Чёртов Каннибал Лео.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда его вывели из больницы. Металлический зажим наручников врезался в запястья, и каждый шаг отзывался ноющей болью в плечах, будто их выворачивали. Полицейская машина ждала у входа — чёрный силуэт с красно-синими бликами мигалок, отражающимися в мокром асфальте. Его втолкнули на заднее сиденье. Дверь захлопнулась с глухим металлическим щелчком, и он оказался в замкнутом пространстве, пахнущем кожей сидений, бензином и чем-то ещё… железным. Не запахом крови — а вкусом её. Словно этот вкус прилип к его нёбу и не собирался уходить. Машина тронулась. За окном поплыли фонари, тёмные силуэты деревьев, пустые улицы. Но Неймар почти не смотрел наружу — он чувствовал, что внутри него что-то движется. Холод, вползший в ногу, теперь уже распространился выше груди, будто заполнил всё тело изнутри. Он не мог понять, бьётся ли его сердце или это что-то другое пульсирует внутри, подчиняя себе ритм его дыхания. Ты ведь хотел понять Лео… Шёпот снова. Но теперь он был чётче, глубже, с едва уловимой интонацией насмешки. Он пустил меня внутрь. Теперь и ты пустил. Неймар зажмурился, тряхнул головой. — Убирайся… — прошептал он себе под нос. — Чего он там бормочет? — раздался из переднего сиденья голос одного из полицейских. — Да забей, псих. — ответил второй, не отрывая взгляда от дороги. Но шёпот не замолкал. Картинки начали вспыхивать в его сознании — слишком яркие, чтобы быть просто воспоминаниями. Подвал Лео. Лили, сидящая на полу с пустыми глазами. Её ноги — нет, куски ног — на металлическом подносе. И голос, тот же, что сейчас, нашёптывающий. Смотри, как красиво… Это искусство. Ты тоже можешь. Он открыл глаза и на мгновение увидел в отражении окна не своё лицо, а лицо Лео — с пустыми, холодными глазами и тонкой тенью улыбки. Отражение моргнуло… и снова стало его. В груди стало тесно. Он чувствовал, что эта тьма внутри не просто присутствует — она ищет что-то. Память? Слабое место? Дверь, через которую можно войти глубже. Машина сворачивала к участку, когда в его голове раздалось последнее, почти ласковое. Когда приедем, я покажу тебе, что значит настоящее искусство. И в этот момент он вдруг понял — это не Лео. Это что-то, что было рядом с Лео… и теперь — с ним. Полицейская машина остановилась перед участком, и мгновенно всё вокруг утонуло в холодном белом свете уличных прожекторов. Они обжигали глаза, словно высвечивая каждый излом на лице, каждую царапину на шее, каждый засохший след крови на руках. Дверь с его стороны распахнулась, и грубая ладонь потянула его наружу. Ночной воздух пах влажным бетоном и сигаретным дымом, тянущимся из тёмного угла, где дежурный курил, лениво наблюдая за их приближением. — Заходи, — коротко бросил один из офицеров, толкнув его в спину. Внутри здание встретило сухим теплом и слабым запахом кофе, который будто не умел выветриваться из этих стен. Тусклые лампы под потолком давали неуютный жёлтый свет, отбрасывая длинные тени на пол и стены. Его провели в узкую комнату с металлическим столом и двумя стульями. Наручники щёлкнули снова, освобождая руки, но тут же оставив на коже красные следы. Полицейский указал на стул: — Садись. Неймар сел. Всё было слишком тихо. Только далёкий шум вентиляторов и негромкое потрескивание в проводке. Дверь за ним закрылась. И в ту же секунду — словно по сигналу — тени в углах комнаты начали густеть. Они ползли вверх по стенам, собирались в странные формы, в которых угадывались руки, изломанные спины, и… лица. Один из полицейских сел напротив, раскрыв блокнот. — Фамилия, имя? — спросил он. Неймар открыл рот, но его взгляд уже был прикован к тому, что происходило с лицом офицера. Кожа начала стягиваться, как мокрая ткань, глаза темнели, становились провалами. Улыбка — тонкая, растянутая слишком широко. И этот голос… он уже был не голосом человека: Расскажи нам, каково это было… Вонзать. Чувствовать, как он дёргается. Второй полицейский встал у стены. Его тень на мгновение ожила и зашевелилась, словно тело внутри неё было не его, а чего-то совсем другого. Его плечи выгнулись, а руки, казалось, удлинились, превращаясь в костлявые крюки. — Ты ведь понимаешь, — продолжал первый, — что теперь ты один из нас. Комната дышала. Стены слегка вибрировали, как мышцы живого существа, а свет лампы моргал, выхватывая то человеческие лица, то отвратительные морды демонов, склонившихся к нему. И среди этого хаоса он увидел