, будто за ними скрывались века тайн и секретов. Весь его образ — от безупречно сидящего темного костюма до манеры держаться с легкой, небрежной властностью — кричал о статусе, силе и абсолютном самоконтроле.       Его же выражение лица не изменилось ни на йоту. Оно оставалось бесстрастным, как маска, пока он с аналитической отстраненностью разглядывал ее, сидящую на первой парте. Казалось, мужчина за несколько секунд считывал каждую деталь, от белоснежного ажура ее платья до малейшего движения пышных ресниц. Затем, ровно через три секунды, которые показались Одри вечностью, тот поднял голову, словно утратив весь интерес к студентке на первой парте.       — Профессор Синнер, — голос, низкий и бархатный, без единой нотки приветствия, прокатился по аудитории, заставляя воздух сгуститься. — Преподаватель судебной психиатрии на ваш семестр.       Больше ни слова. Ни улыбки, ни стандартных фраз о программе. Просто констатация факта, звучащая как приговор. Одри завороженно смотрела на него, забыв о тетради, о предстоящем праздновании начала семестра с Рут… Слишком молодой для профессорского звания и той ауры непререкаемого авторитета, что исходила от него. И чертовски притягательный.       В тот же миг, глядя на профессора Синнера и слыша собственное учащенное сердцебиение, студентка поняла: тема для финального проекта найдена.

***

      Тот день отпечатался где-то на подкорке не как простое воспоминание, а как предчувствие. Она еще не знала ни его имени, ни правил его игры, но уже с первой секунды понимала с животной уверенностью: это не очередной преподаватель, который прочитает свой курс и бесследно исчезнет из ее жизни. Это было начало, развилка, где сходились все «что если», и она интуитивно чувствовала — с ним ничего не закончится. Наоборот, все только начнется.       И сейчас, стоя перед комиссией из семи взрослых профессоров, которые оценивали не только содержание ее работы, но и каждый ее вздох, каждый жест и оттенок помады на губах, Одри едва сдержала ироничную улыбку, вспоминая, как зародилась эта тема.       «Это был чистой воды научный интерес… Просто захотелось изучить, как выглядит соблазнительный грех в лице профессора Синнера, когда он смотрит на тебя ледяными глазами и заставляет сердце биться в три раза чаще»       Она прочистила горло, поправила ладонью обтягивающую юбку-карандаш и произнесла ровным, собранным голосом:       — Тема выбрана в результате анализа ключевых пробелов в современных исследованиях власти. Существующие работы фокусируются на открытых проявлениях доминирования, тогда как область неявного, психосексуального влияния в асимметричных отношениях, таких как «педагог-студент» или «терапевт-клиент», остается недостаточно изученной. Меня заинтересовал механизм, при котором авторитет фигуры наделяется скрытым эротическим зарядом, трансформирующимся в инструмент мягкого контроля и добровольного подчинения.       — И в какой сфере вы будете применять эти знания? — профессор Марвин, сидевший в центре, недобро хмыкнул. Его прищуренные глаза скользили по ней так, будто он разглядывал не студентку, а нелепый экспонат в музее курьезов.       — В любой сфере, где существует иерархия, профессор. Понимание этих механизмов позволяет не только диагностировать скрытые манипуляции, но и выстраивать более здоровые профессиональные границы. Например, в корпоративной среде или в тех же образовательных учреждениях.       Профессор Марвин с нескрываемым сарказмом поднял бровь.       — Занятно. И, следуя логике вашего исследования, выходит, что студенты поголовно испытывают нездоровое влечение к своим преподавателям? Или, быть может, вы утверждаете, что любое проявление симпатии в академической среде — это скрытая манипуляция?       «Заткнуть бы твой поганый рот, старый мудак! Невзлюбил меня еще с первого занятия и сейчас докапывается даже на защите, зная, как я волнуюсь и переживаю!» Одри уже открыла рот, чтобы ответить, чувствуя, как гнев и обида закипают внутри, но ее опередил спокойный, мелодичный голос.       — Думаю, этого достаточно, профессор Марвин. Вы и так задали девушке более чем достаточно вопросов, — мягко, но твердо произнесла элегантная женщина с седыми волосами, сидевшая слева от него. — Одри, благодарю вас. Работа действительно получилась очень интересной и весьма смелой для студенческого исследования. Вы можете быть свободны. Результаты защиты и итоговые оценки будут объявлены позже.       Напряжение, сковывавшее студентку все это время, наконец отпустило. Широкая, искренняя улыбка озарила лицо Одри, и она позволила себе глубоко выдохнуть, словно впервые за долгие минуты наполнила легкие воздухом полной грудью. Она с теплотой и безмолвной благодарностью посмотрела на незнакомую женщину из комиссии, чье своевременное вмешательство стало настоящим спасением.       Пробормотав несколько прощальных фраз, девушка наконец выбежала в коридор, глупо хихикая и перекручивая в голове то, какое забавное выражение лица было у старого Марвина, который возмутился тем, что его посмела перебить какая-то женщина. А затем следом пришло четкое осознание — это конец. Конец бессонным ночам, вечным размышлениям о том, как лучше оформить ту или иную главу, с чего начать новый абзац и как лучше простроить исследование, чтобы оно было максимально качественным и информативным. Теперь Одри ждет лишь приятное чувство ожидания скорейшей выдачи долгожданного диплома, которая состоится уже через неделю.       — Мать твою, Одри, почему ты была там так долго?! — вскрикнула подлетевшая Рут, с трудом удерживая стопку бумаг и свою работу в твердом синем переплете с золотым тиснением.       — Этот сранный Марвин вечно портит мне жизнь! — покачала головой Одри, стараясь говорить шепотом, чтобы не мешать рядом стоящим паникующим студентам, что судорожно повторяют текст своего выступления. — Старому деду уже пора на покой, вязать носки, а не сидеть в комиссии на защите и каждые две минуты громко кашлять и сморкаться, потому что его одолела очередная простуда!       — Он завалил тебя?!       — Черта с два! Я защитилась!       Рут довольно вскрикнула и этот писк разнесся эхом по всему коридору. Она с размаху бросилась обнимать подругу, напрочь игнорируя их заметную разницу в росте. Встав на цыпочки, девушка обвила руками шею Одри и притянула ее к себе так сильно, что та чуть не потеряла равновесие. В порыве чувств Рут нечаянно стукнула Одри по затылку углом своей работы.       — Поздравляю, дорогая! Я так рада!       — Спасибо, конечно, но убивать меня за успешную защиту было не обязательно, — Одри замотала головой, потирая ушибленное место, но смех так и не покидал ее губ.       Рут наконец отстранилась и начала нервно махать работой рядом со своим лицом, стараясь успокоить и свои нервы, и свои эмоции.       — Все, теперь иди отсюда и не мозоль мне глаза, — наигранно произнесла девушка своим тоненьким голоском. — Мне еще нужно выучить всю вторую часть…       — Ты справишься, твой длинный язык всегда тебе помогает, — рассмеялась Одри, потрепав подругу за плечо. Она же ничего не ответила, лишь закатила глаза, но потом тоже разразилась громким смехом. — Отпишись, как закончишь!       Послав друг-другу воздушные поцелуи, Одри оставила Рут и бросилась вниз по лестнице. Узкая юбка-карандаш отчаянно сковывала движения, и ей пришлось на ходу, не сбавляя темпа, оттягивать подол, освобождая шаг, а каблуки отбивали лихорадочную, счастливую дробь по бетонным ступеням. До безумия захотелось выпить кофе с какой-нибудь вредной булочкой, потому что с утра в рот ничего не лезло от волнения, а сейчас, после долгожданного расслабления, можно было себя немного порадовать.       Кафетерий был совершенно пуст, залитый спокойным послеобеденным светом. Вдали, у самого большого окна, скрытая от посторонних, сидела одинокая фигура, погруженная в экран своего планшета. Темные волосы, безупречный срез пиджака, осанка, в которой читалась привычная власть даже в расслабленной позе — не узнать человека было невозможно. Широкая, почти беззвучная улыбка озарила девичье румяное лицо в который раз за последние несколько минут. Вся приятная усталость испарились, уступив место окрыляющей, головокружительной уверенности. Теперь она бежала к нему, а не за кофе.       