Как вышедшие из тюрьмы, мы что-то знаем друг о друге

И нас в этой комнате трое,

Что, кажется, хуже всего.

Анна Ахматова

А здесь, в глухом чаду пожара Остаток юности губя, Мы ни единого удара Не отклонили от себя.

И знаем, что в оценке поздней Оправдан будет каждый час… Но в мире нет людей бесслезней, Надменнее и проще нас.

Анна Ахматова

      Се Лянь много кем успел перебывать за свою восьмисотлетнюю жизнь. Но он никогда не был идиотом.       — Но вы же в курсе, кто я? — на всякий случай уточняет он, откладывая дымящуюся чашку чая, хотя ему как никому другому известно, что уж кто-кто, а эти двое точно в курсе. Суетливый шум чайной мерно гудит вокруг них троих, устровшихся за небольшим столиком в углу. Солнечный свет проскальзывает между распахнутых ставень.       — Ты Его Высочество наследный принц, — говорит Нань Фэн. Глубокая складка, залёгшая между его бровей, на мгновение разглаживается, и в глазах мелькает задумчиво-мечтательное выражение. Се Лянь не поправляет его, хотя и думает про себя, что для того, чтобы именоваться наследным принцем, надо как минимум иметь государство, которое можно унаследовать. С этим у Се Ляня последние восемь сотен лет наблюдаются определённые проблемы.       Сидящий слева от Нань Фэна Фу Яо закатывает глаза, тихо прицокнув языком, и Се Лянь моргает, чтобы удостовериться, что ему это не привиделось. Ему вдруг кажется, что ему снова семнадцать.       — Ты совершенство, ты центр мира, — высказывается Фу Яо, скривившись. Се Лянь попёрхивается чаем, но кто бы не поперхнулся на его месте? Прошли долгие годы с тех пор, как он в последний раз слышал этот отстранённый тон, сочащийся умело замаскированным сарказмом. Се Лянь испытывает соблазн не поверить собственным глазам, но сердце всё равно не обманешь: если бы у него были какие-то сомнения в том, кто сидит перед ним, в эту минуту они бы непременно развеялись. Два драгоценных самоцвета в короне наследного принца — два его друга. Се Лянь думает, имеет ли он всё ещё право называть их друзьями. Ещё он думает, что, самоцветы или нет, они уже давно не его.       — Он только что глаза закатил? — спрашивает Се Лянь, ни к кому конкретно не обращаясь: привык за восемьсот лет, что собеседников у него не водится. Но Нань Фэн, очевидно, принимает его риторический вопрос — или закатывание глаз Фу Яо, тут сложно сказать наверняка — на свой счёт: он выглядит таким рассерженным, что, кажется, вот-вот начнёт дымиться, как стоящий на столе чайник.       — Да. Прикажи ему проваливать, — произносит Нань Фэн, прожигая невозмутимого Фу Яо взглядом. Се Лянь смотрит, как бьётся жилка на его виске. На правом. Совсем как у Фэн Синя. Се Лянь ловит себя на отчаянном желании заключить его в объятия, прильнуть ухом к груди и вслушаться в биение сердца — стучит ли оно всё так же размеренно и уверенно, как в далёкие годы их юности? Звучит ли оно по-прежнему как покой, как безопасность, как дом? Се Лянь бездумно потирает запястье большим пальцем, ощущая ритм сердцебиения Фэн Синя в собственном пульсе. Он многое успел забыть за восемь веков, сковавших его по рукам и ногам, как верёвки из песка, но колыбельную сердца Фэн Синя, убаюкивавшую Се Ляня с самого детства, когда они спали, обнявшись, в одной кровати, — нет, Се Лянь никогда не смог бы её забыть.       Я не виню тебя за то, что ты ушёл, так и хочется сказать ему. Но эти простые слова кажутся поразительно тяжёлыми после столетий молчания, и Се Лянь не произносит их. Вместо этого он отпивает чай.       — Совершенный владыка Линвэнь сказала, что любой может отправиться добровольцем, — отвечает Фу Яо с ледяной улыбкой и прищуривает глаза точь-в-точь как Му Цин. Он с показным равнодушием рассматривает свои ногти. Руки у него изящные и холёные, и Се Лянь помимо воли вспоминает, как Му Цин закрывал лицо этими же изящными руками, когда Се Лянь бросал в него рис. — Так с какой стати мне проваливать?       Я очень пытался не винить тебя за то, что ты ушёл, хочется сказать Се Ляню, но эти слова произнести ещё труднее, и они умирают у него на языке, не успев сформироваться. Он правда пытался. Только вот получилось не сразу.       В любом случае, думает Се Лянь, рассматривая совершенно-абсолютно-несомненно-точно реальных младших служащих перед ним, всё это может подождать. Сейчас ему стоит сосредоточиться на том, чтобы не дать этим двоим подраться прямо здесь и расплескать его чай.       Се Лянь никогда не был идиотом. Ему действительно интересно, его двое друзей придерживаются чрезвычайно низкого мнения о его интеллектуальных способностях или чрезвычайно высокого — о своём актёрском таланте, но так или иначе, если он чему и научился за свою долгую жизнь, так это не лезть в дела, которые его не касаются. Им, вероятно, предстоит неловкий разговор обо всём происходящем, но это будет потом.       Се Лянь отпивает чай. Нань Фэн и Фу Яо медленно убивают друг друга взглядами.       Всё как в старые добрые времена.

