Как вышедшие из тюрьмы, мы что-то знаем друг о друге

Мы не умеем прощаться, — Все бродим плечо к плечу.

Анна Ахматова

И когда друг друга проклинали

В страсти, раскаленной добела,

Оба мы еще не понимали,

Как земля для двух людей мала,

И что память яростная мучит,

Пытка сильных — огненный недуг!

И в ночи бездонной сердце учит

Спрашивать: о, где ушедший друг?

А когда, сквозь волны фимиама,

Хор гремит, ликуя и грозя,

Смотрят в душу строго и упрямо

Те же неизбежные глаза.

Анна Ахматова

      — Он твой, — говорит Му Цин, не глядя на Се Ляня. Его слова звучат нарочито буднично, будто он сообщил что-то незначительно-бытовое, например, что чай заварился, и лишь надтреснутый тихий голос и мелкая дрожь, бьющая его сложенные на коленях руки, покрытые ожогами, выдают охватившее его волнение. Се Лянь тяжело моргает. Мысли в голове громоздкие и неподъёмные, как валуны, и ему приходится сделать осознанное направленное усилие, чтобы понять, что к нему кто-то обращается. Саньлан вернётся, говорит он себе, и дышать на мгновение становится проще. Обязательно вернётся. Он должен в это верить.       — Что? — отстранённо переспрашивает Се Лянь, пытаясь собраться с мыслями. В маленьким шатре, освещённом сиянием свечей, находятся только они двое, неловко ютящиеся на краю постели, но Се Ляня отчего-то тянет отвечать шёпотом. — Кто?       Му Цин поднимает взгляд, и в его тёмных уставших глазах таится уязвимое выражение, которое Се Лянь видел всего раз — восемьсот лет назад, когда Му Цин принёс ему вечерний чай и признался, что нашёл золотой листок. Се Ляню внезапно становится страшно. Му Цин смотрит на него так, словно Се Лянь мог бы его ударить и он даже не посмел бы поднять руку, чтобы защититься, и Се Лянь не хочет, чтобы кто-нибудь когда-нибудь снова так на него смотрел. Меньше всего — тот, кого он только сегодня смог вновь назвать другом.       — Ты знаешь, о ком я, — ещё тише произносит Му Цин. Он стискивает в руках обугленную ткань своего ханьфу. В этот раз Се Лянь не переспрашивает, потому что понимание вдруг пронзает его укутанное туманом сознание, точно вспышка молнии. В конце концов, лишь один человек всегда незримо присутствовал третьим в любых их разговорах. Се Лянь ничего не отвечает, и Му Цин, вновь опустив взгляд, продолжает:       — Я знаю, что он… что он всегда был твоим. С самого начала. Все об этом знали, и я никогда не надея… я не… то, что было между нами эти восемьсот лет, не имеет значения. Он искал тебя. Всё это время. И теперь, когда ты вернулся, от меня нет никакого толка. Я это понимаю, я… я знал, что так однажды случится. Всё в порядке. Ты нужен ему гораздо больше, чем я.       Му Цин прикусывает губу, и Се Лянь видит в нём того испуганного пятнадцатилетнего мальчика, с которым когда-то так хотел подружиться. Он на мгновение прикрывает глаза и медленно произносит:       — Му Цин, что именно ты хочешь мне сказать?       Он знает ответ на свой вопрос ещё до того, как Му Цин открывает рот. Наверно, немного жестоко заставлять его проговаривать это вслух, но сегодня был длинный день, и Небесная столица всё ещё дымится, и Саньлан вернётся, совершенно точно вернётся, и Се Лянь впервые чувствует себя на все свои восемьсот с лишним лет. Он безмерно устал. И ему уже очень, очень давно не семнадцать.       — Если ты когда-нибудь захочешь его, он твой, — говорит Му Цин. Он сжимает кулаки, выпрямляется, смотрит Се Ляню в лицо с уверенным спокойствием, отточенным за годы до такого мастерства, что, будь на месте Се Ляня кто другой, он бы и не заметил, что это спокойствие напускное. Му Цин чеканит слова негромко, но чётко, и у него вид генерала, готового с честью принять своё поражение. Се Лянь не знает, смеяться ему или плакать.       — Я думаю, ты немного заблуждаешься относительно природы наших с Фэн Синем отношений, — как можно мягче начинает он. Му Цин дёргается при звуке чужого имени, впивается ногтями в ладонь.       — Если кто и заблуждается, так это ты, — резко отвечает он. — Ты можешь не разделять его чувства, но отрицать их наличие бессмысленно. Ещё в годы нашей юности… ты просто не видел, как он глядел на тебя, когда думал, что ты не смотришь.       Его голос странно ломается на последней фразе, и внутри у Се Ляня что-то щёлкает. Он изучает раздражённое лицо Му Цина, пылающее слабым румянцем, и ощущает, как медленно, но верно складывается головоломка в его мозгу. Се Лянь поверить не может, что не заметил этого раньше. Это должно было быть так просто. Так очевидно — для него, знающего их лучше других, в первую очередь! Но в годы отрочества он и думать не думал о подобном, затем пришла война и стало вовсе не до этого, а после его третьего вознесения и встречи с Саньланом Се Лянь постоянно думал о… о другом, в общем. Вот и проморгал беспорядок, в который втянули себя его друзья прямо у него под носом. Но на что Се Лянь в неполные семнадцать не обращал внимания, то для Се Ляня в восемьсот с хвостиком ясно как день. Может быть, сказывается приобретённый личный опыт.       — Возможно, — миролюбиво соглашается Се Лянь. — Но ты не видел, как он глядел на тебя, когда думал, что ты не смотришь.       Му Цин остро втягивает воздух через нос. Его взгляд цепко впивается в лицо Се Ляню, будто надеется что-то там отыскать.       — Он не… — начинает он и осекается. — Мы не…       Се Лянь терпеливо молчит и даёт ему время собраться с мыслями — потому что он старается быть хорошим другом и потому что у них впереди целая вечность. Ни к чему торопиться. Наконец Му Цин бормочет на грани слышимости, потупя взгляд:       — Всё не так, как ты думаешь.       — Разве? Быть может, всё не так, как думаешь ты. — Се Лянь по привычке тянется осторожно накрыть его ладони своими, но замирает, когда Му Цин слабо шипит от боли, и вместо этого касается запястий, одно из которых до сих пор таит впившуюся в кожу змеевидную вязь. Ожоги на теле Му Цина заживают, но медленнее, чем могли бы. Проклятая канга высосала из него слишком много духовной энергии. — Му Цин. Послушай меня. Вы очень дороги моему сердцу и я люблю вас обоих, и да, Фэн Синь был моим первым другом и он всегда будет ценен для меня. Но вы провели бок о бок восемьсот лет. Подумай об этом. Восемь веков, когда меня не было рядом. Хотим мы это признавать или нет, но вы знаете друг друга лучше, чем я когда-либо вас знал.       Он отпускает руки Му Цина, чтобы ласково заправить прядь чёрных обгоревших волос ему за ухо. Му Цин отказывается встречаться с ним взглядом.       — И нам обоим известно, что Фэн Синь очень упрямый. Он бы не оставался рядом с тобой, если бы не хотел этого. — Се Лянь коротко усмехается. — Я уверен, если бы ты был так ему противен, как ты считаешь, Фэн Синь бы добровольно в изгнание отправился, лишь бы избавиться от тебя. Но он этого не сделал. Неужели ты ни разу не задумывался, почему?       