Патологическое влечение

      Закон подлости, он же закон Мерфи, неумолимый и циничный, гласит: если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет не так. И Вселенная, казалось, взяла этот принцип за прямое руководство к действию в отношении Одри. Только что она думала, что главная угроза миновала, Брэм был «улажен», его молчание куплено ценой, которую она боялась оценить. Казалось, можно было выдохнуть, но нет. Судьба, словно злобный кукловод, дернула за другую, куда более тонкую и прочную ниточку.       Теперь проблема была на порядок страшнее. Это была уже не угроза разоблачения от влюбленного студента, чью наивную привязанность она невольно растоптала, нет. Теперь это касалось только их двоих, ее и Малека. В пространстве между ними, которое она начала считать своим, безопасным и понятным, появился призрак с женским именем, и это не было совершенно незнакомым.       Одри заставила себя дышать глубже, отгоняя накатившую панику. Там, в коридоре, она позволила эмоциям взять верх — дрожащие руки, срывающийся голос, и все это на глазах у Селены, которая наверняка сейчас торжествует от совершенного. Идти на пару в таком состоянии было немыслимо: сдавленным голосом пробормотав преподавателю что-то о внезапном недомогании, она практически бегом покинула университет и укрылась в своей квартире, где можно было, наконец, разобрать все по полочкам.       Она присела на пол, обхватив колени, и заставила свой разум работать, отбросив истерику. Да, девушка видела тот звонок. Один-единственный раз, когда они только-только начали сближаться, но потом… потом они с Малеком проводили вместе почти все свободное время — вечера, ночи, выходные. Если бы эта Каролин была его женой или серьезной девушкой, разве ее звонки не раздавались бы постоянно? Она бы так или иначе хоть раз да столкнулась с более явными уликами, повторяющимися звонками, сообщениями… Или, может, все было куда прозаичнее и в то же время циничнее? Эта Каролин была «временной пассией», женщиной, скрашивавшей его свободное время до того, как в его жизни появилась Одри. А когда их мимолетная интрижка переросла в нечто более интенсивное и захватывающее, он просто оборвал старую связь…       Да и стоило обратить внимание на поведение профессора. Разве стал бы мужчина, у которого есть кто-то, так открыто демонстрировать свою привязанность к другой? Водить ее в дорогие рестораны, появляться с ней на людях, представлять своим знакомым, смотреть на нее тем взглядом, который, как казалось, принадлежал только ей? Это было бы не просто рискованно — это было бы безумием. А Малек безумцем и глупцом явно не был, напротив, такой как он вряд ли бы допускал подобное.       Мысли выстраивались в более-менее стройную, успокаивающую цепочку, которая даже заставляла не бегать в истерике и кричать, а заниматься своими делами и жить как обычно, без каши в голове. Возможно, это просто какая-то старая история: бывшая, коллега, с которой есть нерешенные рабочие вопросы. Что-то, что он счел незначительным и не стоящим обсуждения. Он ведь уважает Одри, ценит и… испытывает какие-то чувства?       Но тогда новый, колющий вопрос вонзался в сознание: «А почему он все-таки скрыл это? И, что гораздо важнее, откуда Селена знает о Каролин то, чего не знаю я». Но это было не просто «откуда она знает». Это было: «почему именно она?». Та, что всегда наблюдала за ними с ядовитым интересом, та, что, по ее же словам, подслушала их разговор совершенно случайно. Словно паук, плетущий паутину в самом темном углу, она не просто узнала, а добыла эту информацию, выследила, как охотник. И теперь вкладывала ее в руки Одри с таким видом, словно вручала заведомо зараженный подарок.       «Я не могу отрицать варианта, что Селена делает это специально. Она ведь так отчаянно хотела привлечь внимание Малека, бегала за ним, а получила лишь холодное равнодушие. Теперь видит, что его выбор пал на меня, и это ранит ее гордость, разжигая внутри сильную злобу… Возможно, она и пустила слух об их мнимой связи, пытаясь хоть как-то привязать его к себе в чужих глазах, а когда это не сработало, она решила разрушить то, что имею я! Не достался ей — не достанется никому…»       Выйти на откровенный разговор с Малеком не получалось — словно сама судьба вставляла палки в колеса. Его график внезапно заполнился до отказа, и их общение съежилось до коротких, но емких сообщений перед сном и недолгих телефонных звонков. В этих разговорах он нарочито растравливал ее, смакуя подробности того, что собирался с ней вытворять при встрече. Его низкий голос, шепчущий на ухо откровенные, отточенные фразы, одновременно сводил с ума и заставлял чувствовать себя одинокой, ведь за этим сладким ядом скрывалась дистанция, которую она не могла преодолеть.       И вот, в один из таких тихих, одиноких вечеров, после очередного поджигающего, но по сути пустого диалога, память предательски вытащила из глубин другое воспоминание: то самое, двухнедельной давности, когда Малек внезапно и резко отстранился. Тогда профессор отбрехался туманной фразой о «некоторых делах, требующих полного погружения и выбивающих из колеи», а сейчас, в контексте новых тревог, это старое оправдание вдруг обрело зловещий вес и идеально наложилось на текущую ситуацию. Тогда Одри приняла его слова за чистую монету, а теперь? Теперь эта же отговорка звучала как эхо, как уклончивая формулировка, за которой могло скрываться что угодно. Или кто угодно.       