***

      Му Цин бросает в Фэн Синя кисточкой для каллиграфии и метко попадает в лоб, наморщенный в тягостных раздумьях. Пара чернильных капель брызгает Фэн Синю на нос и щёки, но большая часть усеивает исписанный нечитаемыми иероглифами свиток; Фэн Синь, последние десять минут смотревший в этот свиток невидящим взглядом, вздрагивает от неожиданности и громко ругается.       — Ты сдурел?       — А ты оглох? — Му Цин стучит ручкой кисточки по столу. — Ты меня вообще слушаешь? О чём я только что говорил?       — Да о чём ты ещё можешь говорить? — бурчит Фэн Синь, обиженно потирая лоб. — О колоннах своих несчастных!       Му Цин складывает руки на груди.       — Несчастные они потому, что ты их разрушил все до одной. — Он указывает на лежащий перед ним свиток. — И мы тут высчитываем причитающуюся мне компенсацию за материальный ущерб.       — Нечего строить из себя жертву! Ты мне половину дворца снёс!       — И я всё выплатил! — отрезает Му Цин. — Это ты мне всё ещё должен!       Фэн Синь пытается вслепую оттереть с лица чернила, размазывая их ещё больше. Му Цин мог бы дать ему носовой платок, но зачем, если так куда интереснее?       — Мы могли бы разобраться с этим ещё в обед, я же послал младшего служащего с расчётами, — недовольно отзывается Фэн Синь. — Но нет, тебе надо было заявиться лично, выбить дверь в мой кабинет — я внесу это в список расходов, между прочим! — и заявить, что нам надо вместе сесть и всё высчитать.       Му Цин закатывает глаза.       — Разумеется, надо! Во-первых, твой почерк невозможно прочитать. Во-вторых, ты неправильно указал количество колон в моём дворце. Их сто пятьдесят семь, а не сто пятьдесят шесть.       — То есть ты разобрал мой почерк достаточно, чтобы вычитать, что я обсчитался на одну дурацкую колонну?       — Дурацкие они у тебя во дворце! Мои колонны совершенны. — Му Цин снова берёт в руки кисть и тянется к чернильнице. — Были, по крайней мере. Пока кое-какой болван не стёр их в порошок.       Фэн Синь бормочет себе под нос что-то, подозрительно похожее на «ну и иди целуйся тогда со своими колоннами». Му Цин пинает его ногой под столом. Фэн Синь пинает его в ответ.       — Сосредоточься! — говорит Му Цин тем невероятно раздражающим тоном всеведущего наставника, который подслушал в своё время у королевского советника. — Чем раньше мы начнём, тем раньше закончим.       — Ты же первый на… ах, да чтоб тебя! — Фэн Синь чешет кисточкой в пучке. Его лицо покрыто смазанными пятнами чернил. — Я почти уверен, что ты намеренно привираешь про количество колонн, чтобы меня разорить.       Му Цин улыбается с нескрываемым ехидством.       — Поверь, ты и сам прекрасно с этим справляешься. — Он вытаскивает из рукава аккуратно сложенный носовой платок, пропахший тонким ароматом благовоний, и протягивает Фэн Синю. — Держи. Вытрись, ради небес, а то распугаешь всех своих младших служащих.       Фэн Синь фыркает, но платок принимает. Му Цин смотрит, как он комкает нежную ткань в пальцах, небрежно трёт ею по лицу, как мочалкой, и его глаз дёргается.       — Они и сами скоро разбегутся, когда я спущу все добродетели на твои драгоценные колонны и мне станет нечем им платить.       — Не разрушай мой дворец до основания каждые полгода и проблема разрешится сама собой. — Не выдержав, Му Цин перегибается через стол, отнимает у Фэн Синя платок и оттирает пропущенное им пятно на скуле. Фэн Синь не сопротивляется и покорно вертит головой из стороны в сторону, чтобы Му Цину, схватившему его пальцами за подбородок, было удобнее. Он уже давно смирился с привычкой Му Цина бесцеремоно вторгаться в его личное пространство.       — Не вешай всех собак на меня, это не я первый в драку полез.       — О, если мы хотим поговорить о том, чья это вина, то я очень хорошо помню…       — Ладно-ладно! — отмахивается Фэн Синь. По крайней мере, ему явно стыдно. Му Цин убирает платок обратно в рукав и поудобнее усаживается за столом.       — Итак, вписываем: колонна номер сто пятьдесят семь…       Фэн Синь с тяжёлым вздохом берётся за кисточку и подпирает щеку кулаком — совсем как в их юности, когда Се Лянь всеми правдами и неправдами усаживал его за уроки по каллиграфии.       — И кому только нужно столько колонн… — ворчит Фэн Синь, но начинает послушно выводить иероглифы.       — Ты количество моих колонн не комментируй, — невозмутимо перебивает Му Цин. — Я же не комментирую размер твоего чл…       — Да кому ты заливаешь! — моментально взрывается Фэн Синь. Кисточка в его руках ломается пополам с тихим треском. — От твоих комментариев продыху нет, откуда только фантазия берётся!       Му Цин и бровью не ведёт, поправляя складки одеяния.       — У некоторых людей имеется воображение. Попробуй использовать его как-нибудь на досуге. — Он чинно опускает руки на колени и хлопает ресницами. — Неудивительно, что ты так равнодушен к разрушению моих колонн, раз у тебя своя между ног подвешена.       Фэн Синь отчего-то не поддаётся на провокацию и только странно хмыкает. Му Цин поднимает на него подозрительный взгляд.       — Кому об этом знать, как не тебе, — обманчиво доброжелательно говорит Фэн Синь. — Ты-то с моей колонной очень интимно знаком.       — Даже не смей, — предупреждает Му Цин, мгновенно вспыхивая румянцем. У него чешутся руки, и он внезапно жалеет, что не взял с собой саблю. — Ещё хоть слово, и я тебе отрежу язык, колонну и всё прилагающееся.       Фэн Синю, очевидно, надоело жить, потому что он молитвенно складывает руки на груди и произносит с придыханием, совершенно отвратительно пародируя голос Му Цина:       — Как ты там говорил вчера? «О, Фэн Синь, пожалуйста, поскорее, я больше не могу ждать, ты такой замечательный, мне так с тобой повезло…»       Если после этой беседы к материальному ущербу, за который ответственен Му Цин, добавляется стол, личный кабинет и нос Фэн Синя, то кто может его в этом винить?