Му Цин едва заметно мотает склонённой головой. Растрепавшиеся пряди закрывают его лицо, но Се Ляню кажется, что он видит, как дрожат его губы.       — Ты не понимаешь, — произносит Му Цин отчаянным шёпотом. Он наконец поднимает на Се Ляня взгляд, и его глаза горят, как две чёрные звезды. — Ты всё ещё не понимаешь. Он твой. Неважно, что я чувствую, что он чувствует — он твой. И мы… мы двое всегда это знали.       Се Лянь думает о преданном обожании, которое он читает в глазах Фэн Синя каждый раз, когда их вгляды встречаются. Наверно, Фэн Синь всегда смотрел на него… так. Просто в юности Се Лянь этого не замечал, потому что тогда все так на него смотрели. Се Лянь думает о том, как размеренно и спокойно стучало сердце Фэн Синя рядом с его собственным считанные часы назад, когда тот обнимал его, потерянного и раздавленного, гладил по волосам и уверял, что Саньлан вернётся, нужно только немного подождать. Сердцебиение Фэн Синя звучало знакомой с детства музыкой, и Се Лянь дышал ему в такт. Се Лянь думает о том, что знает наизусть, как Фэн Синь хмурится, улыбается и сквернословит, о том, что мог бы вслепую нарисовать солнечные лучи морщинок возле его глаз, проступающие, когда Фэн Синь запрокидывает голову и смеётся всем телом, о том, что безошибочно узнал ритм и мелодию его голоса даже спустя столетия разлуки, о том, что я знаю, что ты никогда бы не ушёл, если бы я тебя не прогнал, и ему приходится согласиться, что в каком-то смысле Фэн Синь действительно был и будет его — до и после вознесения, на земле и на Небесах, сегодня и восемьсот лет назад.       Но это всегда работало в обе стороны.       — Он мой друг, — твёрдо говорит Се Лянь. — Так же, как я — его друг. Но я не могу взять и присвоить его или тебя, даже если бы хотел. Вы мои друзья, Му Цин. Не мои вещи.       Му Цин смотрит на него широко распахнутыми стеклянными глазами, словно не может поверить в то, что услышал. У Се Ляня формируется несколько нехороших мыслей, но они слишком тяжёлые, чтобы обсуждать их сейчас. Потом. Позже, когда они оба исцелятся — хотя бы физически — и смогут глядеть друг на друга, не вспоминая о море кипящей лавы под ногами. Се Лянь рассеянно думает, настанет ли такой день когда-нибудь вообще.       — Поговори с Фэн Синем, — предлагает он. Что-то подсказывает ему, что его друзья на протяжении последних восьми веков занимались чем угодно, только не разговорами по душам, — разве что на повышенных тонах — но Се Лянь великодушно решает не озвучивать эту догадку. — Я думаю, его ответ может тебя удивить.       — Ты… — Му Цин прикусывает губу и комкает в обожжённых руках подол ханьфу — или то, что от него осталось. Его плечи и спина напряжены. — Ты правда… не против?       Се Лянь, не удержавшись, обхватывает его измазанное сажей и пылью лицо со всей нежностью, накопившейся за восемьсот лет, и бережно поглаживает мизинцем за ухом, алым от румянца. Му Цин робко смотрит на него сквозь полуопущенные ресницы. Их, в отличие от волос, лава пощадила — они всё такие же густые и длинные, как в годы их юности.       — Му Цин, — медленно произносит Се Лянь, сам ужасаясь абсурдной догадки, пришедшей ему в голову, — ты просишь у меня… разрешения?       Му Цин закрывает глаза, и внутри у Се Ляня что-то обрывается. Почти не задумываясь о том, что делает, он наклоняется ближе и соприкасает их лбы.       — Я не могу его дать, — мягко говорит он. Му Цин болезненно дёргается, пытается отстраниться, и Се Лянь торопливо продолжает:       — Потому что у меня нет права распоряжаться Фэн Синем и потому что ты не нуждаешься в моём разрешении. Посмотри на себя, Му Цин! Тебе молятся верующие всего юго-запада, в тысячах твоих храмов ежечасно воскуриваются благовония! Ты знаменитый и могущественный генерал Сюаньчжэнь! — Се Лянь невесело усмехается. — Тебе не нужно разрешение Мусорного Бога.       Му Цин обхватывает его ладонь своей, отбросив попытки спрятать румянец.       — Не говори так, — по привычке отчитывает он знакомым неодобряющим тоном — словно Се Ляню вновь семнадцать и он измазал парадные одежды в ягодах — но в его негромком смущённом голосе явственно проступает тоскующая нежность, привычно замаксированная под возмущение. — Ты никогда не будешь просто Мусорным Богом. Не для нас.       Се Лянь улыбается, слегка склонив голову на бок.       — Я больше не ваш принц, но надеюсь снова стать вашим другом, если вы мне позволите. Поэтому я осмелюсь дать дружеский совет, если ты его примешь: правда, поговори с Фэн Синем. Честно и, неба ради, без намёков, иначе он не поймёт. Можешь даже не говорить мне, как всё прошло: то, что вы построили в моё отсутствие, принадлежит вам и только вам, и я хочу, чтобы вы оба были счастливы, понимаешь? — Он вздыхает. Перед мысленным взором встаёт окутанная серебряными бабочками фигура. — Поверьте, счастье — вёрткая птица, и его нужно хватать за хвост, пока оно не вспорхнуло с ветки.       Му Цин едва заметно кивает. Се Лянь колеблется несколько мгновений и утягивает его в объятия — осторожные, чтобы не потревожить ожоги, но крепкие. Их сердца бьются друг напротив друга в нестройной гармонии. Спустя десяток секунд Му Цин, застывший, как изваяние, отмирает и опускает дрожащие ладони Се Ляню на спину, неуверенно придвигается ближе, и Се Лянь знает, что это наибольшее, на что он может рассчитывать сейчас. Он не возражает и только гладит Му Цина по шелковистым волосам — там, где они остались нетронуты лавой.       — Прости меня, — бормочет Му Цин ему в плечо. — прости меня, прости меня, прости…       — Мне не за что тебя прощать, — утешает Се Лянь, потому что отчего-то безошибочно понимает, за что именно Му Цин извиняется на этот раз. — Я рад, что вы были друг у друга. В конце концов, восемьсот лет — слишком длинный срок, чтобы проводить его в одиночку. Уж я-то знаю.       Му Цин снова слабо кивает. Се Лянь трётся виском о его висок; в ответ раздаётся тихий, почти неслышный вздох, и тонкие холодные пальцы цепляются за одежду Се Ляня. Он всё замечает, но ничего не говорит. Его преследует ощущение, что сегодня и так было сказано много такого, о чём им всем предстоит размышлять следующие восемь веков. Се Лянь держит в объятиях мальчика, которого называл другом, и юношу, в которого бросал рис, и думает обо всех невысказанных словах, лёгших кирпичиками в выстроенной между ними стене отчуждения. Он рад, что, начав разбирать эту стену, обнаружил, что Му Цин пытается пробраться к нему с противоположной стороны — конечно, пробирался он неловко, опасливо и с таким видом, будто он тут совершенно не при чём, но это же Му Цин. Ничего нового.       «Я хочу с тобой дружить», — сказал ему пятнадцатилетний Се Лянь так давно, что кажется, словно это было в другой жизни, и за прошедшие годы он ни разу не подумал о том, чтобы взять свои слова обратно.