Спустя несколько дней терпение лопнуло. Сквозь сладкий дурман влюбленности и упрямое желание верить в идеальную картину их отношений все громче пробивался трезвый, колющий голос. Одри до смерти не хотелось превращаться в ту самую истеричную девчонку, что закатывает сцены, с криками швыряется чем попало и требует ответов с пеной у рта. Такой сценарий вызывал у нее почти физическое отвращение, поэтому хотелось вести себя немного сдержаннее.       Определенно, повод для серьезного разговора был, весьма веский и пугающий. Но его заслоняла целая стена аргументов в его защиту, которые она сама же и выстроила. Каждое ласковое слово, каждый взгляд, полный обещаний, каждый намек на исключительность их связи — все это она бережно складывала в копилку оправданий, что уже дополнилась до отказа. И девушка, все еще окрыленная чувствами и ослепленная ими же, с отчаянным упрямством продолжала искать способы обелить Малека в собственных глазах. И, чтобы больше не играть в эту опасную игру и не продолжать мучать себя разными догадками, Одри решительно схватилась за телефон и отправила несколько сообщений:       16:55, Одри: Ты на работе? Хочу увидеться       16:55, Одри: Можно я приеду?       Экран замигал почти мгновенно, его ответ был краток, но дышал привычной уверенностью:       16:56, Малек: Я дома, вызову тебе такси       Спустя сорок минут она уже стояла у его двери, застыв в нерешительности. Палец замер в сантиметре от звонка, словно боясь нарушить хрупкую тишину, что отделяла ее от страшнейших ответов. Одри, как всегда, тщательно подготовилась к этой встрече: темные волосы были уложены в идеально гладкие пряди, светло-коричневый костюм сидел безупречно, подчеркивая линию талии, а легкий, едва уловимый аромат ванильных духов вился невидимым шлейфом. Все в ее внешнем виде кричало о собранности и контроле, но внутри царил полный хаос.       Она глубоко вздохнула, закрыв глаза на мгновение. Больше никаких планов, никаких сценариев, сегодня она доверится воле судьбы и его реакции. Пусть все идет так, как должно идти, будь что будет. И с этой мыслью, выдохнув последние сомнения, она нажала на кнопку звонка.       Мужчина распахнул дверь практически мгновенно, будто ждал по другую сторону. Он не сделал ни шага вперед, оставаясь в рамке проема, и его взгляд, тяжелый и внимательный, скользнул по ней с ног до головы, словно оценивая каждую деталь.       — Великолепно, — на выдохе вырвалось у него, и в этом одном слове звучало неподдельное восхищение.       Прежде чем девушка успела что-то сказать, его рука легла на ее талию, властно притягивая к себе. Его губы коснулись ее губ в коротком, но ощутимом поцелуе, больше похожем на стремительную, уверенную пометку «мое». Одри, слегка отстранившись ровно настолько, чтобы встретиться с его глазами, с игривой ухмылкой прошептала:       — Неужели в твоем безумном графике нашлась щелочка для меня? Я начинаю чувствовать себя привилегированной особой.       — Так и есть, — мужские губы тронула уклончивая ухмылка. Пальцы расстегнули пуговицы ее пиджака, медленно стянули ткань с плеч, оставив лишь в одном тонком топе.       Они вошли в гостиную, и Одри, с напускной небрежностью, опустилась на диван, устроившись поудобнее. Та уставилась на спину Малека, который, облаченный в мягкую футболку, непринужденно управлялся с кофемашиной на кухне. Пока он доставал чашки, ее глаза задумчиво скользили по комнате, выискивая хоть какую-то зацепку: случайно оставленную женскую вещь, незнакомый аромат в воздухе, любой намек, способный пролить свет на темную историю с Каролин.       Но пространство вокруг было безжалостно мужским. Идеальный, почти стерильный порядок, которого не было даже в ее собственной квартире. Ничего лишнего, ничего чужого, лишь его вещи, книги, рамки с фотографиями. Эта безупречность была одновременно успокаивающей и тревожной и она начала мысленно репетировать вопросы, перебирая варианты, как подойти к этому деликатному разговору, чтобы выжать максимум информации.       Внезапно Малек обернулся, держа в руках две дымящиеся чашки.       — Одри? — голос мягко вернул ее к реальности. — Ты меня слышишь?       Девушка вздрогнула и поспешно кивнула, принимая из его рук чашку с дымящимся кофе. Пальцы слегка дрожали, касаясь теплого фарфора. Она сделала поспешный глоток, почти не ощущая обжигающей температуры, и поставила чашку на стол.       — Просто задумалась, — выдавила она, проводя ладонью по колену, будто разглаживая несуществующие складки.       Малек уверенно опустился рядом с ней, внимательно смотря на студентку.       — О чем?       Одри пожала плечами, стараясь придать своему голосу легкую, беззаботную нотку.       — О дипломе, о выпускном… Осталось не так уж много времени, вот и волнуюсь. И не совсем понимаю, что будет дальше.       Она увидела, как его плечи на мгновение съежились, словно под невидимой тяжестью. Взгляд, до этого теплый и расслабленный, внезапно потяжелел, став пронзительным и сконцентрированным. Мужчина тяжело, почти неслышно выдохнул, и этот звук показался таким неестественным в уютной атмосфере гостиной.       — Дальше? Работа. До конца жизни или, если повезет, до пенсии. Повышение квалификации, командировки, возможно, еще одно образование.       — Звучит ужасно, — Одри откинулась на спинку дивана, смотря куда-то в потолок. — Хочу примерно как у тебя. Свобода, власть, офис в центре города… Возможность делать то, что нравится, а не то, что заставляют.       Одри так и не заметила, как его пальцы резко сжали угол диванчика, но почувствовала, как воздух в комнате стал гуще. Малек неторопливо повернулся к ней и приблизился, дыхание опалило тонкую шею.       — Не стоит. Лучше, чтобы у тебя был свой уникальный опыт. Твой путь будет отличаться от моего.       Преодолев несколько сантиметров расстояния, его губы обрушились на ее шею с внезапной яростью, словно он хотел стереть саму память об этом странном разговоре. Зубы сжимали нежную кожу, вызывая смесь боли и наслаждения, а затем Малек с жадностью всасывал ее, оставляя на память багровые розы пятен. Влажное тепло языка заставляло вздрагивать, смягчая жженые раны, но лишь разжигая огонь еще сильнее. В то же время властная ладонь тяжелой волной легла на ее бедро, пальцы впились в упругую плоть сквозь тонкую ткань брюк. Медленным, неумолимым движением рука поползла вверх, слегка сжимая внутреннюю часть.       — Малек… — в тонком девичьем голосе смешались протест и непроизвольная мольба, но тело все же предательски выгнулось навстречу, а голова сама откинулась, подставляя шею для новых поцелуев. — Что ты… что ты делаешь?       — То, что заставит тебя дрожать в экстазе, как обычно, — проговорил мужчина, не отрываясь от ласк.       В этот момент все решительные намерения, вся собранность, с которой она пришла, начали таять, как лед под палящим солнцем. Внутренний голос, требовавший срочных ответов, потонул в нарастающем гуле желания. Было так трудно, почти невозможно, устоять перед этим напором, перед этой всепоглощающей страстью, что сметала все преграды, все вопросы, оставляя лишь животную потребность подчиниться и раствориться в нем. Она пришла за правдой, но сейчас тело и душа предательски жаждали только одного — снова оказаться в его объятиях и прижиматься обнаженной грудью к его торсу.       «Что такого в том, чтобы просто поддаться этой волне…? Мы не в ссоре, я его хочу, а он хочет меня… Разве это не достаточный повод? Поговорю с ним сразу после…»       Спор в голове длился всего мгновение, прежде чем сердце взяло верх над разумом. Вместо того чтобы оттолкнуть, ее рука легла поверх его ладони и сжала с такой силой, что костяшки пальцев побелели. В этом жесте было лишь молчаливое согласие и безмолвная мольба не останавливаться.       Но мужчина все же остановился: не говоря ни слова встал, его пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья, и потянул девушку за собой в сторону спальни. Нагло и бесцеремонно толчком уложил на спину, за считанные секунды снял с нее ненужную мешающую одежду.       И вот, Одри осталась лежать перед ним совершенно нагая, ожидая привычной бури, стремительного напора, который сметал все мысли, но вместо этого он замер. Малек навис над ней, опершись на руки, и его поведение внезапно изменилось: яростный огонь в светлых глазах угас, сменившись странной, задумчивой тяжестью. Он молча изучал ее, тягуче и сосредоточено, не позволял себе даже двигаться.       Его пальцы, обычно такие властные и требовательные, теперь медленно, почти с нежностью коснулись разгоряченной кожи. Он провел ладонью по ее небольшой груди, не сжимая, а лишь очерчивая плавную линию, словно запоминая форму наощупь. Прикосновение скользнуло вниз, к талии, обводя изгибы с непривычной осторожностью подушечками пальцев. Одри вдруг почувствовала, как по телу разливается странная, сковывающая неловкость. Стало немного прохладно и резко накатившее возбуждение сменилось лишь одним вопросом: «Почему?». Почему эта ласковость, обычно проявлявшаяся лишь в порыве страсти, и то, смутными моментами, сейчас казалась такой отстраненной, почти прощальной? Каждый его медленный, вдумчивый жест отзывался в ней тревожным эхом и не позволял дальше вести себя, как ни в чем не бывало.       Глубокий, резкий вдох, и таинственная завеса рассеялась, сменившись знакомым огнем и похотью. Одним рывком мужчина стянул через голову футболку, обнажив точеный торс, затем избавился от штанов. Девушка же неотрывно следила за ним, даже не позволяя себе трогать его, и в груди бушевала буря противоречий. Настрой был безвозвратно сбит: странная пауза, задумчивый, почти отстраненный взор, которым он изучал ее тело, словно не любовник, а исследователь, висел в воздухе тяжелым, невысказанным вопросом. Желание, еще минуту назад властно требовавшее удовлетворения, теперь отступило, придавленное гнетущим чувством неловкости.       Обычно их секс был яростным огнем, стремительным и поглощающим, не оставлял места ни одной мысли или лишнему движению. Сейчас же все было иначе: импульс угас, сменившись смутным беспокойством и полным непониманием происходящего. Когда профессор снова навис над ней, его кожа уже касалась ее кожи, она почувствовала лишь ледяную пустоту внутри.       — Нет, — Одри мягко, но решительно уперлась ладонями в его грудь, останавливая. — Подожди… Малек, я не могу. Не сейчас, не так.       Он не стал настаивать, не стал требовать объяснений или пытаться вернуть ее в это измерение пылким поцелуем. Вместо этого лишь спокойно отпрянул и его взгляд, внимательный и пронзительный, встретился с ее взглядом.       