Лили. Она сидела прямо на столе, болтая ногами, её колени были перемотаны грязными бинтами, пропитанными бурой засохшей кровью. Она наклонилась к нему и шепнула. — Признайся, Неймар. Им это понравится. В груди стало тяжело, дыхание участилось. Он уже не знал, где кончается допрос и начинается кошмар. Но одно он понимал точно — тень внутри него слушала всё. И ждала момента, чтобы заговорить сама. Воздух в комнате словно сгущался — не теплее, а плотнее. Казалось, что каждое вдохание давалось ТОНЬШЕ и ТОНЬШЕ, и лёгкие Неймара наполнялись не воздухом, а старой, душной тьмой. Он слышал, как кто-то встряхивает коробку с проводами — и от этого звук лампы стал неравномерным, заикался; слышал, как где-то далеко капает вода, а капля за каплей складывается в мерный, почти музыкальный такт его страха. Полицейский, сидевший напротив, поднял блокнот, но слова не доходили до ушей Неймара — они отскакивали от стен, превращаясь в шорохи, в шелест пергамента, в шелест бумажной кожи. Тени в углах лоснились и вытягивались, принимали формы: сначала неправильные, рваные силуэты, затем — руки, огромные, кривые, похожие на корни; затем — знакомые лица, но составленные из чужих деталей: улыбка Лео, глаза главврача, маленькие черты Лили. Всё это накладывалось друг на друга, как негативы, пока не получилось одно большое, живое, ожидающее лицо. Неймар чувствовал, как в груди у него собирается крик. Он пытался сдержать его, но горло работало хуже обычного — будто язык приклеился к нёбу. И тогда голос прорвал плотину: — Я не могу… — вырвалось хрипло, едва слышно. — Я не могу больше это терпеть! Слова взорвались. Это был не просто крик — это был взрыв, и он рассыпался по комнате в тысячи осколков. Лампочка над столом вздрогнула и лопнула; свет погас, оставив за собой синий миг распада. В мгновение тьма накрыла комнату, но это была не пустота: она имела густоту, вес, запах — запах старых книг и пота, запах железа. Из этой тьмы что-то выросло, как гриб из стерильной щели. Стены начали трещать. Тонкие трещины сначала ползли по побелке, будто паутина, затем расползлись, как сухая кожа: краска сходила яруса за ярусом, штукатурка морщилась и вздувалась. Трещины становились рёбрами, рёбрами — мышцами, мышцами — складками чего-то живого. Одна из стен содрогнулась и словно натянулась, рваная ткань нараставшего существа. Щёлканье, похожее на треск ломаемой кости, разрезало воздух. Полицейский вскрикнул, отшатнулся, уронив на пол ручку. Другой стал вскакивать, навалиться на Неймара, но его пальцы уже не находили привычных движений — они тянулись, словно в вязкой воде. Санитары, медсестра, офицеры — все вокруг смолкли, их лица исказились паникой и неуверённостью. Они видели одно — то, что для Неймара было каждой клеточкой сознания. Из щели в стене выросла тень, сначала медленно, как бурильщик, затем в одно движение — она расправилась и стала человеческого роста. Семь силуэтов — плотных, тёмных, но с тонкой живой краской по краям — выполнили круг вокруг стола. Они не шевелились, но их присутствие ощущалось как давление: дыхание становилось труднее, мысли таяли, как воск. В их глазах не было зрачков — только бездонный холод, который видел насквозь. Они двигались не отдельно от комнаты, а как её продолжение: рёбра стены стали рёбрами тени, плесень — бородавками на коже, а рисунок обоев — линиями их вен. Неймар ударился головой о металлическую спинку стула, не отметив боли; боль была ниже — в мозгу, где вибрировали слова. В его груди что-то рвалось — не сердце, а старая печать, пломба памяти, под которой таилась всё страшнее правда. Демон, которого он слышал всю ночь, шепнул прямо у самого уха: «Наконец. Ты кричишь. Ты отпускаешь. Пусть они посмотрят». Глас был одновременно ласков и звериный; он не требовал, он предлагал. Он завыл. Сначала это было рвом, потом — стоном, потом — рыданием. Голос его ломался и становился всё более хриплым, но с каждой новой волной крика комната чувствовала вибрацию и отвечала ей: плитка под ногами трескалась, люстра дрожала, бумага в блокнотах полицейских взметнулась, словно листы в урагане. И тогда стены не выдержали — не упали, но разошлись. Не так, как делают двери, а так, будто кожа разрывается и обнажает что-то за ней. Из складок штукатурки выползли руки — голые, длинные, холодные, покрытые тусклой коркой пыли и старой краски. Они тянулись к Неймару, но не хватали его; они скорее напоминали зеркала: каждая рука отражала чужую руку, и в