***

      — Это будет хороший сад, — говорит Му Цин, поднимаясь и отряхивая с ладоней комочки земли. Фэн Синь хмыкает.       — Ты так говоришь, потому что сам его сажал.       Му Цин оборачивается и одаривает Фэн Синя ледяным взглядом. Свежий весенний ветер треплет его длинные чёрные волосы, и Фэн Синя тянет прикрыть глаза и податься вперёд, чтобы ощутить исходящий от них знакомый сладкий запах. Посадить османтус в их новом общем саду было идеей Фэн Синя. Му Цин тогда ничего не сказал, но, без сомнения, всё понял, и Фэн Синь благодарен ему за то, что он не попросил объяснений. Это ещё один маленький кусочек дома. Только и всего.       — Я так говорю, потому что это правда. Или ты не доверяешь моим садоводческим талантам?       — Я-то? — Фэн Синь приподнимает руки в примирительном жесте. — Я тебе безоговорочно доверяю. И всем твоим талантам тоже. А теперь мы можем вернуться домой?       Му Цин закатывает глаза и, показательно тяжело вздохнув, требовательно вытягивает ладонь. Фэн Синь вкладывает в неё носовой платок; Му Цин, не утруждаясь словами благодарности, принимается оттирать землю с изящных ладоней.       — Никакого терпения, — цокает он языком, но в мягкой линии его рта прячется улыбка. Фэн Синь думает о том, как сильно хочет поцеловать эту улыбку.       — Я терпел три часа и послушно копался в земле вместе с тобой! — Фэн Синь потрясает зажатой в руке лопатой в качестве доказательства и окидывает взглядом перекопанное пространство вокруг них. Неподалёку врезается в ясное небо их недостроенный дворец. — Всё ради твоего сада…       Обсидиановые глаза Му Цина сверкают.       — Нашего сада. Или ты намекаешь, что нам стоит разъехаться?       Это пустая угроза, и они оба об этом знают. Фэн Синь с самодовольной улыбкой берёт Му Цина под локоть, подтягивает к себе и целует за ухом, игнорируя возмущённое шипение.       — Если ты настаиваешь. Можешь пожить с Его Высочеством и Собирателем Цветов, пока тебе будут отстраивать отдельный дворец. Уверен, они будут рады компании.       Му Цин мгновенно отстраняется с тихим ругательством, которое он совершенно точно подслушал у Фэн Синя, но уголки его губ подозрительно подрагивают.       — Сказал же, никаких прикосновений на публике!       — Где тут публика? — Фэн Синь показательно вертит головой. — Только ты, я и твой сад!       — Наш сад!       — Хорошо, наш сад! Или что, у бегоний, по-твоему, есть уши?       Му Цин поджимает губы и отворачивается.       — Мозгов у них точно побольше, чем у тебя, — обиженно отзывается он. — Посмотрим, что ты скажешь, когда они зацветут.       Фэн Синь вздыхает и примирительно дёргает его за рукав. Сегодня слишком хороший день, чтобы ссориться из-за бегоний, и Фэн Синь надеется, что его поцелуют ещё хотя бы трижды до обеда. Ему стоит поторопиться, если он всё ещё надеется выполнить этот план.       — А когда они зацветут?       Му Цин бросает на него короткий взгляд через плечо. В его глазах на мгновение зажигается лукавый огонёк, всегда бросающий Фэн Синя в дрожь — от предвкушения или нехорошего предчувствия, зависит от ситуации. В настоящий момент Фэн Синь однозначно склоняется ко второму варианту.       — Сейчас проверим, — загадочно отвечает Му Цин. Фэн Синь собирается спросить, что это значит, как вдруг по его каналам духовной энергии проходит рассыпчатая рябь, будто где-то вдали прозвенел бронзовый колокольчик. Му Цин даже не пытается скрыть победоносную усмешку.       — Ты… Ты что, только что помолился мне? — поражённо спрашивает Фэн Синь. Больше он ничего спросить не успевает: отвлекается на то, как куст бегонии выстреливает зелёными побегами из-под земли и кокетливо распускает веер нежно-розовых соцветий. Улыбка Му Цина становится совсем уж нестерпимо торжествующей.       — Ты помолился мне о цветах?! Я что, похож на бога садоводства?       — Но сработало же! — Му Цин стучит указательным пальцем по его лбу. — Кто бы мог подумать, что от тебя действительно будет толк…       Фэн Синь нетерпеливо отмахивается от его руки.       — Как тебе вообще это в голову пришло?       Му Цин пожимает плечами и наклоняется, чтобы погладить листья бегонии. Чернильные волосы льются с его плеч водопадом шёлка.       — Люди ведь молятся тебе о детях. Принцип тот же — плодородие. — Он склоняет голову на бок. — Надо будет ещё поэкспериментировать…       — Даже не смей использовать меня как… как какое-то универсальное удобрение для нашего сада! — Фэн Синь трёт лоб, пытаясь осмыслить это свалившееся из ниоткуда знание. У него уже заранее болит голова от всех проблем, которые эксперименты Му Цина ему без сомнения доставят. — И не вздумай об этом никому рассказывать!       Му Цин выпрямляется и смотрит на него, выразительно приподняв одну бровь.       — Что, опасаешься очередной волны стихов, воспевающих твоё мужское достоинство? Или молящихся в храмах садовников? Неужто тебя не привлекает слава нового Бога Войны, Увенчанного Цветами? — Он окидывает Фэн Синя внимательным взглядом с головы до ног и с напускной задумчивостью постукивает указательным пальцем по губам. — Правда, не могу поручиться, какую именно часть тела эти цветы увенчают…       Если после этих слов Фэн Синь увлекает Му Цина на землю и куст бегонии становится невольным и молчаливым свидетелем их тычков, пинков и поцелуев — в случайном порядке — то кто может его винить?