В ее глазах он увидел то же самое, не отторжение, не холодность, а то самое странное, тревожное беспокойство, что сидело и в нем. В этом молчаливом обмене эмоций они поняли обоюдно и без слов: выбранное время для близости оказалось провальным. Попытка забыться в страсти, заглушить ею накопившееся напряжение, не сработала. Они остались лежать рядом — обнаженные физически, уязвимые перед друг другом, но разделенные невидимой, тяжелой преградой невысказанного. Тела их почти соприкасались, но эмоционально они были далеки, и эта дистанция ощущалась острее любой физической. Одри прикрыла глаза, чувствуя, как гнетущая тяжесть давит на грудь. Оба пытались обмануть себя, притвориться, что все как прежде, но сейчас, в этой оголенной тишине, стало ясно, что так нельзя. Секс не был решением, он был лишь побегом, а от реальности, похоже, убежать не удалось.       Одри осторожно приподнялась и села на кровать, спиной к изголовью. Потянув за собой простыню, инстинктивно прикрыла грудь. Нервно посмотрела на Малека: тот лежал на спине, одна рука была закинута за голову, но в позе не было расслабленности, а только каменное, тяжелое напряжение. Его взгляд был устремлен в потолок, но она видела, как сжаты его челюсти и чувствовала, что его мысли где-то далеко, в том же темном месте, что и ее собственные.       Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Одри закусила губу до боли, пытаясь собрать воедино разрозненные слова, сформулировать тот самый вопрос, который жег изнутри. Но язык будто онемел, а голос отказывался повиноваться, не в силах издать ни звука. В памяти почему-то так глупо и неуместно всплыла чужая, броская цитата, которую она когда-то мельком видела, листая ленту в социальных сетях: «Самый страшный вид наготы — не когда ты раздеваешься перед кем-то, а когда пытаешься заговорить о том, что по-настоящему важно». Сейчас эти слова обрели жгучий, болезненный смысл: легко было отдать Малеку свое тело, подчиниться порыву страсти, но обнажить душу, выложить на стол свои самые уязвимые страхи и спросить о том, что могло разрушить все, — это требовало куда большего мужества.       «Просто задай этот вопрос, Одри. Это обычный вопрос, в этом нет ничего такого, вы взрослые люди и это не просто какая-то сцена ревности… Это важно»       Она боялась. Боялась услышать правду, которая разрушит хрупкий мир, что они построили. Боялась, что подозрения окажутся верны, и тогда все его прикосновения, слова, эта комната, все окажется ложью. Но еще больше Одри боялась продолжать жить в этом подвешенном состоянии, где каждая ласковая фраза о «его драгоценной» будет отравлена ядом недоверия. И наконец, сделав еще один прерывистый вдох, она выдавила из себя шепот, в котором дрожали все страхи:       — Малек, кто такая Каролин?       Серые глаза, еще секунду назад отсутствующие, резко сфокусировались на ней. Брови не просто нахмурились, они сдвинулись в едва уловимом, но безошибочной сосредоточенности, словно мужчина внутренне сжался, готовясь к удару. Тот почти тяжело сглотнул, и движение его кадыка было таким отчетливым в натянутой тишине, будто он пытался протолкнуть ком, внезапно вставший в горле.       — Откуда ты знаешь это имя? — голос прозвучал почти безжизненно.       Его ответ: не отрицание, не объяснение, а осторожный вопрос, ударил с такой силой, что в глазах сразу предательски застыли слезы. Она почувствовала, как подступает мерзкий комок, грозя сорваться рыданием, но Одри не позволила себе расплакаться.       — Я видела ее имя, — произнесла она четко, — На твоем телефоне. Больше месяца назад.       Малек медленно прикрыл глаза и покачал головой. Он провел рукой лицу, и на мгновение черты, обычно такие собранные и непроницаемые, показались невероятно уставшими. Одри, не отрываясь, смотрела на него, и ей казалось, будто ее сердце — хрупкий сосуд, который сейчас разорвется на тысячи острых осколков. Каждый из этих воображаемых осколков впивался во внутренности, оставляя после себя лишь щемящую, тошнотворную пустоту.       Он наконец приподнялся, сев в той же позе, простыня спала с торса, но сейчас в этом не было никакой чувственности, лишь уязвимость.       — Очень уместный вопрос. Мне как раз нужно кое-что тебе рассказать.       Почти физически Одри ощутила удар, не по лицу, а куда-то глубже, в самое нутро, от которого перехватило дыхание и земля ушла из-под ног.       «Он и вправду сказал, что этот вопрос уместный… Значит, я ударила точно в яблочко… Это конечная точка»       — Те дела, из-за которых мне пришлось отдалиться тогда, крики нашего уважаемого декана и твой вопрос сейчас. Все это, Одри, части одного уравнения.       Он немного помолчал, подбирая слова.       — Мне предложили место, — начал Малек, и в голосе впервые прозвучали отголоски чего-то знакомого, той хищной, амбициозной уверенности. — Очень хорошее место. Такое, от которого не отказываются даже глупцы. Дело Ван Де Рона дало свои плоды и расширили границы моих возможностей.       Одри все так же серьезно смотрела на него, ее пальцы бессознательно сжимали край простыни.       — И как это относится к моему вопросу о Каролин? — с трудом выдавила девушка.       Уголки его губ дрогнули в легкой, почти невидимой улыбке. Профессор накрыл ее руку своей и сжал, нежно и невесомо, а потом точно также посмотрел на нее.       — Я знаю, что ты уже нарисовала себе ужасную картину, моя драгоценная, — произнес он, поглаживая ее большой палец. — Наверняка представила себе злобную жену, страстную любовницу, новоиспеченную невесту… кого угодно, кроме скучной правды. Каролин всего лишь мой финансовый консультант. Точнее, целый координатор по вопросам переезда и оформления документов. Мы постоянно на телефоне, потому что бумажная волокита с новым местом работы — это ад, сравнимый разве что с твоими попытками избегать прямых вопросов.       В голове закружилась карусель из двух слов, выхватывая то одно, то другое. «Финансовый консультант»… От этого по телу разлилась волна такого стремительного, такого всепоглощающего облегчения, что на мгновение перехватило дыхание. Значит, это была правда. Все было правдой — их ночи, нежные, но грубые прикосновения, слова и бархатный смех в кровати в перерыве между вторым и третьим заходом — все это было по-настоящему. Не было никакой другой женщины, не было лжи. Одри была его единственной и его сердце и душу не волновал никто, кроме нее…       Но тут же, будто шип, вонзилось второе слово — переезд. Оно въелось в кожу неприятной иглой и долгожданного облегчения Одри так и не получила, оно было сметено нарастающей паникой. Ее глаза, только что начавшие смягчаться, снова расширились, но теперь в них читался чистый, неприкрытый ужас. Она даже не успела как следует осознать, что Каролин не была угрозой, потому что новая угроза, куда более реальная и неумолимая, уже нависла над ними.       — Что? — голос сорвался на хриплый, трясущийся шепот — Какой еще переезд?       Малек пристально смотрел: он видел ее панику, слезящиеся глаза, дрожь в голосе, и все же его лицо оставалось спокойным, почти отстраненным.       — Такой, про который я как раз и хотел тебе рассказать. Это место мне предложили во Франции.       Одри приоткрыла рот, желая что-то вымолвить, но слова застряли в горле. Губы беззвучно шевелились, словно у рыбы, выброшенной на берег. Разум, еще секунду назад метавшийся между облегчением и ужасом, теперь был полностью парализован.       — На… На сколько?       — Надолго. Месяцев на шесть, как минимум. А, возможно и дольше. Год, два… Все будет зависеть от того, как пойдут дела.       Услышав довольно внушительную цифру, Одри отвела взгляд вбок и быстро заморгала. Полгода. Шесть месяцев жить без бездонных глаз напротив, без вкрадчивого шепота на ухо, когда он в очередной раз пытается соблазнить, без его невинных, но уже таких привычных шалостей… С горем пополам сглотнув слюну, она прошептала лишь короткое:       — Понятно…       Малек ждал, что она что-то спросит, закатит скандал, устроит истерику и скажет о том, что он не может так просто уезжать и оставлять ее одну, но этого не случилось. Лишь одно тихое слово и ничего более. И, смотря на нее в этот уязвимый момент, он вдруг понял, что ему было бы гораздо легче, если бы девушка начала кричать, крушить и метать, ругаться, а не молчать и вяло глядеть в одну точку. Профессор ласково, но настороженно прикоснулся к ее щеке пальцем, однако от него Одри уже отшатнулась, как от огня. Резко вскочила с кровати, и пытаясь сохранять самообладание, ровным голосом бросила:       — Я схожу в душ.       На ватных ногах доковыляв до ванной комнаты, громко захлопнула за собой дверь и закрыла ее. Одним резким движением включила воду и осмотрела свое отражение в зеркале: глаза и нос уже покраснели от подступающих слез, волосы спутались, а губы так же стали алыми от сильного прикусывания. Одри провела рукой по лицу и почувствовала, как слезы побежали по щекам против ее воли, больше не в силах сдерживаться. Все было почти хорошо буквально двадцать минут назад, а сейчас все было испорчено, Малек за одну секунду окрасил ее жизнь в черный цвет и яркие краски обратно уже не вернет.       С ручьем слез, Одри оказалась под теплыми струйками воды, которые лились на голову сверху. Заплакала еще сильнее, с надрывом, опираясь руками на плитку, чтобы не потерять равновесие. Она вдруг четко поняла причину его внезапного тихого задумчивого взгляда: Малек все знал и хотел провести последние мгновения не только с всепоглощающей их страстью, но и с теплой мягкостью, стараясь запомнить каждую частичку ее тела глазами и руками. Сердце снова болезненно сжалась и Одри обессилено опустилась на холодную мокрую плитку. Присела на нее, обхватила руками колени и уткнулась в них лицом, пока вода все еще капала.       Пришло осознание, что без этого мужчины жизнь была действительно совершенно другой, слишком однотипной и скучной, безэмоциональной и рутинной. Все, что она делала, это училась, занималась финальным проектом, изредка выходила куда-то с Рут и одиноко сидела дома, смотря какие-то странные любовные фильмы и попивая газированные напитки в рваной футболке. Но когда появился Малек все стало совсем по-другому: он дал ей интересный бесценный опыт для будущей профессии, помог скрашивать тоскливые вечера своим присутствием, своими речами, которые так хотелось разгадать и найти в них смысл… А потом и вовсе переквалифицировался из обычного объекта вожделения в близкого человека, которого не хочется терять. Грязный животный секс ради утоления своей похоти сменился на что-то более глубокое и не такое поверхностное, касания стали теплыми, совместного времяпровождения вне стен офиса и университета стало больше, как и чувств Одри. Она давно понимала, что теперь Малек для нее не только университетский профессор, не хороший друг для удовлетворения своих потребностей, но признаться себе в этом было трудно, даже немного неловко. Однако именно сейчас, в момент, когда он ошарашил ее этой новостью, девушка приняла эту ценность в своих глазах и то, что он ей слишком важен, слишком нужен и чувства к нему далеки от обычной легкой влюбленности.       