***

      Первое, что видит Фэн Синь, когда возносится, — лицо Му Цина. У него всё ещё звенит в голове и двоится в глазах от Небесного бедствия, пульсирующего разрядами мелких молний в венах, и он стоит, слегка пошатываясь и подслеповато щурясь, пытаясь понять, где именно находится. Его быстро окружает шушукающаяся толпа. Фэн Синь моргает раз, другой, шаря взглядом по расплывающимся пятнам любопытных лиц — пока среди них не появляется знакомое, настолько чёткое и ясное, что Фэн Синь на мгновение сомневается, не играет ли с ним злую шутку собственная память. Му Цин, стоящий поодаль, исподтишка рассматривает его, удивлённо приоткрыв рот, словно не верит своим глазам. В этом Фэн Синь его не винит — он и сам-то своим не верит. Заметив, что Фэн Синь разглядывает его в ответ, Му Цин мгновенно придаёт лицу привычное и до зубовного скрежета раздражающее выражение отстранённой скуки, поджимает губы, приподнимает подбородок — и в его тёмных глазах Фэн Синь читает отлично известный ему вызов. Ну давай, подойди, говорят эти глаза. Посмотрим, на что ты годишься.       Это приглашение, от которого Фэн Синь не может отказаться.       Му Цин настигает его через несколько дней — подкарауливает в подворотне около спешно возводимого дворца Фэн Синя, хватает за грудки и впечатывает спиной в ближайшее здание. Стена мелко вздрагивает и крошится. Фэн Синь даже не морщится.       — Где Се Лянь? — цедит Му Цин. Фэн Синь отталкивает его от себя так резко, что тот чуть не улетает в чей-то дворец на противоположной стороне улицы.       — Его Высочество, — говорит Фэн Синь, сжимая кулаки и выделяя каждый слог, — давно перестал быть твоей заботой. Или ты забыл? Забыл, что бросил нас? Что, совесть запоздало взыграла?       Му Цин, резко дыша, покрывается слабыми пятнами румянца, но ничего не говорит. Ага, значит, всё-таки стыдно ему, паршивцу. Отчего-то эта мысль злит Фэн Синя только сильней, и он сцепливает руки за спиной, чтобы не сорваться. Нельзя же устраивать драку в первую неделю на Небесах! Он теперь, к сожалению, бог. Фэн Синь в божества никогда не рвался, но будет блюсти этот новый безрадостный долг усердно и ответственно, как подходит к любым обязанностям в своей жизни. Даже если в коллеги ему достался Му Цин, с которым связано много воспоминаний и ещё больше чувств: Фэн Синю не в первый раз приходится их упорно игнорировать, он как-нибудь справится. У них впереди всего лишь вечность. Подумаешь.       — Неужели Небеса этого стоили? — спрашивает он с плохо сдерживаемым гневом, от которого натянуто звенит голос. — Как ты только живёшь сам с собой? Как спишь по ночам, зная, что оставил своего принца, когда он больше всего в тебе нуждался?       Му Цин упрямо выдерживает его взгляд; его губы искривляет злая улыбка.       — Забавно. Я то же самое хотел спросить у тебя. — Му Цин прищуривается. Фэн Синю не нравится догадка, которую он читает в этом прищуре. — Ты ведь сам не знаешь, где он, да?       Его глаза вдруг распахиваются, и в них мелькает осознание, за которым тотчас следует поражённое отрицание — словно Му Цин сам испугался мысли, пришедшей ему в голову.       — Ты… ты тоже бросил его.       Фэн Синю было бы в сто раз легче, если бы это был вопрос. Но голос Му Цина, пусть и дрожащий, звучит совершенно убеждённо, и Фэн Синя окатывает горячим гневом — потому что как смеет этот предатель считать, что Фэн Синь такой же малодушный и неблагодарный трус, как он, и что ещё хуже — как смеет он оказаться правым?       — Заткнись! — рычит Фэн Синь. Он не знает, на кого больше злится в эту минуту — на себя или Му Цина. Горький стыд ошейником сдавливает шею, и Фэн Синь чувствует, что начинает задыхаться. — Молчи! Что ты вообще понимаешь?       — Ты тоже бросил его, — бессмысленно повторяет Му Цин, глядя в пространство, словно ничего не слыша, и Фэн Синь различает едва заметные нотки робкого облегчения в его голосе. — Ты тоже…       Фэн Синь не выдерживает.       — Замолчи! — Он хватает Му Цин за плечи и встряхивает, словно надеясь вытрясти из него одно за другим жестокие, правдивые слова, каждое из которых режет больнее ножа. — Замолчи, замолчи, замолчи!       — Ты тоже его бросил! — Му Цин, не растерявшись, смыкает ладони на его шее, наваливается всем телом, одновременно ставя Фэн Синю подножку, и в следующее мгновение они уже барахтаются на мостовой. Фэн Синь почти не чувствует боли от падения — в конце концов, в том, чтобы быть богом, есть неоспоримые плюсы — зато прекрасно ощущает мраморный холод рук, стискивающих его горло. По спине невольно пробегают мурашки. Он слишком хорошо знает, как эти руки умеют касаться.       — После всего, что ты мне наговорил! — шипит Му Цин ему в лицо. Его ниспадающие волосы щекочут Фэн Синю шею, и он задерживает дыхание, чтобы не думать о сладком запахе османтуса, наводняющем лёгкие. — После всего, что я… лицемер! Считаешь, что ты лучше меня? Верность свою хвалёную воспевал? Ну и где она теперь?       — Ты ничего не знаешь! — хрипит Фэн Синь, хватая его за запястья. Му Цин только сильнее вдавливает пальцы в его горло. — Ты… ты первый нас оставил!       — У меня был план! — огрызается Му Цин. Его обсидиановые глаза становятся ещё темнее от гнева, на который, по мнению Фэн Синя, у него нет никакого права. — Ты должен был остаться с Се Лянем, чтобы присматривать за ним, пока меня нет! И ты его бросил!       Фэн Синь ума не может приложить, как Му Цину хватает наглости толковать о каких-то планах, — о которых он, как обычно, никому не сообщил — когда он со спокойной душой оставил их сводить концы с концами и вернулся на Небеса, как только ему пообещали тёпленькое местечко. Он ещё и обернулся против Его Высочества и попытался потом загладить предательство несчастными мешками с рисом! При мысли о том, как прошло их последнее расставание, Фэн Синю вновь становится трудно дышать. Что он тогда только не наговорил Му Цину на радостях, дурак, потому что решил, что тот наконец одумался! Понадеялся, что они смогут построить что-то хорошее и настоящее… идиот, полный идиот!       — Как будто у тебя есть право меня упрекать! — Фэн Синь пытается сбросить с себя Му Цина, но чужие холодные пальцы предостерегающе сдавливают его ярёмную вену. — Ты сам… ты… ты ушёл! Ты ушёл от нас!       — Я сделал это для нас всех, придурок! Я же сказал, что собирался вернуться!       — Лучше бы ты не возвращался, — выплёвывает Фэн Синь, и они оба замирают. Фэн Синь инстинктивно ощущает, что пересёк какую-то невидимую черту, хоть и не знает, кто и когда успел её провести. Он не хотел это говорить и даже не уверен, что правда так считает, но брать слова назад всё равно слишком поздно: Му Цин болезненно дёргается, и его руки отпускают шею Фэн Синя. Дышать отчего-то проще не становится. Фэн Синь, всё ещё цепко держащий Му Цина за запястья, не даёт ему уйти далеко: перекатывается, меняя их местами, и прижимает к земле. Му Цин сопротивляется, но больше для вида. Он отворачивается, намеренно прячет глаза, и Фэн Синь помимо воли замечает, как струится шёлк чёрных волос по бледной шее. Он знает, какие мягкие на ощупь эти волосы. Он помнит, как легко остаются следы на этой шее. Фэн Синю вдруг становится так тошно от себя, что впору удавиться.       — Зачем ты это сделал? — спрашивает он полушёпотом, потому что не может не спросить. Му Цин только поджимает губы. — Зачем ты поступил так с Его Высочеством и с… я ведь… мы ведь могли бы быть чем-то. Мы могли бы!       — Ты не поймёшь, — сквозь зубы говорит Му Цин, всё ещё глядя в сторону. Фэн Синю хочется схватить его за подбородок, развернуть к себе, заставить посмотреть в глаза, но ещё больше ему хочется вдохнуть сладкий тонкий аромат чернильных волос и опустить голову на чужую грудь. Он не должен хотеть этого, но он так устал. И вечность, подсказывает внутренний голос, гораздо дольше, чем ему казалось.       — Ты мне отвратителен, — тяжело произносит Фэн Синь, сглатывая, и Му Цин наконец смотрит на него — выжидающе, с тихой непоколебимой уверенностью. Фэн Синь отпускает его руки, отползает в сторону, и Му Цин неторопливо поднимается, усаживаясь рядом с ним на мостовой. Фэн Синь не должен думать о том, как легко и правильно было бы податься вперёд и поцеловать эти обветренные упрямые губы. Фэн Синь думает всё равно. Это ужасная мысль, но Фэн Синь слишком устал, чтобы с ней бороться. Ему хочется верить, что он совершил уже столько ошибок, что ещё одна ничего не изменит.       — Я знаю, — негромко отвечает Му Цин, глядя ему в лицо с нечитаемым видом. Несмотря на то, что его голос звучит выдержанно и ровно, Фэн Синь слышит погребённую под показной невозмутимостью уязвимость. — Но я всё, что у тебя осталось.       Фэн Синь ничего не отвечает, потому что Му Цин прав. Их государство пало, их принц исчез, и в холодных недружелюбных небесных чертогах у них нет никого, кроме друг друга и оков неприглядных воспоминаний, отравленных обидой и непониманием. Только Фэн Синь, Му Цин и призрак прошлого между ними, призрак с ласковым смехом и нежными глазами — и вереница длинных тягостных дней, понемногу складывающихся в вечность. Фэн Синь думает, что не хочет провести свою бессмертную жизнь, не почувствовав ещё раз, как бьётся сердце Му Цина под его ладонью. Наверно, он не очень хороший человек. Он должен ненавидеть Му Цина за то, как он поступил с Его Высочеством, и Фэн Синь ненавидит — по крайней мере, пытается — но… но вечность — это очень долго. И она становится ещё дольше, если её не с кем разделить.       Му Цин незаметно придвигается ближе. Его холодная ладонь опускается на ладонь Фэн Синя.       — Нам не обязательно говорить об этом завтра, — тихо произносит он, и это не просьба, а нечто гораздо хуже. Фэн Синь мог бы выдернуть руку. Но не выдёргивает. Тоска трепещущей стрелой пронзает сердце, и у него больше нет принца, которому он присягал на верность, и друга, о котором обещал заботиться, и бога, чьим последователем клялся оставаться до самого конца, — у него нет ничего, кроме неподъёмного груза непрошенного бессмертия на плечах, и Фэн Синю остаётся лишь надеяться, что, когда он заглянет в лицо вечности, у неё будут глаза Му Цина. Фэн Синь решает, что он точно не очень хороший человек. Но с этой мыслью жить намного проще, чем с одиночеством.       Пауза затягивается. Ладонь Му Цина, дрогнув, готовится соскользнуть с его ладони, и Фэн Синь поворачивает голову и целует его — и что-то внутри него ломается, потому что губы Му Цина такие же сухие, как в первый раз и все разы после этого, и целуют так же отчаянно и самозабвенно, как в семнадцать лет, и он на вкус как запоздалое раскаяние, и невысказанная вина, и недарованное прощение. И Фэн Синь думает, что мог бы ненавидеть его, если бы очень постарался. Но ему не хочется стараться, потому что Му Цин на вкус как дом, и у Фэн Синя так давно не было дома, что он почти забыл, как он должен ощущаться.       Му Цин не просит прощения, и Фэн Синь не прощает его. Но это можно пережить. Умение не говорить о том, где болит, — бесценный навык, которому им обоим придётся научиться. Фэн Синь не знает, что ему делать с тем фактом, что у них не осталось никого, кроме друг друга, но он вообще много чего не знает, когда дело касается Му Цина, и это никогда его раньше не останавливало. Поэтому Фэн Синь притягивает его к себе на колени, наматывает на ладонь пахнущие османтусом шёлковистые волосы, целует настойчивее и глубже — и не останавливается.       Они не говорят об этом завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. Годы перетекают в десятилетия, а десятилетия — в века, и Му Цин по-прежнему целует Фэн Синя так, словно им обоим семнадцать. И это — единственный дом, который имеет значение.