***

      Ха, думает Му Цин, щурясь, и приподнимает руку, медленно поворачивая её из стороны в сторону. Даже в неверном мерцании свечей на нежной бледной коже запястья виднеются следы проклятой канги. Так вот она какая — цена верности.       Он опускает руку, осторожно поправляет длинный рукав; лёгкая ткань приятно льнёт к уставшей коже, покрытой медленно заживающими ожогами. По воздуху плывёт мятный запах целебной мази. Со стороны следов канги больше не видно, но Му Цин знает, что они всё ещё впечатаны в его кожу несмываемым клеймом, и ощущает их так явственно, словно кангу наложили ему на сердце. Они совсем скоро исчезнут — если он им позволит. Му Цин подумывает о том, чтобы подождать и дать им зарубцеваться, чтобы оставить неприметный некрасивый шрам — как знак почёта, как напоминание о том, что он способен на поступки, которыми можно гордиться. В конце концов, он получил кангу не только ради Се Ляня, но и ради самого себя. Му Цин знает свою совесть достаточно хорошо, чтобы заранее понять, после каких поступков не смог бы жить с собой. Предательство Се Ляня однозначно входит в их число.       Он выдернул нож из собственного кровоточащего сердца не для того, чтобы вонзить его в чужую спину.       Му Цин никогда не желал Се Ляню зла — даже когда ему очень хотелось. А ему… хотелось. Чаще, чем он готов признать, — особенно в годы их юности. Ненавидеть Се Ляня должно быть так просто, потому что он владел и был всем, о чём Му Цин мог лишь мечтать, и всё же… и всё же Му Цин не смог себя заставить. Наследный принц улыбался так сердечно, сиял так ярко, что Му Цин помимо воли грелся в лучах его искренности и доброты. Разве можно ненавидеть солнце всего лишь за то, что тебе не повезло родиться в тени? Наверно, можно. Но у Му Цина не получилось.       Что-то мягко стучит его по колену, и Му Цин, отвлекаясь от тяжёлых размышлений, вздыхает с напускным раздражением.       — Сиди смирно. Я ещё не закончил.       Жое трётся о его щиколотки в качестве извинения; Му Цину становится стыдно и он, смягчившись, манит её пальцем. Лента сворачивается клубком и послушно устраивается у него под боком, высунув порвавшийся кончик.       — Нам осталось немного, — говорит Му Цин и, размотав белую нитку, откусывает её. Жое подаёт ему иголку. — Ты умница. Ещё чуть-чуть — и будешь как новенькая.       Жое мягко тыкается ему в бедро. Му Цин позволяет себе лёгкую улыбку, не отвлекаясь от шитья.       — Сегодня был тяжёлый день для нас всех, — негромко произносит он, прокладывая стежок за стежком. — Я знаю, ты устала. Потерпи немного и сможешь отдохнуть.       Какое-то время в палатке царит умиротворяющая тишина. Му Цин сосредотачивается на привычной рутине шитья — проколоть ткань, вывести иголку, протянуть нитку, повторить — и Жое сидит тихо, не смея его отвлекать. Догорают свечи. Снаружи слышится далёкий гомон других божеств, чьи-то окрики и недовольное бормотание. Му Цин игнорирует посторонние звуки, фокусируясь на том, как льётся прохладный белый шёлк между его пальцами. Он шьёт, пока свечные огарки не переламываются пополам, плавясь лужицами воска, и в шатре не становится так темно, что даже его острые глаза бога не могут различить, куда втыкать иголку. Му Цин бережно приподнимает Жое обеими руками и придирчиво осматривает результаты своей работы. Лента послушно виснет в его ладонях, не шевелясь, хотя ей явно очень хочется. Наконец Му Цин с удовлетворённым хмыканьем откладывает её в сторону, позволяя стечь с постели на пол; он думает, что мама непременно гордилась бы тем, что он не забыл, как прокладывать двойной смёточный шов, даже спустя столетия отсутствия практики.       — Завтра утром я зашью тебя ещё раз, — обещает он. — Но самое страшное уже позади.       Жое благодарно ласкается о его колени; Му Цин расправляет плечи и вздыхает. Он знает, что для него самое страшное только начинается.       — Входи, — громко произносит он, надеясь, что его голос, в отличие от сцепленных рук, не дрожит. — Сколько можно топтаться на улице.       Полог шатра смущённо приоткрывается, раздаются тяжёлые шаги, и Му Цин заставляет себя поднять глаза. Фэн Синь неловко кашляет в кулак. Вид у него помятый и отчего-то виноватый.       — Я решил тебя проведать.       — Как благородно с твоей стороны, — язвительно отзывается Му Цин, но, как он ни старается, в его усталом голосе не слышно настоящего яда. Он просто звучит донельзя измотанным. — Проведал? Как видишь, я живой. В няньках не нуждаюсь.       Фэн Синь слегка хмурится, но не уходит — перекатывается с пятки на носок и указывает на смятую постель.       — Можно присесть?       Му Цин фыркает.       — Генералу Наньяну нужно особое приглашение? — Он отодвигается. — Садись.       Постель прогибается под весом второго тела; Му Цин упорно смотрит в противоположную сторону. Молчание прошивает тесное пространство шатра широкими стежками. Жое нигде не видно — наверно, благоразумно уползла в дальний угол, подальше от… чем бы ни грозил обернуться назревающий разговор. Му Цин не возлагает оптимистичных надежд на его результат.       Они с Фэн Синем не разговаривали толком с тех пор, как Му Цин стал главным подозреваемым в деле об убийстве Цзян Лань и её демонического ребёнка — и Му Цин, конечно, привык к роли козла отпущения, но такой поворот событий оказался сюрпризом даже для него — потому что сначала Фэн Синь пришёл в ярость по понятным причинам, за которые Му Цин тем не менее держит на него обиду, потом произошёл инцидент в той жуткой пещере с десятью тысячами статуй, потом началась заварушка с Цзюнь У… словом, всегда находились дела поважнее, чем штопать старую многовековую полудружбу, полу-кем-бы-они-друг-друг-ни-были. Му Цин в любом случае не думал, что Фэн Синь захочет вновь наладить общение. С чего бы? У него теперь снова есть Се Лянь и беглая жена с ребёнком — Му Цин ему точно без надобности.       Му Цин думает, что никогда не поймёт Се Ляня — да и Цзян Лань, если уж на то пошло. Ему сложно представить, что кто-нибудь в здравом уме мог бы так легко отказаться от верности и привязанности Фэн Синя, покорно сложенных у его ног, и предложить их кому-то другому. У Му Цина бы на такое никогда не хватило духа. Он не настолько щедрый человек. Впрочем, толка в этих размышлениях никакого — всё равно что гадать, как он поступил бы с кладом, который, как он точно знает, ему не суждено найти.       Может, полотно их запутанных взаимоотношений с самого начала не стоило вложенного в него труда, и Му Цин настоящий идиот, потому что последние восемьсот лет внимательно и бережно вышивал на нём узоры. Может, в этом полотне столько прорех, что проще его выбросить и забыть, чем пытаться подлалать. Но вот он, Фэн Синь — здесь, в полутёмном шатре, неловко сидит на краю постели и протягивает дряхлую ткань всю в дырах и заплатах, и раз у Му Цина в руках нитка с иголкой, возможно, стоит всё-таки попробовать?       — Как ты себя чувствуешь? — наконец спрашивает Фэн Синь, поднимая на Му Цина несмелый взгляд. — Твои… м-м… ожоги, как они? Заживают?       Му Цин закатывает глаза и рукав, вскидывает руку, обнажая покрасневшую кожу.       — А ты сам как думаешь?       Фэн Синь поражённо моргает несколько секунд, затем поджимает губы с выражением искреннего беспокойства и тянется к его локтю, но Му Цин тут же поправляет рукав и отползает подальше.       — Заживают, но медленно, — сухо поясняет он. — Мне понадобится время, чтобы восстановиться после… чтобы восстановиться.       