От этого осознания она вновь расплакалась, а отягощало это все это еще одно, такое же неприятное ощущение: его чувства по-прежнему совершенно непонятны. Одри даже попыталась прикинуть исход всех этих событий. Сначала они действительно будут пытаться поддерживать общение: может, Малек даже будет стараться звонить ей каждый день, рассказывать о своих интересных деньках, включать камеру и показывать свое довольное лицо, а Одри восторженно будет слушать и говорить, что уже скучает. За этим пойдет отдаление, потому что мужчина будет весь в работе, в новых людях, которых встретил там, и времени на глупую бывшую студентку уже и не будет. И в конце концов — забвение. Малек совершенно забудет о том, что где-то там, в Лондоне, в своей маленькой квартирке сидит одинокая девушка и все еще таит в себе надежду дождаться его звонка, сообщения, хоть какой-то весточки… Может, он будет увлечен уже красивыми француженками, а может просто найдет себе там совершенно новую и более яркую жизнь. Возможно, даже и не вернется назад, а останется жить там. А если и вернется — то имя «Одри» в его голове вряд ли уже всплывет.       «Нет, так нельзя. Это несправедливо… Только почувствовать хоть какой-то намек на счастье и сразу же его лишиться. Почему это происходит со мной? В одном чертовом предложении уместить то, что Каролин, оказывается, просто его помощница, но он совсем скоро уезжает… Так нельзя…»       — Одри, открой дверь, — внезапный измученный голос раздался с той стороны. Малек пытался дергать ручку, но все попытки были тщетны.       Одри лишь слегка приподняла голову, чтобы ее слова звучали громче.       — Я моюсь, — равнодушно бросила она и обратно обессилено опустила лицо на колени.       — Ты никогда не закрываешься на щеколду, — мужчина прозвучал уже более настойчиво и снова подергал ручку. — Открой.       Девушка ничего не ответила: сил уже совершенно не было. Ей плевать на то, что он сейчас подумает, что посчитает ее глупой нюней и плаксой, а может и совсем назовет эгоисткой, раз она не радуется его карьерному росту и прекрасной возможности поработать в Европе. Совершенно без разницы.       Провела рукой по мокрым волосам, потерла раскрасневшиеся глаза и растекшуюся тушь. Открывать, конечно же, она не планировала. Хотелось самостоятельно прожить эти эмоции и не забивать голову Малека этим нытьем, однако через несколько секунд услышала подозрительное шуршание у двери и она вмиг распахнулась. Одри на секунду даже показался уморительным его вид: с растрепанной прической, в одних трусах и с отверткой в руке, которой быстро раскрыл щеколду. Но это чувство сразу же испарилось, как только девушка почувствовала на себе его тяжелый взгляд. Она не любила, когда он так смотрел на нее, будто пытался прошерстить изнутри, рентгеном изучить все, что происходит в глубине ее души и как сильно стучит сердце.       Малек внимательно посмотрел на обнаженную девушку, которая сидела на полу под струями воды и, глубоко вздохнув, подошел к ней — протянул свою руку, чтобы поставить на ноги, но Одри отшатнулась от его прикосновения, сморщившись. Ей совершенно не хотелось тактильности, его помощи или оправданий, которые он не позволял себе выказывать. Окончательно утерев глаза рукой, сама встала и, намеренно обойдя его немного боком, схватила белоснежное полотенце с крючка и повязала на груди. Босыми ногами прошлепала из ванной и, оказавшись на диване в гостиной, устало заняла положение полусидя. К желанию плакать добавилось еще одно — от злости разгромить эту идеально вылизанную квартиру, начать бросаться стаканами и тарелками, вести себя как ненормальная и позволить проявить себе абсолютно все чувства и эмоции, ведь именно этому Малек учил ее с самого начала. Еще на первых их встречах.       Мужчина оказался рядом совсем быстро. Сел рядом с ней, но трогать уже не решался. Он был напряжен не меньше Одри, а видеть ее распухшее от слез лицо совсем было выше его сил. Знал, что эта новость расстроит ее, поэтому не решался ничего сказать. Слишком ему не хотелось вновь видеть это печальное личико, плач и страдания. Сейчас она совсем не та дерзкая, острая на язык студентка, что всегда смотрела на него с легким прищуром, бросала игривые фразы и пыталась нелепо брать инициативу в их игре. Сейчас перед ним хрупкая и разбитая девушка, которая даже и слова не может вымолвить. Где-то далеко внутри он корил себя за то, что сказал это в таких обстоятельствах. Знал, что должен был сказать это иначе, подготовить и попытаться сделать это признание максимально безболезненным. Но как можно подготовить к такому? Как найти слова, которые не поранят?       Профессор сжал кулаки: видел, как хрупкие плечи вздрагивают, как Одри пытается подобрать нужные слова, и каждый сдерживаемый вздох отзывался в нем глухой болью. Он, всегда ставивший холодный разум выше сиюминутных эмоций, теперь чувствовал их всеми фибрами души. Ее боль стала его болью, ее слезы причиняли ему почти физическое страдание.       