Не сбавляя шага, Одри прошла мимо его стула и, со скрипом отодвинув соседний, бесцеремонно опустилась на него. Сконцентрированный, нахмуренный профессор Синнер повернулся, но вместо привычной холодной маски студентка увидела, как его брови медленно поползли вверх, а напряженные уголки губ смягчились. Низкий, бархатный голос прозвучал тихо, без единой нотки приветствия или упрека, но с едва уловимой теплотой, которую могла уловить только она:       — Ну что? Как твои дела?       — Я без пяти минут дипломированный психиатр, — гордо вскинула голову брюнетка, триумфально выпрямившись.       — Поздравляю, коллега, — ответил Малек, легко улыбаясь.       Его рука скользнула на ее талию и резко притянула к себе так близко, что она почувствовала сквозь тонкую ткань пиджака все мышцы крепкого торса. Поцелуй был быстрым, но жадным, не украденной секундой, а полноценным заявлением. Он поздравлял ее своей тактильностью, языком, который уже исследовал ее рот с уверенностью человека, знающего каждую линию, каждый изгиб.       Одри слегка вскрикнула ему в губы. Ладони инстинктивно уперлись в его грудь, и она начала лихорадочно оглядываться через плечо, пытаясь охватить взглядом весь пустой, но внезапно кажущийся таким публичным, кафетерий.       — Ты что делаешь? — прошипела она чуть слышно. — Нас увидят!       Малек не отпустил ее. Вместо этого он лишь лениво откинулся на спинку стула, оставив руку на талии твердым и властным напоминанием о своем присутствии.       — Кто нас может увидеть в пустом кафетерии? Поварихи? — он провел большим пальцем по ее боку, заставляя вздрогнуть. — И какая теперь, собственно, разница? Меня почти уволили, а твой диплом уже сдан. Мы двое взрослых людей, отмечающих успешное завершение учебного года. Вполне невинное объяснение, не находишь?       Фраза о его скором увольнении повисла в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Он произнес это с будничной беспечностью, словно сообщал о прогнозе дождя, а не о том, что вскоре разорвет их общий мир на части. Показная легкость ранила больнее, чем сама новость. Для Одри те дни превратились в затяжной кошмар наяву, мысль о его отъезде въелась в сознание, как навязчивая мелодия, заглушая все остальное. Она парализовала, лишала сна и аппетита, крала концентрацию, так необходимую для подготовки к защите. Были моменты, когда ей казалось, что тревога и отчаяние вот-вот разорвут изнутри, сведя с ума.       И именно тогда он оказывался рядом. Малек, обычно скрытный и отстраненный, стал ее личной тихой гаванью. Он не давал пустых обещаний и не говорил примитивными фразами, вместо этого он просто был. Сидел в ее комнате, пока девушка, сбивчивая и нервная, репетировала речь, пытался развеселить и хоть как-то скрасить хмурые дни. Его присутствие становилось якорем, не дававшим ей уплыть в пучину паники, и эта стойкость стала для нее опорой, о которую она могла опереться, когда собственные силы были на исходе.       — Хилл уже подписал заявление? — тихо и осторожно спросила Одри. Улыбка с лица пропала, заменившись тихой печалью, но чтобы не выдавать своего настроения, она посмотрела вниз и начала разглаживать черную рубашку мужчины       — С большим трудом и громким скандалом, — спокойно ответил Малек, наблюдая за тем, как девушка старается скрыть свои эмоции.       — В университете настолько большая проблема с кадрами?       — Мало кто хочет горбиться тут за такие копейки, которые с трудом закроют аренду даже самой дырявой квартиры на окраине, — он пожал плечами, и этот жест был поразительно безразличным, будто он говорил о чем-то постороннем. — Энтузиазм — плохая валюта для оплаты счетов.       Малек пристально смотрел на ее опечаленное лицо, на тонкие морщинки у глаз, выдавшие истинные переживания. Он недовольно сморщился, словно эта тень печали на ее лице была личным оскорблением и осторожно, одним пальцем, приподнял ее подбородок, заставив встретиться с его взглядом.       — Хватит, ты уже все разгладила. Лучше посмотри на меня.       Одри нехотя взглянула на него, прикусив внутреннюю часть щеки.       — Сегодня вечером отпразднуем? — предложил мужчина, и в его тоне снова появились знакомые нотки легкой дерзости.       — У тебя? — ее губы наконец дрогнули в почти неуловимой улыбке.       — Нет, придумал кое-что поинтереснее.