К сожалению, Фэн Синь, как обычно, не понимает, когда нужно сменить тему — на его честном лице читается столько неподдельной заботы, что Му Цина словно под дых ударяют. Вся эта роскошь не должна быть предназначена для него. Он никогда не имел на неё права.       — Тебе нужна дополнительная духовная энергия? Целебные мази? Мы… я… м-мы можем чем-то помочь?       — Я в порядке, — отрезает Му Цин. Фэн Синь закрывает рот, открывает, снова закрывает и отворачивается. У Му Цина что-то болезненно тянет внутри, словно его сердце дёргают за ниточки, и он добавляет чуть тише самым примирительным тоном, который ему позволяет гордость:       — Мне правда лучше. Вам не нужно волноваться обо мне. Я справлюсь.       Пауза растягивается длинным стежком. Му Цин смотрит на догорающие свечи.       — Я знаю, что ты справишься, — помолчав, отвечает Фэн Синь. Не поворачивая головы, Му Цин украдкой глядит, как он тяжело сглатывает. — Я просто… после всего, что… сегодня, на том мосту, ты…       Му Цин вспыхивает румянцем, щекочущим щеки и уши. Он слишком хорошо помнит, что успел сказать на том злополучном мосту, раскинувшимся над бурлящей пропастью лавы.       — Ты мог умереть, — прямо говорит Фэн Синь и поднимает глаза на Му Цина. Тот заставляет себя выдержать его взгляд, не моргая, и больше слышит, чем чувствует, как на миг прерывается его дыхание. — И я… мне стало страшно. По-настоящему страшно. Наверно, потому я и пришёл, знаешь? Чтобы убедиться, что ты точно живой.       Му Цин сглатывает сухим горлом и стискивает в дрожащих пальцах ткань своего ханьфу. Его спина остаётся напряжённо прямой.       — Никогда бы не подумал, что тебя так беспокоит моё благополучие. В следующий раз постараюсь жертвовать собой не у тебя на глазах, чтобы ты не мучился приступами совести.       Фэн Синь хмурится. В морщинках около его рта и глаз залегло что-то тихое и уязвимое.       — Серьёзно? После всех этих лет ты всё ещё считаешь, что мне всё равно, будешь ты жить или нет?       — Не знаю, — негромко отзывается Му Цин. Он тщательно изучается складки одеяния на своих коленях. — После всех этих лет ты очень легко поверил, что я виновен в смерти твоей жены и ребёнка.       Он бросает короткий взгляд на Фэн Синя, слабо вздрогнувшего от его слов. В горле стоит комок, и Му Цину приходится с трудом проглотить его, чтобы продолжить:       — Ты решил, что я способен на… на такое. Что я смог бы… теперь ты сам видишь, что между нами ничего не изменилось, если после всего, что мы пережили, ты по-прежнему хватаешься за любой повод предположить обо мне худшее. — Он сжимает кулаки. Свечи почти погасли, и Му Цин глядится в их умирающее мерцание, пока глаза не начинают слезиться. — Может, тебе не стоило сюда приходить.       Так будет правильно, уговаривает он себя, прикусив внутреннюю сторону щеки. У них всё равно не может быть ничего хорошего, так что давно пора перестать обманывать себя и выдернуть из ран ножи, которые они столетиями поворачивали друг в друге. Се Лянь, разумеется, от чистого сердца советовал им сесть и поговорить, но разве у них когда-нибудь получалось разговаривать? Если Се Лянь не понял это восемьсот лет назад, то не поймёт и сейчас. Он, возможно, в своей добродушной наивности искренне верит, что не может никого присвоить, но, с его согласия или нет, настоящий дом Фэн Синя всегда был рядом с Се Лянем, и ничего из того, что мог бы предложить ему Му Цин, никогда не будет достаточно, чтобы это изменить.       Му Цин думает, что не смог бы по-настоящему ревновать к Цзян Лань именно потому, что знает — в долгосрочной перспективе они оба проиграли Се Ляню. В каком-то смысле они с ней товарищи по несчастью.       — Мне жаль, — произносит Фэн Синь севшим голосом. — Я знаю, что не должен был так набрасываться на тебя с обвинениями, но…       Он громко вздыхает и зарывается пальцами в волосы. Му Цин показательно смотрит в другую сторону, но всё равно чувствует его движения всем телом.       — Но столько всего случилось разом! Его Высочество, и этот Собиратель Цветов, и Цзян Лань, и, и… и я растерялся! Я не знал, что думать, что делать!       — Поэтому ты сделал то, что было всего привычнее, — услужливо продолжает Му Цин. — Обвинил меня.       Фэн Синь смотрит на него, и Му Цин раздражённо думает, что у него нет никакого права выглядеть таким несчастным. Но омывающий его гнев — усталый, едва ощутимый. Му Цин поддаётся ему больше по привычке, потому что сердиться на Фэн Синя так же просто, как дышать, и Му Цин так устал за прошедший день, что у него едва хватает сил даже на дыхание.       — Мне правда жаль, — говорит Фэн Синь с тихой честностью. — Я был не прав. Я признаю это. И я… я не хочу ссориться сегодня, хорошо? Не после того, как ты едва не умер у меня на глазах.       Му Цин не знает, что на такое ответить, поэтому молчит. Очевидно, Фэн Синь принимает его вежливое молчание за приглашение излить Му Цину душу, потому что продолжает, рассеянно дёргая за торчащую из покрывала одинокую нитку:       — Она не моя жена, если что. Мы не успели… мы не то чтобы планировали… всё произошло так быстро, понимаешь? Я просто был рад, что встретил кого-то, с кем можно было поговорить. Думаю, она тоже. Нам обоим было очень одиноко.       Му Цин поджимает губы. Он мог бы сказать, что тоже чувствовал себя невыносимо одиноко на холодных и далёких Небесах, но ему же хватило выдержки и достоинства не заводить детей на каждом углу — но тогда Фэн Синь непременно напомнил бы, что ему не было бы одиноко, если бы он не ушёл и не бросил их, и Му Цин, оскорбившись, обозвал бы его идиотом и попытался бы уковылять из шатра на обожжённых ногах, и это ничем хорошим бы ни для кого не закончилось, поэтому Му Цин решает ничего не отвечать вслух и продолжает молчать. Он тоже не хочет ссориться. Не сегодня. Слушать про любовную жизнь Фэн Синя, правда, ему хочется ещё меньше, поэтому Му Цин, помедлив, всё же произносит негромко, делая вид, что чрезвычайно заинтересован наматыванием остатка нитки на иголку:       — У тебя всё ещё есть шанс её найти. Она не сможет скрываться вечно.       Вопреки маленькой робкой надежде — за которую Му Цин обязательно будет себя презирать — Фэн Синь не начинает уверять его, что и не думал искать Цзян Лань, и вместо этого кивает и трёт лоб с усталым вздохом.       — Я не хочу ей навязываться. Наши дороги давно разошлись, я это понимаю, но я… я был бы рад, если бы она позволила мне помочь ей. Хоть чем-нибудь. Это ведь и мой ребёнок тоже. — Он приподнимает голову. Его расфокусированный взгляд мажет Му Цина по щеке, как тепло от догорающих свечей. Му Цин чувствует, как у него мурашки бегут по спине. — Я благодарен ей за всё, что мы… мне правда было нужно это тогда, хоть кто-нибудь, кто мог бы понять. Нам было очень нелегко, знаешь? Когда ты ушёл. Всем нам. Иногда мне казалось, что я сойду с ума. Я думал, как просто было бы лечь спать и не проснуться поутру, и я боялся, что Его Высочество думает о том же.       — Я не буду извиняться за то, что ушёл, — вполголоса говорит Му Цин, и его слова звучат как извинения. Он теребит в руках ткань ханьфу. — Ты знаешь, почему я это сделал.       Ласковые пальцы заправляют ему прядь за ухо, и Му Цин очень старается не дрожать. Он всё равно дрожит.       — Знаю.       — Я не хотел, чтобы вы страдали, но я… это единственное, что я мог сделать, — оправдывается Му Цин, хотя его никто ни в чём не обвиняет. — Я хотел как лучше. Я сделал это ради всех нас.       