***

      — Я скоро начну продавать билеты на их скандалы, — устало ссутулившись, бормочет Линвэнь так тихо, что Пэй Мину приходится наклониться к ней, чтобы расслышать. Он думает о том, что мешки под её глазами становятся глубже и темнее с каждой их встречей. — Правда, не знаю, какой самоубийца купит место в первом ряду.       Стоящий рядом Ши Уду раскрывает веер небрежным движением запястья и принимается обмахиваться им.       — Звучит как прибыльное предприятие. Возьмёшь в долю?       — Что они делают? — спрашивает Ши Цинсюань, дёргая брата за рукав. Он новенький на Небесах, поэтому его наивная неосведомлённость вполне простительна. Никому другому и в голову не пришло бы задавать подобные вопросы — ответы на них каждый небожитель выучивает скорее рано, чем поздно, и обычно не по своей воле. В конце концов, что ещё могут делать два южных бога войны каждый раз, когда оказываются в непосредственной близости друг от друга? Конечно, у Пэй Мина имеются некоторые подозрения, но он хочет жить и потому не озвучивает их.       — Ссорятся, — вздыхает Пэй Мин. Ши Цинсюань недоумённо приподнимает изящные брови.       — Молча?       На той стороне улицы Му Цин и Фэн Синь стоят на расстоянии в пятидесят шагов и испепеляют друг друга гневными взглядами, приложив пальцы к виску. Спешащие по своим делам небожители обходят их по почтительному и широкому полукругу.       — Владыка запретил им разговаривать неделю, — с совершенно измотанным видом поясняет Линвэнь и трёт лоб. Ши Уду высокомерно хмыкает.       — К сожалению, лишь вслух.       Пэй Мин, прекрасно зная, что его ждёт, смиряется с неизбежным и присоединяется к духовной сети. Та встречает его гулом перебуженного улья и двумя равно взбешёнными голосами, от которых звенит в барабанных перепонках.       — …ко раз я тебе говорил, проверяй документы перед тем, как…       — Да я всё проверил! Я не виноват, что кое-кто…       — Знаю я, как ты проверяешь!       — Если знаешь, зачем просишь?       — Чтобы ты не думал, что можно просто сваливать всю работу на меня!       На фоне слышится приглушенный недовольный шёпот, в котором Пэй Мин различает «каждую пятницу одно и то же» и «им обязательно выяснять отношения у всех на виду?». Пэй Мину приходится согласиться с анонимными комментаторами. Он считает, что каждый волен выбирать предварительные ласки себе по душе, но у этих двоих нет ни стыда, ни совести: нарушают распорядок дня всей столицы, отвлекают от работы, да и ещё и поучаствовать — пусть хотя бы наблюдателем — не предлагают. Пэй Мин убеждён, что генералы Сюаньчжэнь и Наньян — отличные ребята. По отдельности. Но стоит им сойтись, и любой начинает одновременно опасаться за свою жизнь и чувствовать себя третьим лишним. Пэй Мин не прочь стать третьим, но быть лишним ему не нравится.       Ши Цинсюань, поморщившись, отнимает палец от виска.       — Они женаты?       В духовной сети Му Цин что-то кричит о том, что именно по этой причине им и приходится садиться за написание отчётов вместе, и Фэн Синь гремит в ответ, что они бы сели, если бы Му Цин не комментировал его каллиграфию каждые пять секунд. Пэй Мин сжимает переносицу.       — Хуже.       Судя по тому, как мрачнеют лица обоих генералов, перепалка в духовной сети набирает обороты. Пэй Мин смотрит, как бьётся жилка на виске Фэн Синя и опасно прищуриваются глаза Му Цина — верные признаки того, что скоро их ссора перейдёт из словесной в физическую — и легонько толкает Линвэнь локтем в бок.       — Кто на этот раз?       — Я ставлю на Сюаньчжэня, — отзывается она, тяжело вздыхая. Пэй Мин похлопывает её по плечу.       — Дважды за месяц? Думаешь, он на это способен? Я лично больше верю в Наньяна. Только посмотри на него! Он же вот-вот взорвётся.       — Ставки приняты, — сообщает Ши Уду. Его брат хмурится и складывает веер.       — На что вы ставите?       В следующее мгновение Му Цин весь вспыхивает красным, резко поворачивается и стремительно скрывается из вида. Пэй Мин считает себе под нос с десяти до одного. К нему присоединяется Линвэнь. Не успевают они промолвить «четыре», как Небесную столицу сотрясает оглушительный грохот, от которого земля ходит ходуном.       — Что за засранец! — взвивается Фэн Синь и разражается потоком отборных ругательств. Ши Уду заблаговременно прикрывает брату уши. — Я же совсем недавно отстроил этот флигель!       Ши Цинсюань поражённо моргает. Пэй Мину совсем немного его жаль, но тот привыкнет со временем. Они все привыкли. В последние несколько столетий для того, чтобы выжить на Небесах, требуются крепкие нервы, стены с хорошей шумоизоляцией, а так же готовность к тому, что в тебя в любой момент может прилететь кусок дворцовой крыши, предназначавшийся другому. Главное — не принимать это на свой счёт. И смотреть по сторонам, когда переходишь дорогу.       — И так тут каждый день? — спрашивает Ши Цинсюань, беспокойно постукивая сложенным веером по ладони.       — Не каждый, — утешает Пэй Мин. — По средам они обычно берут выходной.