***

      Лондонская ночь раскинула над ними бархатный полог, прошитый мерцающими нитями уличных фонарей и неоновых вывесок. Черный автомобиль Малека был не просто машиной, а стремительной тенью, скользящей по мокрому асфальту пустынной трассы, его двигатель издавал низкий, почти животный рык, сливавшийся с биением их сердец. Все окна были опущены до упора, и в салон, наполненный ароматом кожи и дорогого парфюма, врывался прохладный ветер. Он был напоен запахами ночного города, речной сыростью, далеким дымом и едва уловимым дыханием свободы.       Одри откинулась на пассажирском кресле, подставив лицо этому ветру. Темные волосы развевались позади нее, словно живое, шелковистое знамя, а тонкие бретельки черного платья едва держались на залитых мягким светом фонарей плечах. Щеки пылали румянцем — от вина, от скорости, от близости мужчины. В расслабленной руке, свешенной за борт окна, изящно покачивалась почти пустая бутылка белого вина, капли конденсата скатывались по стеклу.       Из динамиков лилась любимая песня. Звук был выверен до совершенства, не тихий фон, но и не оглушительный грохот. Мелодия, томная и чувственная, наполняла пространство между ними, обволакивая каждое движение томной, почти осязаемой аурой. Ветер свистел в ушах, срывая с губ смех, который рвался наружу без всякой причины. В этом стремительном полете по ночному городу, с вином в крови и музыкой в ушах, на Одри нахлынуло осознание, такое острое и яркое, что перехватило дыхание. Она полностью свободна. От пар с восьми утра, от сонных лекций в душных аудиториях, от бесконечных конспектов и унизительных речей профессора Марвина. Позади остался весь этот бесконечный марафон учебы, и теперь перед ней расстилалась чистая, нетронутая гладь взрослой жизни — серьезная работа, карьерный рост, самостоятельные решения.       Мысль о том, что университет, этот оплот правил и условностей, подарил ей именно профессора Синнера, вспыхнула в сознании ослепительной искрой иронии и счастья. Это была одна из немногих ценных вещей, которую она вынесла из тех стен. От этой переполняющей радости она резко потянулась к магнитоле, убавив громкость до тихого, фонового шепота и, теряя равновесие от скорости и вина, смазано, по-кошачьи нежно поцеловала Малека в щеку, чувствуя под губами легкую щетину. Откинувшись на сиденье и запрокинув голову, она повернулась к нему.       — Ты помнишь, что ты подумал про меня, когда впервые увидел? На той лекции?       — Что ты невинное светлое создание в милом платьишке. Тебе не хватало разве что нимба, — хмыкнул Малек. — И что ты, очевидно, примерная ученица, раз села прям перед моим носом.       — И все? — Одри выгнула одну бровь. — Никаких предчувствий, мыслей, что я слишком сексуальна для этого замызганного места?       Тихий, вкрадчивый смех прокатился по салону. Малек по-собственнически положил ладонь на ее колено, теплое прикосновение сквозь тонкую ткань платья говоря само за себя. Не переставая наблюдать за дорогой, он надавил на газ еще сильнее, и машина рванула вперед, словно вторя его настроению.       — О, моя драгоценная, мыслей было много, — признался он, его голос приглушался ревом мотора. — Но все они были куда менее поэтичны.       Одри прикусила нижнюю губу и отпила немного вина из бутылки, пристально глядя на тонкий профиль Малека.       — Лично мне сразу захотелось, чтобы ты взял меня прям там.       — Не сомневаюсь, все было написано на твоем лице.       — Что?! — она фыркнула, ударив его по плечу тыльной стороной ладони.       — Что? — мужчина бегло взглянул на нее, полный торжествующей усмешки. — Ты всегда была открытой книгой, Одри. И то, почему ты внезапно начала пропускать мои пары почти сразу же, было тоже весьма очевидно.       