Фэн Синь мягко обхватывает его лицо руками, заставляя замолчать. Му Цин почти благодарен ему, потому что не ручается за то, что мог бы наговорить, если бы его не остановили.       — Мне было очень больно, — серьёзно произносит Фэн Синь. Му Цин смотрит на своё отражение в чужих янтарных глазах, и ему требуется вся сила воли, чтобы не отвести взгляд. — Наверно, мне до сих пор больно. Но я больше не злюсь на тебя. И мне жаль, что я…       Му Цин быстро закрывает ему рот ладонью.       — Не надо.       Если Фэн Синь сейчас начнёт извиняться за все восемьсот с лишним лет их знакомства, то, во-первых, они просидят здесь до утра, а во-вторых, Му Цин уверен, что в какой-то момент тоже начнёт бесконтрольно просить прощения за всё, что имел и не имел в виду, и из него рекой польются извинения, за которые ему будет неловко завтра. Он и так наизвинялся сегодня на восемьсот лет вперёд. Ему не за что оправдываться. Ему не за что просить прощения. Му Цин твердил себе это последние восемь столетий, но ложь по-прежнему горчит на языке, сколько её ни повторяй; он не жалеет, что ушёл, но о разбитых сердцах и разорванных узах дружбы не жалеть куда трудней. Му Цин устал, так устал извиняться за поступки, которые считает правильными. Он никогда не хотел причинять боль тем немногим людям, которыми искренне дорожил, но судьбу всегда мало волновало, чего он там хотел и не хотел.       Фэн Синь осторожно отнимает его ладонь от своего рта, но не отпускает её. Му Цин не может понять, чья именно рука дрожит — его или Фэн Синя.       — Я ощущал себя таким… непринадлежащим. После того, как Цзян Лань и Его Высочество… ну, знаешь. Таким бездомным. И я был так убеждён, что у меня вновь появится дом, только когда я найду Его Высочество, что боялся признаться себе, что мы уже давно построили наш собственный дом. За эти восемьсот лет рядом с тобой я никогда не чувствовал себя бездомным, пока…       Фэн Синь останавливается, и у Му Цина внутри всё холодеет. Ему хочется сбежать. Ему хочется броситься в бурлящую лаву. И ещё, возможно, впервые за долгие века ему очень, очень хочется остаться.       — Пока сегодня я не увидел тебя на том мосту и не почувствовал, как стены моего дома рушатся вокруг меня, — продолжает Фэн Синь с такой простотой, словно не переворачивает весь мир Му Цина кверху дном. — Я знаю, это звучит глупо. Кому-то покажется, что наш дом не самый уютный и, наверно, не самый красивый, но у меня другого нет. И, думаю, у тебя тоже. И я знаю, что мы оба его разрушили почти до основания, но я решил, может быть… может быть… мы могли бы отстроить его вместе?       Он бережно переплетает их пальцы. Му Цина позволяет ему это, забыв про боль от ожогов, потому что сейчас его хватает только на то, чтобы моргать.       — Небесную столицу всё равно придётся перестраивать заново. Наверняка вознесётся много новых божеств, им понадобятся дворцы, вот я и подумал, зачем зря занимать место, которое может пригодиться другим? Юг ведь один, как ни крути. Может, нам тоже одного дворца хватит?       — Ты сам не понимаешь, о чём говоришь, — еле слышно отвечает Му Цин, качая головой. Его способность складывать слова в предложения ощутимо пострадала после того, что Фэн Синь на него только что вывалил, поэтому он сам не до конца уверен в том, что говорит. — У тебя точно нет сотрясения? Или лихорадки?       Фэн Синь гладит его по щеке. Му Цин закрывает глаза и думает, что лучше бы он утонул сегодня в лаве: с физической болью он давно научился совладать, а вот к нежности даже за восемьсот лет привыкнуть так и не получилось.       — Я всё отлично понимаю. Я решил, нужно тебе это сказать поскорее, пока ты снова не попытался прыгнуть в лаву — не удивлюсь, если ты прямо сейчас об этом думаешь. Но ты должен знать. Это будет честно.       Фэн Синь делает глубокий вдох и решительно зажмуривается — верные знаки того, что он собирается сообщить что-то действительно важное. У Му Цина внутри всё обмирает, и он, отпрянув, отползает подальше, чувствуя, как его накрывает ледяной волной паники. Всё, чего он когда-либо хотел, преподносится ему на блюде, и он не может заставить себя протянуть руку, не может поверить, что вся эта роскошь — ему и для него. Смотреть можно, трогать нельзя, напоминает внутренний голос. Му Цин злится сам на себя, потому что в этом нет никакого смысла. Он бог войны юго-запада! Ему можно трогать всё, что заблагорассудится! Но что-то внутри сжимается болезненно и остро, совсем как в юности, когда он смотрел на одежду наследного принца, которую ему никогда не позволили бы носить.       Какое унижение — проиграть в битве собственному разуму. Наверно, Фэн Синь заразил его хронической глупостью.       — Но ты ведь… — начинает он и захлёбывается словами. Это так неправильно, невозможно, немыслимо, что ему кажется, что он вот-вот должен проснуться в холодном поту. — Но ты ведь его.       Фэн Синь, разумеется, понимает, потому что в том, что касается Се Ляня, они всегда понимали друг друга с полуслова.       — Его Высочество был моим другом, моим принцем и моим богом, — серьёзно отвечает он, и в его глазах Му Цин читает знакомое выражение бесконечной преданности, от которого сжимается сердце. Фэн Синь наклоняется вперёд, прежде чем он успевает что-либо сказать, и, пропустив между пальцев прядь его обугленных волос, целует её. — Но он давно перестал быть моим домом.       Му Цин сглатывает, снова пытается отползти, но Фэн Синь мягко притягивает его к себе за рукав и придвигается ближе.       — Я хочу, чтобы ты был моим домом. А я — твоим. Домом и… и просто — твоим.       Му Цину хочется умереть.       — Я худшее, что с тобой случалось, — отчаянно произносит он, и его слова помимо воли звучат тонкой и жалобной просьбой. Пожалуйста, разубеди меня. Пожалуйста, не отпускай меня.       Фэн Синь легко пожимает плечами.       — Однозначно. Не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору.       — Я не… — Му Цин проглатывает свою гордость — и не давится ею, что само по себе чудо — и быстро добавляет:       — Я не Се Лянь.       — Поверь, я заметил.       — Мы никогда ни в чём не соглашаемся.       — Раньше тебя это не смущало.       Му Цин прикусывает губу. Он не до конца понимает, зачем затеял этот спор, в котором всё равно не хочет победить, но ему нужно… ему нужно знать, что выбирают именно его. Потому что он правда не Его Высочество наследный принц и даже не Цзян Лань, если уж на то пошло. Му Цину нечего предложить, кроме тяжёлого характера и злого языка, и Фэн Синь, наверно, ударился головой и не понимает, на что подписывается, если после восьми столетий знакомства действительно хочет его. Может, ему надо помочь распахнуть глаза пошире. Может, у них правда не может быть ничего хорошего.       — У нас никогда не будет так, как у Его Высочества и… и Собирателя Цветов, — говорит Му Цин, потому что у него заканчиваются аргументы. Фэн Синь только фыркает.       — И слава небу! Но если у тебя где-то припрятана пещера с десятью тысячами моих статуй, лучше признайся сейчас.       Му Цин закатывает глаза; он не смог бы поручиться, что они слезятся исключительно от того, что он слишком долго смотрел на свечи. Фэн Синь ловит его за подбородок и не даёт отвернуться, осторожно, но настойчиво разворачивая к себе. Му Цин прикладывает все усилия, чтобы его вздохи не звучали как всхлипывания.       — Ты не знаешь, как я… — Его голос ломается, и Му Цин умолкает, резко вдыхая воздух. Его слегка трясёт, но он должен сказать, должен, должен… Он всё равно больше не может об этом молчать. — Ты не знаешь, как я хочу… всё. Я хочу всё и только для себя, всегда хотел. И я уже сказал тебе — я не умею делиться.       