***

      Потирая ноющую ладонь, Му Цин думает о том, что вещи, которыми в него бросается Се Лянь, только растут в масштабе со временем. Рис, метла, теперь вот колокол… что дальше? Гора Тайцан?       Он поднимает взгляд на окно, за которым уютится тревожная темнота. Небесную столицу накрыла бархатная ночь, гул на улицах стих, и даже переговоры в духовной сети, вызванные недавним вознесением Се Ляня, немного улеглись. Му Цин и Фэн Синь, вернувшиеся с горы Юйцзюньшань, давно сбросили формы Нань Фэна и Фу Яо, стряхнув их с плеч вместе с сухой пылью мира людей.       Старые обиды, к сожалению, так просто не стряхнёшь.       — Я не имел в виду то, что сказал тогда, в храме, — говорит Фэн Синь, сидящий рядом на краю кровати. Он смотрит в пол, нервно вертя большими пальцами, и Му Цин читает лёгкую вину в его поджатых губах и нахмуренном лбе. — Ну, знаешь. О том, что ты позабыл о чести и… и про подметание полов.       Му Цин отвечает не сразу. Он смотрит на отблески свечей на стенах его просторной спальни, внезапно ставшей слишком тесной для них двоих, и не может избавиться от мысли, что вместе с ними в покоях находится кто-то третий. Это прошлое, приходит горькое понимание. Нечаянно проскользнувшее в дверную щель прошлое с глазами Се Ляня. Му Цин смотрит на его по-юношески стройную изящную тень, танцующую между полом и потолком, и думает, что, возможно, оно сопровождало их всё это время и они лишь сейчас набрались смелости признать его присутствие.       Му Цин думает, что, возможно, на протяжении этих долгих веков они никогда не были по-настоящему вдвоём.       — Мы оба знаем, что ты имел в виду каждое слово, — негромко произносит он. Его пальцы, растирающие ладонь, которой он рассёк колокол, едва заметно дрожат. — Прибереги извинения для кого-нибудь другого.       Я даже знаю, для кого именно. Он прикусывает язык, чтобы не сказать это вслух.       Му Цин рад, что Се Лянь в порядке. Правда. Он никогда не желал ему зла, даже когда тот взашей прогнал его прочь, швяряя пригоршни рассыпавшегося из мешков риса в спину; хоть этому мало кто поверил бы, но мысль о том, где сейчас наследный принц и как складывается его судьба, не раз и не два не давала Му Цину уснуть за последние восемь сотен лет, заставляя ворочаться в постели в предрассветные часы. Не то чтобы ему требовалось спать, конечно. Он же бог. Но Фэн Синь даже века спустя не может избавиться от привычки спать по ночам — и обнимать что-то во сне — и когда тебя крепко держат за талию тёплые руки, не выпуская из кровати, поспать за компанию — самое продуктивное, что можно сделать. Так что да, Му Цин испытывает ощутимое облегчение от того, что Се Лянь жив и относительно здоров, но… но он бы солгал, если бы сказал, что что-то внутри него не оборвалось, когда он услышал голос наследного принца в духовной сети. Му Цин хотел бы не знать, отчего именно, но знает. Это знание ощущается петлёй, накинутой на шею приговорённого к повешению.       Он не может не думать о том, что теперь это только вопрос времени, когда Се Лянь вернётся за своими вещами. Вернее, одной-единственной вещью — преданным деревянным солдатиком, выслужившимся в генералы. Му Цину прекрасно известно, что ему было дозволено лишь хранить его до поры до времени, пока истинный хозяин не заявит о своих правах; Му Цин никогда не позволял себе забыть об этом — чтобы потом было не так больно расставаться — но годы шли, Се Лянь не появлялся, и Му Цин осмелился… надеяться. Конечно, не стоило. Надежда — самый опасный яд, ему ли об этом не знать.       Фэн Синь прочищает горло и меняет тему.       — До сих пор болит? — спрашивает он, указывая на всё ещё слегка припухшую после удара ладонь Му Цина. — Почему не залечишь духовной энергией?       Му Цин не отвечает, упрямо глядя в сторону. Фэн Синь полушутливо дотрагивается до его лба, словно проверяя, не сгорает ли он в лихорадке; Му Цин только передёргивает плечами и отодвигается, скользя по шёлковым простыням. Ладонь действительно болит. Он намеренно не исцеляет её: боль служит тихим предупреждением, жестоким напоминанием, что оставшийся им срок взвешен и отмерен. Что обратный отсчёт начался. Что вот-вот Се Лянь постучится в дверь, чтобы забрать то, что всегда принадлежало ему — и в этот раз, в отличие от случая с золотым листком долгие годы назад, Му Цин не сможет искренне отрицать обвинения в воровстве, потому что он и правда взял чужую вещь в надежде, что её хозяин не заметит пропажи.       Му Цин не желает Се Ляню зла. Никогда не желал. Му Цин думает, что, если бы обстоятельства сложились иначе, они могли бы стать друзьями — в одной из предыдущих или последующих жизней, кто знает. Но в этой? После всего, через что они прошли? Му Цин прикусывает внутреннюю сторону щеки. Как можно считать кого-то другом и до помутнения рассудка желать что-то, чем он обладает?       У Му Цина немало дорогих красивых вещей, которыми он волен распоряжаться, как ему заблагорассудится, но какое это имеет значение, если единственный человек, которого он по-настоящему желает, всё ещё принадлежит другому?       Фэн Синь, уставший от тишины, — пытку молчанием он всегда выносил плохо, потому Му Цин прибегает к ней лишь в самых серьёзных случаях — с раздражённым цоканьем берёт Му Цина за ладонь, которую тот бездумно потирает, и начинает сам её массажировать; Му Цин смотрит на него, почти не мигая. Во рту внезапно становится сухо; кожа пылает в местах, где её касаются уверенные ласковые пальцы. Му Цину хочется умереть. Как ты смеешь заставлять меня надеяться, если я видел, как ты на него смотришь, думает он. Как я мог позволить тебе приучить меня к тому, чему, как мы оба знали, не суждено было длиться вечно?       — Ты в порядке? — спрашивает Фэн Синь. Его пальцы нежно очерчивают линию жизни на ладони Му Цина. — Я не слышал от тебя обычной порции язвительных комментариев сегодня. Скажи, если мне стоит начать беспокоиться.       Му Цин смотрит на отражение блеска свечей в чужих янтарных глазах. Как ты можешь держать меня за руку, думает он, потому что не может не думать, если я знаю, что ты только и ждёшь, пока он поманит тебя пальцем, чтобы ты мог побежать к нему со всех ног? Му Цин хочет выдернуть ладонь. Он не может себя заставить, потом что за прошедшие восемьсот лет он научился многому, но не тому, как отказываться от того, чего хочет больше всего на свете. Му Цин тяжело сглатывает пересохшим горлом. Фэн Синь отвлекается от изучения его ладони — впрочем, не отпускает её, крепко переплетая их пальцы — и наконец смотрит ему в лицо. Му Цину не хочется думать, какое жалкое выражение Фэн Синь читает на нём.       — Послушай, я правда…       Му Цин целует его. Он не знает, что ещё сделать, чтобы Фэн Синь не начал снова пытаться извиниться за слова, за которые ему не стыдно, не знает, как остановить поток ненужных оправданий, от которых никому не станет легче. Они никогда не извиняются. Не словами, по крайней мере. Разумеется, Му Цин с Фэн Синем ссорились на протяжении последних восьмисот лет — почти каждый день, как могут подтвердить невольные свидетели — потому что поводов для разногласий всегда хватает и потому что им нравится пререкаться, но они почти не упоминали их общее прошлое. Это слишком опасная почва, на которую ни один из них не решается заходить: оба слишком дорого ценят хрупкое равновесие, по крупицам выстроенное ими за прошедшие века. Они — единственный дом, который у них остался. Любое неосторожное слово может разрушить фундамент этого дома.       Но Се Лянь, как обычно, всё переставил с ног на голову: после его третьего вознесения их ссоры стали яростнее и неистовее, а взаимные оскорбления — болезненнее. Сложно не говорить о прошлом, когда оно стоит прямо перед вами. Сложно делать вид, что Му Цину не за что извиняться, а Фэн Синю нечего прощать, когда за соседним столиком спокойно попивает чай живое доказательство обратного.       Му Цин думает, что Се Ляню никогда не понять, чем они помимо воли стали друг для друга за эти бесконечные века. Он не провёл восемьсот лет на Небесах и не знает, как их холодное уединение давит на плечи и стискивает грудь, как по стенам пустого дворца расходится эхо от осторожных шагов вечности, бродящей рука об руку с одиночеством, как страшно смотреть в глаза того, кто знал тебя, пока ты ещё не обменял человеческое в себе на божественное, и как невыносимо в них не смотреть. Му Цин хотел бы ненавидеть себя за то, что осмелился привыкнуть к этому, но не может. Фэн Синь позволяет ему сбросить величественный титул генерала Сюаньчжэня, как тяжёлые парадные одеяния, обнажает его с упрямой непреклонностью, пока вес прожитых и выстраданных столетий не оседает ворохом смятой ткани на пол у их ног и Му Цин не остаётся одетым лишь в его поцелуи. Му Цин раздевает Фэн Синя с такой же мстительной нежностью, и в эти минуты, долгие, горькие, томительные, наполненные невысказанным и неспрошенным, только в эти минуты им всё ещё семнадцать.       Фэн Синь издаёт удивлённый звук, но не предпринимает попыток вывернуться и с ощутимым облегчением отвечает на поцелуй, притягивая Му Цина за талию поближе. Му Цин целует его, потому что у них почти не осталось времени и потому что он не умеет извиняться словами. Он знает, что мог бы попросить Фэн Синя остаться. Ещё он знает, что Се Ляню даже просить не понадобится, если он действительно захочет вернуть свою любимую детскую игрушку. Му Цин предпочитает не ввязываться в битвы, из которых ему не выйти победителем — именно так он и продержался восемь сотен лет в качестве бога войны — поэтому он молчит и только целует Фэн Синя с отчаянным жаром, обвив руками чужую шею и запустив пальцы в мягкие волосы. Фэн Синь всхлипывающе стонет в поцелуй, когда Му Цин вслепую распускает его пучок и дёргает за пряди так сильно, что у него почти запрокидывается голова. Этого Се Ляню тоже никогда не понять. Он всегда осторожничал со своим деревянным солдатиком, слишком боялся его ненароком сломать — но Му Цину известно, что с Фэн Синем ни к чему нежничать. Му Цин знает пределы того, что Фэн Синь может выдержать, потому что сам их установил. Опытным путём.       Фэн Синь подносит его больную руку к губам, целует в середину ладони, и Му Цину кажется, что он вот-вот умрёт. Он думает о тысяче вещей, которые мог бы сказать, но не говорит ни одну из них — и щелчком пальцев гасит свечи. Темнота — надёжный друг, умеющий хранить секреты. В темноте Му Цину проще скрыть собственный пылающий румянец, за который Фэн Синь даже спустя восемь веков всё ещё его дразнит, а Фэн Синю проще представить лицо того, кого он на самом деле хотел бы держать в объятиях. Му Цин думает и об этом тоже, но молчит и позволяет снять с себя одежду и усталость последних дней — слой за слоем. Фэн Синь что-то бормочет ему в обнажённое плечо между поцелуями, и Му Цин притворяется, что не услышал.       В густом вязком мраке спальни ему видятся мягкие глаза Се Ляня, излучающие слабый свет. Му Цину кажется, что его вот-вот стошнит.