Наверное, именно в этот момент пришло четкое, неоспоримое понимание такой простой истины. Безупречно выстроенные стены, возведенные за годы невероятного самоконтроля, дали глубокую трещину. Одри, с ее острым языком, дерзкими вызовами и спрятанной где-то глубоко, тщательно скрываемой незащищенностью, стала для него чем-то большим, чем просто увлекательным проектом, талантливой студенткой или мимолетным увлечением. Она стала точкой слабости, уязвимостью, которую он в себе не предполагал. И теперь вид ее слез был не просто неприятен, он был невыносим. Он, кто всегда все просчитывал, на этот раз просчитался, не учтя самого главного — собственного сердца.       — Ты так давно об этом знаешь? — трясущийся прозвучал почти безжизненно, но для Малека он ударил с оглушительной силой.       — Нет, окончательно узнал только неделю назад, — прямота была единственным, что он мог ей предложить сейчас.       Одри плавно, будто в замедленной съемке, покачала головой. Губы сжались в тонкую белую ниточку, а в глазах, еще красных от слез, вспыхнуло что-то новое, но не боль, а леденящее разочарование.       — И ты неделю мне ничего не говорил? Вел себя как ни в чем не бывало, обнимал и целовал, зная, что скоро уйдешь?       — Одри…       — Что? Что «Одри»? — ее голос сорвался на высоте и глаза снова застелили слезы. Они потекли по ее щекам, спускались к шее и ключицам, и то ли от обиды, то ли от сильной злости, девушка вскочила с дивана и встала напротив Малека, всхлипывая. — Это был еще один твой эксперимент? Наблюдение за реакцией подопытной? Или тебе просто было удобно молчать, пока ты получал то, что хотел? Я для тебя вообще что-то значила, Малек? Или просто очередная интрижка без обязательств?       Воздух застыл и в комнате стало душно, хоть и все окна были открыты настежь. Одри плакала, уже даже не стесняясь своих слез и пристально смотрела на мужчину, пытаясь найти в нем хоть какие-то эмоции. Может, она хотела увидеть в нем сожаление, или намек на то, что она его несерьезная игрушка, чтобы сейчас был весомый повод побыстрее уйти отсюда. Но Малек поднял подбородок и его взгляд стал непроницаемым.       — Я никуда не ухожу от тебя, — прозвучало твердо, без намека на сомнение. — И ты никогда не была для меня «интрижкой».       Мужчина поднялся с дивана одним плавным движением и, не дав ей опомниться, сгреб рыдающую девушку в свои объятия. Она взвыла от ярости и беспомощности, начала бить его по спине и груди сжатыми кулаками, пытаясь вырваться.       — Отпусти, не трогай меня!       Но он не отпускал. И вскоре злость действительно утихла и на замену ей пришла всепоглощающая печаль и страх за то, что будет с ними. Одри обессиленно в капитуляции опустила голову ему на плечо и со всей силы прижалась к груди, уже намокшей от слез. Беззвучно продолжала хныкать, а ее пальцы вцепились в его шею, как будто она пыталась удержать его здесь, силой одной лишь воли. Его же руки изменили характер прикосновений: из жестких и сдерживающих они стали совершенно иными.       — Все хорошо, я все еще здесь, — прошептал он, и его тон, обычно такой властный, теперь звучал даже утешительно.       Эти простые слова и неожиданная ласка сломали последние защиты. Глухое, душераздирающее рыдание вырвалось из груди вместе с неожиданной откровенностью:       — Я не смогу… Малек, я же не смогу без тебя все эти месяцы… Полгода это минимум… А сколько максимум? Несколько лет?       Мысли в голове Одри метались, как испуганные птицы. Сто восемьдесят дней. Четыре тысячи триста двадцать часов. Она представляла себе пустую постель, холодные выходные, тишину в телефоне. Вспомнила, как тонула в одиночестве раньше, до него, и страх сжал горло костлявой рукой. Девушка говорила это не для манипуляции, а потому что это была самая чистая, самая горькая правда в этот момент. Правда, которую она пыталась задавить гневом, но которая теперь вырвалась наружу вместе со слезами. Малек же просто продолжал держать ее, гладить по волосам и молча принимать ее боль, как свою собственную.       — Что будет с нами? — шепот был полон настоящего ужаса перед неизвестностью. — Расстояние это же так сложно. Ты будешь вечно занят своими исследованиями, лекциями, этими… важными людьми, и у тебя даже не будет времени написать мне пару сообщений или позвонить. Я буду просто ждать и ждать! И сходить с ума от мыслей, с кем ты и что ты делаешь.       Мужчина не спеша отодвинулся, чтобы лучше видеть девичье лицо. Его большие, теплые ладони бережно обхватили щеки, большие пальцы осторожно, почти с благоговением, смахнули мокрые дорожки слез. Прикосновение было твердым, но нежным, не позволяющим отвернуться: Малек пристально заглянул в ее глаза, и даже сейчас, заплаканные и покрасневшие, они сводили его с ума своей глубиной. Изумрудная зелень казалась еще ярче, еще пронзительнее на фоне слез, отчего сильнее захотелось прижать Одри к себе, ласково поцеловать и навсегда задержать в своих руках это хрупкое тельце.       — Одри, — голос прозвучал низко и ясно, без намека на сомнение. — Выслушай меня и запомни раз и навсегда. Прозвучит это банально, но для нас с тобой это отныне — закон.       Он сделал маленькую паузу, убеждаясь, что каждое слово доходит до ее сознания. Одри лишь шмыгала носом и молча смотрела на него в ответ.       — Я буду выбирать тебя каждый день. Сознательным решением, даже когда буду за тысячи километров, и моя занятость не оправдание. Если я найду время на сон и еду, я найду время на тебя. Сообщение, звонок, пятиминутный разговор посреди ночи, это не вопрос возможности, Одри, это вопрос приоритета. И сейчас ты мой приоритет.       Слова висели в воздухе не как обещание, а как констатация свершившегося факта. Как аксиома, не требующая доказательств. И не дожидаясь ответа, он продолжил.              — Я не обещаю, что будет легко. Но я обещаю, что ты не будешь ждать меня в тишине. Ты будешь знать, где я, с кем я и что я делаю. И не потому, что ты будешь требовать детального отчета в порыве гнева или ревности, а потому, что я буду хотеть делиться этим с тобой. Потому что твое присутствие в моей жизни, даже на расстоянии, не обуза. Это то, что делает ее полноценной.       Одри всматривалась в него, широко распахнув глаза, будто не веря собственным ушам, разум отказывался обрабатывать услышанное. Был ли это действительно он? Тот самый Малек Синнер, отстраненный ото всех профессор, который всегда держал дистанцию и говорил намеками?       Это было похоже на щемящее, сладкое и одновременно пугающее чувство. Она ждала от него тысячи реакций — отстраненности, сарказма, легкого снисхождения к глупой детской истерике. Но никогда не этой оголенной, саднящей искренности, лишенной привычной иронии и защитных масок. Голос прозвучал как клятва, произнесенная не на ветер, а выкованная из стали. И Одри уже в миллионный раз поверила мгновенно и безоговорочно. Фразы упали куда-то глубоко внутрь, в самую сердцевину, и тут же начали обрастать плотью и кровью, становясь частью ее самой. Она мысленно перекручивала их тысячу раз за эти несколько секунд молчания, пытаясь найти подвох, скрытый смысл, но не находила.       Желание полностью и беспрекословно ему верить перевешивало все: остатки недоверия, едкие сомнения, гложущие переживания. Почему-то она была уверена в том, что это было сказано не просто так, не для показной галочки, лишь бы остановить ее слезы и быстрее закрыть эту тему. Может, это ощущение было только из-за слепых пленяющих чувств, которые полностью застилали разум и не позволяли в данный момент критически мыслить. Но единственное, чего хотелось сейчас — раствориться в этих крепких объятиях, ощутить на своем лбу его губы и услышать простое «все будет хорошо». Не как пустое утешение, а как еще одно твердое обещание. Как продолжение той самой клятвы, в которую она так отчаянно, так безрассудно уже успела поверить.       Плечи постепенно начали расслабляться и Одри, блаженно прикрыв глаза, коснулась его ледяных рук, которые все еще покоились на ее лице. Ласково, точно как потерянный, но такой жаждущий любви котенок прижалась щекой к шершавой ладони еще сильнее и начала ее размеренно оглаживать.       — Просто скажи мне, что ты не оставишь меня и не забудешь, — с трудом выдавила девушка из себя. — Я совершенно ослепла от этих чувств, Малек. Они отняли у меня все: и гордость, и разум, и способность дышать, когда тебя нет рядом. И теперь все, что у меня осталось — это безумная вера в тебя. Не отнимай ее у меня, пожалуйста.       Она будто нехотя открыла глаза, все еще ожидая увидеть в его взгляде привычную насмешку или холодную оценку, но вместо этого ее встретила глубокая, бездонная нежность.       — Забыть тебя? — Малек позволил себе редкую, искреннюю усмешку. — Моя драгоценная, тебя я не забуду даже если меня лишат памяти и перекроят весь мозг. И я никогда тебя не подведу. Потому что ты — моя. Всецело.       И тогда по лицу, еще мокрому от слез, медленно, как первый луч солнца после грозы, поползла улыбка. Теплая, неуверенная, но самая искренняя за весь этот вечер. Она не пыталась ее сдержать.       — А ты — мой, — прошептала она в ответ, и в этих словах звучало уже не собственническое требование, а безоговорочное признание и обретение.       Они не потянулись друг к другу одновременно. Сначала Малек склонился, их дыхания смешались и он аккуратно потерся своим носом об ее. Так спокойно и размеренно, слишком тонко и деликатно, будто боялся причинить боль. А затем ее влажные искусанные губы коснулись его. Это был не страстный, голодный поцелуй с дикой, крыше срывающей похотью, который обычно приводит к такому же жаркому соитию. Это было слабое, почти благоговейное прикосновение, мягкое, теплое, исцеляющее. Поцелуй-обещание, поцелуй-печать на всем, что только что было сказано. Одри почувствовала, как остаточное напряжение окончательно покидает тело, растворяясь в этой тихой близости. В этих прикосновениях уже не было страха, не было сомнений, только безмолвное принятие и робкая надежда, что начиналось что-то новое, что-то настоящее и еще неизведанное для них обоих.       Будет тяжело. Их характеры едва ли позволяли жить друг с другом в полном спокойствии и мире. Будут ссоры, молчаливые обиды и язвительные перепалки. Но Одри знала, точнее, была уже уверена в том, что все, что произойдет с ними, все, абсолютно все, будет того стоить. Потому что за этой стеной из колкостей и интеллектуальных дуэлей она наконец увидела то, что скрывалось за ней — обнаженную, неприкрытую верность. И это было сильнее любых страхов.       Наверное, именно так, без лишних слов и сентиментальностей, и выглядело единственное признание, на которое были способны двое совершенно безумных людей, нашедших друг в друге и погибель, и спасение.