В сгущающейся вокруг них полутьме Му Цин различает мягкую усмешку на губах Фэн Синя. Тёплая ладонь опускается ему на щеку и ласково, неторопливо гладит. Ещё полчаса назад Му Цин хотя бы попытался презирать себя за то, как быстро и привычно он плавится от этих лёгких прикосновений, но сейчас это не имеет значения. Может быть, это никогда не имело значения.       — Ты можешь взять всё, что хочешь. Я в любом случае не вижу, чтобы за мной выстраивалась очередь из желающих.       Му Цин наклоняется вперёд и сталкивает их лбами с бережной, пугливой нежностью. Ему всё ещё хочется сбежать, но он знает, что уже никогда не решится на побег. После этого вечера — ни за что. Возможно, Се Лянь смог с лёгкостью отказаться от предмета роскоши, о котором другие мечтают всю жизнь, но Му Цин не сможет — он не такой хороший человек. Ему чужого не надо, но своё он никому не отдаст.       — Может быть, они просто не знают, что упускают, — откликается он полушёпотом. Фэн Синь притягивает его ближе за плечи.       — Му Цин, я…       Му Цину кажется, что он умрёт, если услышит то, что Фэн Синь преисполнился решимости сказать, поэтому он отстраняется и снова закрывает ему рот ладонью.       — Я знаю, — тихо говорит он, пряча взгляд. Его лицо пылает румянцем. — Я тоже.       «Ты тоже мой дом» ложится финальным стежком на заштопанную ткань.       Губы Фэн Синь шевелятся под его ладонью, и Му Цин чувствует, что он улыбается. Идиот, нежно думает Му Цин и закатывает глаза.       — Я буду выбирать цвет стен, — предупреждает он. Фэн Синь кивает так энергично, что Му Цин опасается, что у него отвалится голова.       — Хорошо.       — И планировку комнат.       — Хорошо.       — И расположение сада.       — Хорошо.       — Перестань соглашаться со мной! — упрекает Му Цин, слегка шлёпая его по запястью. — Это странно!       — Ну уж прости, что не сказал сразу, какой наверняка дерьмовый цвет ты выберешь для спальни! Я был у тебя во дворце, я видел этот убийственный оттенок фиолетового!       Вот так уже гораздо лучше.       — В любом случае, — продолжает Му Цин, готовясь загибать пальцы, — у меня есть несколько условий.       Фэн Синь закатывает глаза, и Му Цин решает, что со стороны это выглядит так же раздражающе, как ему всю жизнь говорили.       — Естественно.       Му Цин прочищает горло.       — Никаких не обговорённых заранее ласкательных имён, никаких прикосновений на публике, никаких попыток уговорить меня заполнять за тебя отчёты, я не буду подметать полы, чинить твою одежду, вытирать пыль, заниматься стиркой, готовить…       — Подожди-подожди! — машет руками Фэн Синь и вертит головой по сторонам. — Тут не найдётся бумаги? Мне надо записать, иначе я забуду.       Му Цин ловит его лицо в ладони и цокает языком, даже не пытаясь скрыть улыбку.       — Не переживай. Я напомню.       Их поцелуй выходит медленным и осторожным, словно они пытаются заново вспомнить, каково это — быть семнадцатилетними. Му Цин думает, что у него так и не получилось забыть. В объятиях Фэн Синя ему, к лучшему или к худшему, всегда было и будет семнадцать. Му Цин целует его так, как хотел поцеловать на протяжении последних восьми веков — с радостной и окрыляющей уверенностью, что этот поцелуй и все последующие принадлежат ему и только ему. Может быть, они худшее, что с ними случалось, — ну и пусть. Как будто у Му Цина имелись какие-то иллюзии на этот счёт. Ему отлично известно, как они переломали друг друга, и все слова, за которые они не успели извиниться, остались на них неправильно сросшимися костями и кривыми шрамами. Му Цину хочется поцеловать каждый из этих шрамов. Он знает — чтобы исцелиться, придётся разбередить старые раны и заново сломать кости, и это будет больно, беспорядочно и правильно, но по-другому у них никогда не получалось. И это не имеет значения, потому что их дом — маленький, неказистый дом с прохудившейся крышей и покосившейся дверью — он стоит всего этого.       «Я хотел быть вашим другом», сказал он Се Ляню на мосту, ощущая, как в ломающийся на слогах голос прокрадывается детское заикание. Фэн Синю он подобного не сказал, потому что то, чего он хотел от Фэн Синя, никогда не укладывалось в рамки обычной дружбы.       Му Цин тихо охает от боли, когда Фэн Синь укладывает его спиной на постель, и Фэн Синь в качестве извинения берёт его за руку и с молитвенной нежностью прикасается губами к запястью, оплетённому следами от канги. Му Цин весь вспыхивает румянцем. Ему хотелось бы тешиться надеждой, что в вязком полумраке этого не видно, но Фэн Синь слишком хорошо знает реакции его тела. В конце концов, он ответственен за выработку доброй половины из них.       — Обещаешь не исчезать завтра? — спрашивает Фэн Синь, целуя его под челюстью. Му Цин закатывает глаза и для наглядности легонько постукивает себя по колену, всё ещё покрытому ожогами.       — Куда я, по-твоему, дойду в таком состоянии? — спрашивает он с ласковой насмешкой. И, тут же посерьёзнев, добавляет уже тише, крепче смыкая колько рук на чужой шее:       — Я останусь. Правда. На этот раз я останусь.       Фэн Синь наваливается на него привычным тёплым весом и снова целует так, словно завтра обязательно наступит — и послезавтра, и послепослезавтра тоже. Му Цину самую капельку хочется умереть, но он уже попытался сегодня и не особенно преуспел, так что, пожалуй, он отложит новую попытку на потом. В конце концов, Фэн Синь держит его слишком крепко, чтобы попробовать вывернуться и броситься в ближайшее доступное ущелье с лавой. Му Цин закрывает глаза, когда на его плече оставляют горячий долгий поцелуй, и наконец распахивает створки сознания и впускает в них опьяняющую мысль, слишком хорошую, чтобы быть правдой. Это моё, думает Му Цин, и его помимо воли тянет смеяться. Это правда моё. Он мой, мой, мой…       — Ай! — Фэн Синь перехватывает руку Му Цина, в какой-то момент успевшую зарыться в чужой растрепавшийся пучок, и осторожно отводит её от себя. — Да твой, твой, только за волосы не дёргай!       Му Цин уже собирается смутиться от того, что, видимо, последние несколько минут говорил вслух, но в этот самый миг внезапная мысль застаёт его врасплох и он едва не подпрыгивает на постели, стукнушись с Фэн Синем лбом.       — Жое! — восклицает Му Цин, игнорируя поток приглушённых ругательств. — Она наверняка уползла к Се Ляню! Я должен его предупредить, что она ещё не готова, мне нужно будет снова её зашить…       Фэн Синь, потирающий ушибленный лоб, только усмехается, а потом подползает выше, заключает его лицо в ладони и целует — глубоко и лениво, с обезоруживающей и прямолинейной уверенностью. Му Цин целует его в ответ, потому что больше ему ничего не остаётся. Ему некуда деваться, даже если бы он захотел, потому что теперь — и от этой мысли в голове становится звеняще-ясно — они оба друг другу принадлежат. И это худшее, что случалось с Му Цином. И он никогда и ничего не хотел так, как этого.       — Предупредишь завтра, — говорит Фэн Синь в поцелуй, и его глаза закрыты, но Му Цин знает, что они улыбаются. — Если ты не заметил, Се Ляня здесь нет. А я есть.       Му Цину кажется, что он ощущает дуновение ветра, с которым призрак прошлого выскальзывает из шатра. И пока гаснет последняя свеча, он не может не думать, что, возможно, впервые за восемьсот с лишним лет они остались по-настоящему вдвоём.