***

      Пэй Мин ловко вставляет ногу в дверной проём, как раз когда Фэн Синь собирается захлопнуть дверь.       — Послушай, я же советую от чистого сердца! — говорит Пэй Мин, беспокойно размахивая руками. На его лице читается искреннее участие. — Просто поразмысли над моим предложением! Если вы наконец выясните отношения, всем станет проще… я же не ради себя прошу! Я говорю от имени всего коллектива!       — Скажи коллективу не лезть в чужие дела! — рявкает Фэн Синь, окончательно потеряв терпение. И кто мог бы его винить: он выслушивает эту чепуху уже битый час! Он занятой бог, в конце концов, у нет времени на подобные глупости. — Убирайся из моего дворца!       Он снова пытается закрыть дверь, но Пэй Мин наваливается на неё с противоположной стороны. Снующие по коридору младшие служащие поспешно разворачиваются и с достоинством улепётывают в обратном направлении. От визитов генерала Мингуана дворец ещё не оставался в руинах, но всё когда-то бывает в первый раз — и лучше не находиться в непосредственной близости от эпицентра бури, если этот первый раз случится сегодня.       — Приятель, я знаю, о чём говорю! Сколько это может продолжаться! Шесть столетий нарушаете рабочую обстановку на Небесах, пугаете новичков, из-за вас улицы постоянно ремонтируют, пройти невозможно… Имейте совесть! Или друг друга, меня любой вариант устроит.       Фэн Синь ощущает, как пульсирует жилка на его виске. Он так крепко стискивает дверную ручку, что та начинает подозрительно трещать.       — Наши отношения тебя не касаются! Пошёл вон!       Пэй Мин сокрушённо качает головой, но с места двигаться и не думает.       — К сожалению, ваши отношения касаются нас всех! Вы не одни на Небесах работаете, между прочим. Если вы в порывах страсти будете ломать кровати, а не свои и чужие дворцы, мы все вздохнём с облегчением. По опыту говорю, это всё от неразрешённого сексуального напряжения! Прислушайтесь к совету эксперта.       Фэн Синь краем глаза замечает в дверном проёме любопытные лица младших служащих, подслушивающих из-за угла. Ну это уже ни в какие ворота не лезет! Если Пэй Мин думает, что может вторгаться во дворец Фэн Синя, пичкать его непрошенными советами непристойного характера и вдобавок подрывать его авторитет среди подчинённых, то он глубоко ошибается.       — В последний раз повторяю, убирайся! Твоё экспертное мнение тут никому не нужно!       Пэй Мин поджимает губы и прищуривается, словно что-то высчитывает в уме.       — Да, возможно, одним только мнением в вашем случае не обойдёшься. Могу предложить практическое содействие в качестве посредника! Поверьте, втроём разобраться гораздо проще.       — Засунь своё содействие себе в…       — Что здесь происходит?       По ту сторону двери вырастает Му Цин, скрестивший руки на груди с выражением холодного интереса на лице. Фэн Синь ругается себе под нос. Как же Пэй Мин невовремя!       — Ничего! — выпаливает он, возобновляя попытки выдворить Пэй Мина. Однако тот, воспользовавшись тем, что Фэн Синь на секунду отвлёкся, с силой распахивает дверь и оборачивается к Му Цину, раскрывая объятия с оживлёнными радушием.       — Генерал Сюаньчжэнь! Вы очень вовремя, мы как раз говорили о вас.       Му Цин приподнимает бровь. От его пронзительного ледяного взгляда у Фэн Синя внутренности примерзают к позвоночнику.       — Неужели? — Му Цин смотрит поверх плеча Пэй Мина прямо на Фэн Синя, и тому не надо подключаться к духовной сети, чтобы в голове зазвенел обиженный голос, пропитанный упрёком: «Ты не предупредил, что у нас будет публика». — В таком случае не буду вам мешать. Продолжайте вашу беседу.       — Ты ничему не мешаешь! — паникует Фэн Синь, потому что с Му Цина сдастся и впрямь развернуться и уйти из чувства мелочной мстительности. А у них было столько планов на сегодня! Фэн Синь решительно хватает за локоть Пэй Мина, под шумок пробравшегося обратно в комнату, и тянет за порог. — Генерал Мингуан уже уходит!       — Разве? — Пэй Мин выдёргивает руку. — Вообще-то я никуда не тороплюсь, могу и подзадержаться. Я думаю, у нас найдётся, что обсудить.       Фэн Синь готов поклясться, что у него из ушей сейчас повалит пар. Вцепившись Пэй Мину в воротник, он выпроваживает того в коридор — Му Цин аккуратно проскальзывает в покои, давая им дорогу — и произносит на одном дыхании, захлопывая дверь:       — Нет! Увидимся завтра, всего хорошего, до свидания!       Избавившись наконец от назойливого гостя, Фэн Синь вздыхает, расслабляет плечи и трёт взмокший от напряжения лоб. Стоящий за его спиной Му Цин тихо хмыкает.       — Что, ваше еженедельное чаепитие пошло не по плану?       — Ты даже не представляешь, — устало отзывается Фэн Синь и разворачивается. Му Цин встречает его понимающим взглядом и протянутым носовым платком — Фэн Синь принимает его с молчаливой благодарностью и промакивает лоб.       — Думаю, представляю. Жаль, что он так быстро ушёл: я как раз хотел спросить его, когда он перестанет дарить мне книги.       В комнате будто становится тише; Фэн Синь вскидывает голову и хмурится, позабыв про носовой платок. Ему не нравятся чувства, которые в нём вызывает эта новость.       — Пэй Мин дарит тебе книги? Какие?       Му Цин смотрит на него так, словно Фэн Синь сморозил несусветную глупость.       — Ты думаешь, генерал Мингуан на досуге классикой зачитывается? — Он отводит взгляд, и Фэн Синь замечает едва заметный румянец на его лице и шее. — Те самые книги. О… о любовных утехах.       Фэн Синю кажется, что у него земля уходит из-под ног.       — Пэй Мин дарит тебе «картинки весеннего дворца»?!       Му Цин весь заливается краской и набрасывается на него, зажав ему ладонью рот. Губы Фэн Синя обжигает холодный фарфор чужой кожи.       — Тише! Всем на Небесах решил об этом сообщить? — На пылающем румянцем лице Му Цина читается смущение пополам с раздражением. — Дарит, ну и что с того? Я отсылаю их обратно!       — Я с ним поговорю, — бормочет Фэн Синь ему в ладонь. Му Цин закатывает глаза.       — Да? И что ты ему скажешь? «Пожалуйста, не дари моему коллеге порнографию»? Вот уж после чего точно поползут слухи. Я сам с ним разберусь, от твоего вмешательства будет только больше шума.       Фэн Синь неохотно кивает, признавая, что в словах Му Цина есть смысл. Если он заявится к Пэй Мину с подобным разговором, тот точно растрезвонит о нём на все Небеса. Сам Фэн Синь, может, и не против того, чтобы об их… чем бы они не занимались последние шесть столетий, узнали другие небожители, но он достаточно долго пробыл богом, чтобы понять, что на Небесах у всех есть ровно два любимых занятия: бездельничать и сплетничать. Небожителям с их любовью к навешиванию ярлыков и обсуждению скандальных подробностей никогда не понять, чем они с Му Цином стали друг другу, даже если бы Фэн Синь попытался объяснить. Как о таком вообще скажешь вслух? «Дом» — такое маленькое и хрупкое слово для чего-то столь ценного и непостижимого.       — И в любом случае, хватит разговоров о генерале Мингуане, — произносит Му Цин с нотками лёгкой брезгливости, отступая на шаг и поправляя рукава. Фэн Синь ловит себя на мысли, что ему уже не хватает прикосновения его холодных беспощадных рук. — У нас, помнится, имелись планы на сегодня. Ты подготовился?       Фэн Синь энергично кивает и взмахом ладони манит Му Цина за собой вглубь покоев. Му Цин следует за ним, по пути снимая верхний тяжёлый верхний слой одеяний.       — Да-да. Ты принёс, что собирался?       Слышится короткое фырканье, и Фэн Синь даже спиной ощущает, как закатываются чужие глаза.       — Принёс.       Они одновременно присаживаются за противоположные концы стола; Му Цин вытаскивает из рукава несколько свитков, Фэн Синь берётся за его любимую кисточку для каллиграфии. Обмакнув её в чернильницу, он немного ёрзает и вздыхает, отводя от лица выбившиеся из пучка пряди. Снова ёрзает. Снова вздыхает. Му Цин неодобрительно цокает языком, разворачивая свиток.       — Нечего строить из себя страдальца, меня этим не проймёшь. Ты сам виноват, что просрочил отчёт Линвэнь, так что давай, принимайся за работу, я не собираюсь тут весь день торчать. — Он берётся за кисточку и начинает мерно постукивать её ручкой по столу. — Раз, два, три, четыре…       Верный знакомому ритму, Фэн Синь начинает выводить ряды иероглифов. Работать вместе вошло у них с Му Цином в привычку в прошлом столетии: Фэн Синь выяснил, что ему проще сосредоточиться, если рядом трудится кто-то ещё, а Му Цин с подозрительной лёгкостью позволил себя уговорить, прикрываясь тем, что ему всё равно нечем заняться после обеда в среду. Фэн Синь знает, что Му Цину всегда есть, чем заняться, но благоразумно молчит по этому поводу. Это ещё один небольшой компромисс, заключение которого они оба игнорируют. Ещё один камень в фундаменте дома, которым они против воли стали друг для друга.       Некоторое время они работают молча, только Фэн Синь то и дело шёпотом сквернословит себе под нос и Му Цин снова постукивает кисточкой по столу, чтобы он не отвлекался. Фэн Синь легонько пинает его под столом в ответ. Му Цин заканчивает со своими свитками первым, потому что ему работа с текстами всегда давалась проще, чем Фэн Синю — и это не вина Фэн Синя! кто вообще мог предположить, что телохранителю принца когда-нибудь придётся заполнять отчёты! — и, поднявшись, потягивается, разминая гибкую спину, и принимается расхаживать по покоям, с показательной скукой изучая интерьер. Фэн Синь, не удержавшись, исподтишка бросает на него косые взгляды, за что тут же получает по затылку:       — Не отвлекайся!       — Тогда не отвлекай меня! — без особенной злости огрызается Фэн Синь, обмакивая кисточку в чернильцу. Му Цин закатывает глаза.       — У тебя концентрация хуже, чем у пятилетнего ребёнка. — Он вертит головой по сторонам, складывает руки на груди. — Здесь уютнее, чем в мой прошлый визит. Не могу понять, ты перекрасил стены?       Фэн Синь скрипит зубами и ничего не отвечает. Му Цин улыбается с показным добродушием, словно это не по его вине в прошлом месяце во всём дворце пришлось проводить капитальный ремонт. Паршивец.       — Над чем сейчас работаешь? — Му Цин наклоняется через его плечо и, прищурившись, читает разбросанные по столу свитки. Его длинные чёрные волосы задевают Фэн Синя по лицу, и он помимо воли делает глубокий вдох. Лёгкие наводняет привычный запах османтуса. — Молитвы?       Фэн Синь хмурится.       — К сожалению, — кисло отвечает он и пытается закрыть свиток руками. Му Цин ловит его за запястье и вчитывается повнимательнее.       — И о чём же молятся великому генералу Нань… а. А-а-а. Это те самые молитвы.       Фэн Синю не нравится злорадное удовольствие в его голосе. Он вырывает запястье из ослабевшей хватки отвлёкшегося Му Цина и собирает свитки в охапку. Му Цину удаётся утащить один, и он отпрыгивает на безопасное расстояние, вне зоны досягаемости Фэн Синя.       — Там нет ничего интересного! Дай сюда!       Му Цин усмехается, не отрываясь от чтения. Его брови быстро ползут вверх.       — Нет, это очень интересно. Какие колоритные подробности… — Он прицокивает языком. Фэн Синь, махнув рукой на свитки — в прямом и переносном смысле — пытается отобрать у Му Цина неотвеченную молитву, но тот ловко уворачивается, быстро скользя цепким взглядом по бумаге.       — Надо же… Теперь понятно, почем Пэй Мин не дарит тебе книги с инструкциями — твои верующие прекрасно с этим справляются самостоятельно. Они возлагают слишком много надежд на твои таланты, должен сказать, боюсь, мне придётся их разочаровать… Хм. А вот это уже любопытно.       Му Цин резко оборачивается, так что Фэн Синь, готовящий очередную атаку, врезается в него, и тычет Фэн Синю свитком в лицо.       — Мы можем попробовать это? — спрашивает он с такой обезоруживающей прямотой, словно предлагает отведать экзотический фрукт.       — Попро… что? — Фэн Синь наконец выхватывает у Му Цина злосчастный свиток и вчитывается в него. Как только до него доходит, что именно Му Цин предлагает им попробовать, у него глаза на лоб лезут. Фэн Синь захлёбывается возмущением. — Ты окончательно спятил?! Во-первых, мы не будет делать ничего из того, о чём меня просят мои верующие, это… это неэтично! Во-вторых, я даже не уверен, что это физически возможно!       Му Цин кривится и обиженно поджимает губы.       — Можешь сразу сказать, что боишься.       — Я не боюсь! Это просто… — Фэн Синь ещё раз пробегает свиток взглядом. Иногда он действительно не понимает, как только смертным в голову приходят подобные извращённые фантазии. — Я понятия не имею, как такое делается!       — Тебе об этом молятся!       — А я их просил мне об этом молиться?!       Му Цин закатывает глаза. Фэн Синю не нравится выражение упрямой решительности, залёгшее в изломе его бровей.       — Отлично, — язвительно выдаёт Му Цин, разворачиваясь. — Тогда я пойду к кому-нибудь, кто в этом разбирается, и попрошу демонстрацию.       Перед мысленным взором Фэн Синя проносится ряд вселяющих ужас картин, и он в панике хватает Му Цина за рукав.       — Только не ходи к Пэй Мину! — выпаливает он. Му Цин смеряет его ледяным взглядом, полуобернувшись через плечо.       — Посмотрим, сможешь ли ты меня остановить.       Фэн Синь закрывает глаза и с тихим стоном потирает лоб. Про себя он думает, что Му Цин явно ознакомился с присланными Пэй Мином книгами перед тем, как отослать их обратно, и они плохо на него повлияли. Вслух Фэн Синь эти мысли не говорит. Он участвовал в достаточном количестве битв, чтобы знать, когда наступает пора признать своё поражение.       — Хорошо, хорошо, мы попробуем… это! Но если ты мне что-нибудь сломаешь, честное слово, я включу это в материальный ущерб этого месяца. — Фэн Синь приоткрывает один глаз и настороженно глядит на Му Цина, стоящего рядом с победоносным выражением на лице. — Обещаешь не плакать, как в прошлый раз?       Губы Му Цина растягиваются в хищной улыбке.       — Поверь, — произносит он тем низким, полным мурчания пантеры голосом, от которого у Фэн Синя всегда проходит дрожь по спине, — когда я с тобой закончу, плакать будешь ты.