их тени повторялось лицо человека, которого он видел в подвале — лицо, которое было одновременно мальчиком и тварью. Полицейские закашлялись, кто-то заорал в рацию, кто-то прикрыл глаза — но их руки не могли остановить волны, которые шли через комнату. Что-то большое и медленное пробиралось из стен, согнутое, как старое дерево, и с каждым новым сантиметром его текстура становилась всё более знакомой: шрамы от ножей, отпечатки пальцев, каракули на дневниковых страницах. Это был дом Лео, рождённый прямо здесь, в стерильной комнатке полиции, и он тянулся, чтобы посмотреть в лицо тому, кто осмелился проникнуть в его нутро. Неймар видел, как один из офицеров поднял руку, и его рука превратилась в щупальце; другой, бормоча проклятье, стал двойным — два его силуэта, наложенные друг на друга, разъезжались в разные стороны. Лица сотрудников искажаются до неузнаваемости, голоса становятся хором, и они начинают повторять чужие фразы: «Ешь… Заканчивай… Покажи, что сделал». И в этот хаос прорвала память — резкая, как вспышка — момент, когда он стоял над Лео в подвале, нож в руках, звук металла о плоть, запах крови, всё то, что казалось кошмаром. Но теперь это воспоминание не было единственным: оно сливалось с присутствием, с тем, что стена теперь имела зубы. Он наклонился вперёд, как будто что-то тянуло его вниз, и увидел LILI — не ту, что сидела на столе в фантазии, а несколько её образов одновременно: одни — смущенно-детские, другие — страшно-взрослые, а третьи — сущности из той самой чёрной массы. Она шевелилась в ритме его крика, её губы были матовой линией, и она, похоже, аплодировала его страданию, как зритель, который наблюдает окончание долгой пьесы. Неймар закричал снова — и это уже был не просто вопль, а вызов. Он хотел остановить это, вызвать сознание обратно, закрыть глаза и спрятаться — но крик был ритуалом, ключом. С каждой новой нотой он раставлял вокруг себя слова, вынося наружу то, что было запечатано. Комната отвечала: стены скрипели, тени вокруг сгущались, демоны шагали ближе, и в их круг входил теперь и Неймар сам, как центральный столп. Полицейский изо всех сил ударил его по плечу, выкрикивая приказы, но его голос тонул в бездне. Руки, которые пытались сдержать, теперь выглядели как чёрные столбы, и в их основании расплывались глаза. Один из санитаров упал на колени, не от боли, а от ужаса: он увидел в знакомом лице не человека, а проповедь, и от этой мысли у него пошла дрожь. Наконец, у самого пика, когда демоны прикоснулись уже почти к коже, Неймар почувствовал нечто иное — не страх, а странную ясность. Казалось, что все голоса внутри него собрались в одну ноту, и она прозвучала так громко, что даже тьма вынуждена была на миг отступить. Это было не понимание того, что он сделал, а понимание того, что стало с ним: что часть его теперь слита с этим домом, с теми образами, которые он пытался постигнуть. И в тот миг, когда всё могло закончиться — когда стены могли окончательно разомкнуться и проглотить их всех — один из полицейских, с лицом, белым как мел, схватился за рацию и, животом, выдавил в неё несколько слов. «Нужна подкрепление! Эвакуируйте персонал!» — его голос дрожал, но звучал как команда, как приказ, который должен был хоть как-то вернуть порядок. Снаружи послышались приближающиеся шаги — тяжелые, организованные. Возможно, это были ещё люди, возможно, лишь ещё одна волна сна. Но в комнате на маленькой, металлической поверхности, у которой ещё минуту назад стоял блокнот, теперь расплывался тёмный круг — подобие глаза, который смотрел на Неймара. Демоны уже окружали его; они были близко настолько, что он чувствовал их дыхание как холод на лице. Он закрыл глаза и вместо мольбы или признания выбросил из себя только одно слово — не просьба, не укор, а размозжённый крик: — Пойми! И этот крик — истощённый, но всё ещё живой — как будто ударил по чему-то внутри круга. На секунду тьма задрожала, затем стала сжиматься. Демоны не отступили, но их контуры рассыпались в пыли, как если бы кто-то провёл по ним ладонью. Комната на мгновение вернулась в реальность: лампы замигали, лица сотрудников были снова людьми, и один из них, в слезах и истерику, прикрыл лицо ладонью. Но эта пауза была тонкой, как тонкий лёд над бездной. Все знали — это не конец. Неймар лежал, зажатый руками, обессиленный, а вокруг, в самом шорохе компании, слышались ещё слабые голоса: не просьбы, не приказы, а обещание — тихое, тягучее и страшное: Мы