Одри резко выпрямилась на сиденье, глаза округлились до размера блюдец.       — Ты издеваешься?! — девушка слишком громко вскрикнула. — Ты все знал? С самого начала?       — А ты правда думала, что твои томные взгляды и тактическое отступление выглядело как невинная студенческая робость?       Девушка громко фыркнула, с таким драматизмом, будто играла в шекспировской трагедии. Она залпом отпила остатки вина, с таким видом, словно это было не дорогое белое вино, а универсальное лекарство от мужского высокомерия. Бутылка с глухим стуком заняла свое место в подстаканнике.       — Все, хватит, сменили тему, — нахмурилась Одри, отворачиваясь к окну. — Лучше скажи куда мы едем.       — Мы почти на месте, потерпи, — ответил Малек, и его рука вдруг легла поверх ее сцепленных пальцев.       Девушка замерла, почувствовав, как дыхание застряло в горле. Теплые пальцы бесцеремонно разжали ее защитную позу и переплелись с ее пальцами. Плотно, уверенно, будто так и должно было быть. И это было впервые.       Она не могла перестать смотреть на их сплетенные руки. Как ее хрупкая рука выглядела на фоне его сильной ладони, как каждое прикосновение говорило о чем-то большем, чем все их бесконечные споры и легкие перепалки. Затем Малек медленно поднес их соединенные ладони к своим губам и Одри завороженно начала наблюдать за тем, как его губы, теплые и мягкие, коснулись ее костяшек. Это походило на нечто интимное, что не нуждалось ни в каких объяснениях. В салоне, наполненном ревом мотора и ветром, этот беззвучный жест прозвучал громче любого признания. И Одри поняла: все их словесные баталии были всего лишь шумом, а это была тихая, неоспоримая правда.       Машина плавно остановилась на незнакомой возвышенности. Когда они вышли, перед ними открылась панорама, от которой моментально перехватило дыхание. С этой обзорной площадки, абсолютно безлюдной в ночном безмолвии, весь город раскинулся как на ладони — сияющий, величественный и бесконечно прекрасный. Прямо перед ними, в обрамлении темной ленты Темзы, сияло огненное колесо обозрения, чуть правее, в гордой позе высился Биг-Бен, его циферблат светился мягким золотым свечением. А вдалеке, перекинувшись через реку ажурными пролетами, мерцал огнями Тауэрский мост. Это было похоже на ожившую открытку, но в тысячу раз более волшебную.       — Ого… — прошептала Одри, — Я даже не знала, что здесь есть такое место.       Ее взгляд скользнул по краю площадки и остановился на изящном силуэте некоторого предмета, четко вырисовывавшемся на фоне городских огней. Сбоку, словно специально для них, был установлен современный телескоп с плавными обтекаемыми линиями, его матовая поверхность отражала далекие огни. Одри слегка нахмурилась, а потом медленно обернулась. Обнаружила, что Малек уже стоит прямо за ней: его руки мягко, но уверенно обвили ее талию, прижимая к себе.       — Я подумал, тебе должно понравиться, — он внимательно наблюдал за ее реакцией и тем как округляется ее личико. — Смотреть на звезды, когда весь Лондон лежит у твоих ног… Довольно неплохая смена декораций после чердака в детском доме, не находишь?       Одри то и дело смотрела на современный телескоп, на сияющую панораму Лондона, а затем — на лицо Малека. Этот треугольник: подарок, город и он казался нереальным. и пока девушка изумленно разглядывала все дары, Малека же не интересовало ничего из этого. Его внимание целиком принадлежало ей: он изучал ее лицо, как карту неизведанной земли, следил за тем, как в широких зрачках зажигаются и гаснут отражения городских огней, словно это были самые яркие звезды на его небосводе. Весь этот город, все это великолепие было для него лишь фоном, декорацией к главному чуду — к ней.       — Я бы сказала отличная, — улыбнулась Одри.       