***

      Се Лянь отпивает чай. Му Цин и Фэн Синь обмениваются понимающими взглядами.       Всё как в старые добрые времена.       — Я просто хочу подобрать что-то запоминающееся, — объясняет Се Лянь. Солнечный свет мягко играет на боках тёплого чайника; в Святилище Водных Каштанов царит умиротворённая тишина, нарушаемая только неторопливой беседой за чайным столом. — Что-то, что было бы его достойно и одновременно напоминало бы, как много он для меня значит. Символ нашей любви.       Жое, соскользнув с его запястья, мечется к Му Цину и радостно трётся о его плечо. Му Цин гладит её с едва заметной улыбкой и переводит взгляд на Се Ляня.       — Ваше Высочество, при всём неуважении к Собирателю Цветов — вкус у него отсутствует. Ты можешь подарить ему камень со дна ближайшего болота и он будет счастлив.       Сидящий рядом с ним Фэн Синь глубокомысленно кивает. Се Лянь вздыхает и откладывает чашку.       — Саньлан слишком добр ко мне, поэтому я и хочу подарить ему что-то особенное. Это ведь наша годовщина! Я думал… — Он запинается и густо краснеет, выводя пальцами узоры на столе. — Я думал, может быть, незабываемая ночь могла бы…       Фэн Синь закатывает глаза; Му Цин делает вид, что борется с рвотным позывом.       — Ваше Высочество, пожалуйста, избавь нас от подробностей, — в унисон отзываются они. Се Лянь смущённо смеётся.       — Прошу прощения! Но я и правда теряюсь в раздумьях… Ах, как трудно подобрать ему подарок! У него ведь уже всё есть!       — Кроме совести, — бормочет Му Цин себе под нос, и Фэн Синь сочувствующе поглаживает его по колену под столом. Се Лянь делает вид, что ничего не замечает, потому что если он чему и научился за свою долгую жизнь, так это не лезть в дела, которые его не касаются. Он помогает Жое уютнее свернуться вокруг его запястья и задумчиво поджимает губы.       — Должно же быть хоть что-то… Фэн Синь, может быть, у тебя есть идеи? В конце концов, из нас троих ты обладаешь самым богатым опытом в сердечных делах.       Му Цин фыркает и, судя по всему, смахивает руку Фэн Синя со своего колена. Тот издаёт сдавленный протестующий звук.       — Богаче некуда. Даже ребёнок имеется.       Фэн Синь с тихим стоном сжимает переносицу. Его смуглое лицо вспыхивает слабым румянцем.       — Ты мне всю жизнь будешь это припоминать?       Му Цин поправляет рукава и смотрит на него с невинной улыбкой, от которой мороз идёт по коже.       — Да, — просто отвечает он. Фэн Синь глубоко вздыхает, бормочет что-то раздражённо-нежное, и Се Лянь отчего-то ощущает себя третьим лишним. Впрочем, думает он, прислушавшись к себе, в этой мысли нет ничего нового. Оглядываясь назад с высоты прожитых лет, Се Лянь всё яснее замечает, что в компании своих друзей он всегда был неуловимо и неизгладимо третьим — не полноценным участником, а, скорее, несведущим наблюдателем в запутанной игре, в которую они играли друг с другом. Хотя вряд ли кто-то из них тогда мог предположить, насколько глубоко они увязнут в этих играх. Се Ляню приходит на ум, что, пожалуй, они никогда не были по-настоящему втроём: их троица с самого начала распалась на две неравные половины, и Се Лянь, возможно, никогда не ощущал себя лишним, но третьим — постоянно.       Се Лянь подливает себе чай, поднимает взгляд: в солнечном воздухе звенит напряжение между Му Цином и Фэн Синем, и Се Лянь, вздохнув, в который раз думает, что ему стоило догадаться раньше. В конце концов, ещё в юности они едва могли оторваться друг от друга.       — Ваше Высочество, я ведь уже говорил: если я завёл ребёнка, это ещё не значит, что я знаю, как я это сделал! С вопросами любви лучше идти к Пэй Мину, а я вам не советчик. У нас с Цзян Лань не было никаких… незабываемых ночей и прочего в таком же духе. Мы просто разговаривали!       — От разговоров дети не появляются, — прищуривается Му Цин. Фэн Синь бросает на него хмурый взгляд.       — Это было всего раз! — огрызается он. — И то случайно!       — Как можно случайно зачать ребёнка?       — Да откуда мне было знать, что от этого берутся дети?!       Се Лянь не знает, смеяться ему или плакать. Он думает напомнить, что вообще-то они собрались на чаепитие, потому что он хотел попросить совета о подарке Саньлану на их грядущую годовщину, но быстро отметает эту мысль. Му Цин и Фэн Синь уже слишком поглощены их собственной беседой, в которой Се Ляню вновь отведена скромная роль стороннего наблюдателя. Он мягко улыбается про себя. Нет ничего радостнее, чем видеть, как два его друга, два бесценных самоцвета, наконец ладят между собой — пусть по виду так сразу и не скажешь. Се Лянь думает, что Му Цину наверняка известна музыка сердцебиения Фэн Синя не хуже, если не лучше, чем самому Се Ляню. Он отпивает чай и проводит пальцем по ободку чашки.       Глаз Му Цина дёргается.       — Ты шутишь надо мной.       — Какие уж тут шутки, — несчастно откликается Фэн Синь, потирая лоб. Му Цин неверяще моргает.       — Как можно об этом не знать?       — Думаешь, меня кто-то просвещал? Если ты не заметил, я всё своё время проводил с Его Высочеством и тобой! У меня были немного другие приоритеты!       Му Цин закатывает глаза и решительно поднимается из-за стола.       — Вечно мне приходится закрывать пробелы в твоём образовании. Сначала каллиграфия, теперь это… — Он тянет Фэн Синя за рукав. — Пойдём.       Фэн Синь тут же настораживается, явно заподозрив неладное. Интуиция подсказывает Се Ляню, что его подозрения небеспочвенны.       — Куда? Зачем?       — Проводить тебе демонстрацию того, откуда берутся дети. А то люди тебе о них молятся, а у тебя, оказывается, отсутствуют фундаментальные знания по этому вопросу.       Фэн Синь упирается, когда Му Цин бесцеременно хватает его за локоть и тащит за собой к выходу.       — Очень даже присутствуют! Я уже узнал всё, что требовалось, мне одного раза хватило!       — Я бы не был так уверен, — фыркает Му Цин. — Пойдём-пойдём, Ши Цинсюань давно уговаривал меня опробовать женскую форму, а тут ещё и ради благого дела…       Фэн Синь заметно бледнеет.       — А может, не надо?       — Надо, — убеждённо говорит Му Цин. — До свидания, Ваше Высочество.       — Помогите, Ваше Высочество!       Се Лянь машет им рукой вслед и, вновь отпив остывший чай, улыбается. Жое мягко стискивает его запястья, безмолвно спрашивая, не стоит ли пойти за ними и проследить, чтобы всё было хорошо, и Се Лянь утешающе поглаживает её. Они будут в порядке. Однозначно. Се Лянь искренне в это верит, потому что он уже давно живёт на свете и много кем успел перебывать за свою восьмисотлетнюю жизнь.       Но он никогда не был идиотом.