Прежде чем он успел что-то ответить, она встала на цыпочки и ладонями мягко сжала его щеки, заставив умолкнуть. Ее поцелуй был стремительным, смазанным от волнения, но в нем читалась вся благодарность, которую она не могла выразить словами. Отстранившись, девушка на мгновение задержала на нем взгляд, сияющий чем-то глубоким и хрупким. Затем, словно боясь расплескать это чувство, аккуратно повернулась и подошла к телескопу.       Он был уже настроен: совершенно четко, как на ладони, в окуляре виднелся не просто участок неба, а любимое созвездие — Орион. Он сиял в линзе ярко и отчетливо, будто Малек вручил не просто инструмент, а кусочек ее собственного неба, специально пойманный и подаренный ей.       — Малек, иди сюда! — голос прозвучал одновременно взволнованно и нежно, словно она боялась спугнуть магию момента и одним движением поманила его за собой. — Посмотри, тут Орион… Он идеально виден.       Одри отступила на шаг, уступая ему место, как бы приглашая разделить с ней это чудо. Мужчина лениво подошел ближе, наклонился к окуляру, заглянул на пару секунд и выпрямился с характерной усмешкой.       — Одри, признаться честно, я ничего в этом не смыслю, — развел он руками с преувеличенной беспомощностью. — Для меня это просто красивые точки на небе.       — Я впервые увидела Орион, когда мне было лет шесть. Мы с соседкой по комнате прокрались ночью на пожарную лестницу. Я помню, как было холодно, а у нас на двоих один старый свитер такого мерзкого оранжевого цвета…       Она снова прильнула к стеклу, как будто вглядываясь в само прошлое.       — Сара тогда сказала, что это не просто звезды, а небесный воин, который охраняет всех потерянных детей. — Одри тихо рассмеялась. — Мы даже придумали ему историю, что он ищет свою пропавшую звезду. Так глупо, но тогда эта сказка действительно помогала нам засыпать. Мы думали, если достаточно сильно верить, когда-то он найдет и наши семьи, где-то там, на небесах.       Малек слушал ее, не перебивая, насмешливое выражение постепенно смягчалось. Когда Одри закончила, он провел рукой по ее волосам.       — Не печалься, Одри. Судя по тому, какой ты выросла, твой небесный воин отлично справлялся со своей работой. Хотя, должен признаться, теперь он может уйти на заслуженный отдых. Его смену я уже взял на себя.       Она посмотрела на мужчину: губы тронула трепетная, почти невесомая улыбка, в которой читалась вся глубина переполнявших чувств. Эти слова значили больше, чем все признания в любви на свете, которые были так неуместны сейчас. Когда он говорил, что возьмет на себя ее защиту, та всегда верила, и в этой вере рождалась новая, незнакомая сила — уверенность, что именно с Малеком Одри сможет все.       Ей до боли захотелось раствориться в нем полностью и без остатка. Отдать ему все свои страхи, все воспоминания о холодных ночах на пожарной лестнице, всю ту одинокую девочку, что когда-то искала утешения в холодных звездах. Лишь бы всегда чувствовать это — его крепкие руки, его уверенность, его готовность стать ее щитом. Одри прижалась к нему и прошептала прямо в ткань пиджака:       — Я ценю все, что ты делаешь для меня, Малек.       Время текло странно — то стремительно, то замирая вовсе. Одри, словно ребенок в сказочном магазине, перебегала от телескопа к краю площадки и обратно, то и дело восклицая: «Смотри, даже похоже на Кассиопею!», «А вот это напоминает Лебедя!». Она фотографировала на телефон и звезды, и их отражение в стеклянных стенах небоскребов, пытаясь поймать невозможное: соединение неба и города. Малек же сначала лишь снисходительно наблюдал за ее восторгом, но постепенно заразительный энтузиазм взял верх. После десятого ликбеза о происхождении Большой Медведицы он с театральным вздохом сдался и прильнул к окуляру.       Одри не упустила момент и сняла на видео, как он, нахмурившись, вглядывается в небо, ворча что-то про «размытые точки». Этот Малек — сосредоточенный и слегка комичный — был ее маленькой тайной, живым памятником этого момента, который она будет вспоминать каждый раз, когда уже через неделю будет просыпаться совершенно одна, а соседнее место в постели будет пустовать.       Между астрономическими экскурсиями они говорили. Говорили обо всем. Одри рассказывала о других детских проказах в приюте и о том, как издевалась над взрослыми мальчишками, а Малек, неожиданно, о своей провальной защите диплома в университете, будучи еще совсем молодым. Они смеялись, спорили о ничтожных вещах, их пальцы то и дело сплетались, а губы находили друг друга в теплых, нежных поцелуях, прерывающих истории.       Они были так поглощены друг другом и своим частным миром, что не заметили, как контуры небоскребов начали проступать четче, а синева ночи на востоке стала разбавляться персиковыми и лиловыми оттенками. Только когда далекий гул города стал нарастать, а звезды одна за другой начали гаснуть, они осознали, что провели здесь всю ночь. И вместо усталости их переполняла лишь легкая, счастливая истома и тихая грусть от того, что эта волшебная, такая необычная для них двоих ночь подошла к концу.       Малек с некоторым трудом ухитрился втиснуть новый телескоп в багажник, так, что крышка захлопнулась с характерным щелчком, будто нехотя соглашаясь на такую бесцеремонность. Дорога до его дома промелькнула в приятном оцепенении. Одри, пригревшись в кресле, смотрела на пустеющие утренние улицы и чувствовала, как ее накрывает сладкая нега после ночи, полной смеха, звезд и откровений. Когда автомобиль плавно съехал в подземную парковку его дома и он погрузился в прохладный, кондиционированный полумрак, наступившая тишина показалась оглушительной. Воздух пах бетоном, пока Малек заглушил двигатель, и в салоне остался гореть только тусклый свет приборной панели, выхватывая из мрака их одухотворенные лица.       — Ты будешь приезжать в Лондон? Хотя-бы на праздники или на несколько дней… На выходные, например?..       Одри резко замолчала, не понимая, для чего вообще был задан этот вопрос. Малек медленно повернулся к ней, но не ответил сразу, давая словам проникнуть глубже.       — Я буду стараться.       Затем его рука потянулась к ней: пальцы коснулись щеки, скользнули к виску, нежно запутались в темных волосах. Это движение было бесконечно ласковым и хрупким, но в нем читалась такая железная уверенность, что все сомнения мгновенно показались лишними. И все, чего она так боялась — его возможный отъезд, пустота, которая могла последовать за этой ночью, внезапно переплавилось в стремительную, отчаянную решимость. Девичьи руки вцепились в плечи дорогого пиджака, сминая безупречную ткань и с силой притягивая его к себе. Не для нежного поцелуя, а для дикого, жадного, в котором смешались страх, желание и горьковатая радость от того, что пока что он здесь, реальный, в ее объятиях и этим нужно насладиться сполна.       — Раз у нас осталось так мало времени, — прошептала она, отрываясь от его губ всего на сантиметр, ее голос был хриплым и прерывистым, — Я хочу провести его продуктивно.       Пальцы, скользнув с его плеч, с намеком устремились вниз, к пряжке его ремня.       — Прямо тут? — усмехнулся Малек прямо в ее губы.       — И прямо здесь.       Дерзкое заявление повисло в воздухе, но Малек не стал его оспаривать, не стал говорить о чем-то по типу «сейчас не время и место», ведь в следующий раз оно могло уже и не найтись. Вместо этого он сам накрыл ее губы своими в глубоком, влажном поцелуе, полном обещаний и стремительного желания. Его язык исследовал ее, требуя ответной реакции, и она с готовностью отдалась этому пьянящему ощущению. Разрывая поцелуй, он на мгновение отстранился, его глаза сверкали в полумраке парковки, где их точно никто не мог найти в пять утра. Легкий, но властный шлепок по ягодицам заставил ее вздрогнуть, но не от боли, а от внезапности и скрытого в этом жесте одобрения. Затем он коротко кивнул в сторону просторного заднего сиденья, и Одри моментально считала этот жест, молнией перебравшись назад.       Малек усадил ее к себе на колени, и шелк платья тут же съехал вверх, обнажив кожу. Ладони, прохладные и твердые, плотно обхватили ее разгоряченные бедра, и контраст температур заставил выдохнуть коротко и прерывисто. Его губы и язык также не знали покоя: скользили по хрупким ключицам, оставляя влажный след на шее, поднимались к мочке уха, заставляя трепетать, и, наконец, снова нашли ее губы в глубоком, безраздельном поцелуе. Одри не могла усидеть на месте, ягодицы сами начали двигаться в нетерпеливом, инстинктивном ритме, ощущая через ткань брюк нарастающее напряжение его тела. Все ее существо было охвачено одним лишь жгучим желанием, и она с наслаждением тонула в этом сладком безумии.       «У нас осталось так мало времени… Единственное, чего я хочу, так это запереться с ним в квартире на всю оставшуюся неделю и не выпускать его из своих объятий, впечатать в себя все его тело, запомнить каждую мышцу на спине, на груди…»       Пальцы лихорадочно расстегивали пуговицы его рубашки, и в этот момент Одри впилась губами в его шею в ответ, обводя языком каждый сантиметр, чувствуя, как его пульс учащенно бьется. В это время его рука скользнула за ее спину, легким, но уверенным движением он стянул бретельку, а затем и все платье до талии. Тонкая ткань беспомощно сползла вниз, обнажив грудь, и повисла на бедрах темным поясом.       Прохладная кожа подушечек коснулась набухшего клитора. Влажность, жар, пульсация — все было безжалостно обнажено. Точное давление заставило девушку выгнуться в немой мольбе, чувствуя развратные, кружащие движения, сводящие с ума. Вскрик застрял в горле, превратившись в хриплый стон. Пальцы впились в обнаженную мужскую грудь, цепляясь за мышцы, как за единственную опору в нарастающем вихре. Голова запрокинулась, шея напряглась, сдаваясь нарастающему напряжению, что копилось глубоко внизу живота.       Однако нетерпение стало сильнее всяких ласк и прелюдий. Одри резко отстранилась, срывая с него ремень и расстегивая брюки: напряженный член выпрямился, упруго ударившись о ее бедро. Левой рукой девушка грубо оттянула в сторону тонкое кружево белья, правой — направила его внутрь себя. Мгновение мучительной нерешительности и она медленно, но до конца опустилась на него.       Она начала двигаться медленно, нарочито плавно, подчеркивая каждый сантиметр глубины. На его лице не было привычной хищной жажды, а в ее глазах — потерянного отчаяния. Это было не бегство от мыслей в животной страсти, в девушке даже не было желания, чтобы он как можно сильнее дал прочувствовать всю его страсть и остервенело двигался, а было лишь странное, возвышенное единение.       И тогда Одри потянулась к нему: поцелуй был не жадным захватом, а медленным, точным соединением, спокойным и безмерно глубоким. В нем не было ни капли привычной борьбы за доминирование, только безоговорочное доверие и взаимное признание. Непривычная, хрупкая нежность возбуждала сильнее любого животного соития. Сильнее, чем громкие стоны, переходящие в вскрики, чем шлепки, оставлявшие следы, чем яростные толчки, стиравшие мысли. Потому что сейчас, в этой тишине, под аккомпанемент сдавленных вздохов и ритмичного поскрипывания сидений, они говорили друг другу то, что никогда не произносили вслух: «Ты мне дорога и я ни за что не оставлю тебя. Никогда». «Я верю тебе, Малек».