вернёмся. Шёпот вернулся, сперва едва слышный — как будто кто-то гладил воздух между его ушами. Смотри… смотри, как они стоят, так близко друг к другу… Разве не жаль, что они — два, а не одно целое? Неймар сидел за металлическим столом. Два полицейских — тот, что задавал вопросы, и тот, что стоял у стены, — обменивались короткими репликами, но он почти не слышал слов. Голоса тонули в нарастающем, липком шёпоте, который обвивал его мысли. Ты можешь сделать их особенными… Можешь превратить их в шедевр. Представь, как их спины сольются, как два дерева, сросшиеся в бурю… Комната менялась. Свет из лампы стал гуще, жёлтые тени подползли ближе, и в этих тенях он начал видеть движение. Демоны — все семь — стояли в полукруге. Их лица расплывались, будто под водой, но улыбки были резкими, как ножи. Один, самый высокий, вышел вперёд. — Давай, мы покажем тебе, как это делается… — его голос был вязким, почти ласковым. Он подошёл к полицейскому у стены, и Неймар видел, как костлявые руки демона легко пробили грудную клетку, а чёрные когти зацепили рёбра. Второй демон обвил руки вокруг другого офицера, выгнув ему шею в неестественном угле, пока из горла не вырвался влажный хрип. — Смотри, смотри… теперь соедини их. Взгляд Неймара словно застыл. Он видел, как демоны — с ловкостью мясников и терпением ювелиров — взялись за их тела. Рёбра выгибались, позвоночники щёлкали, мясо тянулось, а кожа шла волнами под давлением чужих рук. Кровь лилась густыми потоками, окрашивая пол в тяжёлый, почти чёрный цвет. И вот — они стояли. Два тела, сросшиеся спинами, с руками, переплетёнными в уродливый, но странно гармоничный узор. Лица замерли в гримасах боли и ужаса, но в этой симметрии было что-то… завораживающее. Демоны отступили, давая ему место. — Это твоё. Это твоё искусство, — сказал один из них, прижимая окровавленный палец к его груди. Неймар поднялся. Сделал шаг вперёд. Он смотрел на «сиамских близнецов», как на картину. Сердце билось медленно, глухо, и в голове стояла одна мысль: Это красиво. Он не сразу заметил, что его собственные руки в крови. Что под ногтями — клочья кожи. Что рядом с телами на полу валяется нож — тот самый, который был у него после встречи с Лео. Демоны улыбались. Мы лишь наблюдали. Всё это сделал ты. Грудь сжалась. В висках стучало. Но взгляд оторвать он не мог. Он стоял, дышал тяжело, и в глубине сознания медленно, как ядовитый туман, начинало просачиваться понимание. Это были не демоны. Это были его руки. Его движения. Его искусство. Дверь взломалась в край — не так, как в кино, а со звуком, который врезался в комнату и вырезал в ней пространство. В проёме возникли ещё два силуэта в тёмной форме: новые полицейские, тяжёлые, напряжённые, с фонарями и дубинками наготове. Их шаги сначала были уверенными, потом, увидев, что разворачивается внутри, замедлились, как будто лестница времени вдруг ушла из-под ног. Всё произошло по нарастающей: сначала кто-то из вошедших вскинул фонарь и свет выхватил неподвижную сцену — два тела, прижатые друг к другу спинами, как две половины одного зеркала. Их формы были знакомыми и одновременно нечеловечески сложенными: спины словно срослись, плечи легли в одну линию, головы повернуты в разные стороны — и на лицах застыла растерянность. На полу вокруг — тёмные пятна, разлеты, отражение лампы, тяжёлое молчание. Один из полицейских едва не выронил фонарь. Он закашлялся, рука непроизвольно прикрыла рот. Другой, с жёсткой челюстью, сделал шаг вперёд и инстинктивно потянулся к кобуре, как будто хотел взяться за оружие, но остановился: оружие выглядело бессмысленным здесь, где смысла было слишком много и он был извращён. — Отойдите! — крикнул кто-то из санитаров, но его голос тонул в хоре других звуков: шёпот по рации, чьи-то вздохи, эхом отражающиеся от стен. Офицер, что вошёл первым, вскинул руку, чтобы остановить остальных, и только тогда обратил внимание на Неймара. Он стоял посередине комнаты, нож ещё мокрый в руках, плечи опущены, глаза стеклянные. Его взгляд сначала был пуст — как у человека, который видит мир через плёнку; затем, когда один из полицейских сделал шаг ближе, этот взгляд будто заострился и смазался одновременно: в нём — осознание и паника, и что-то, что ещё не умело произносить слово «я». — Положи нож! — отдал команду второй офицер. Его голос дрожал, но был суров. Два человека направились к телам, опустились на колени и прикоснулись к телам, проверяя пульс — быстрые, отточенные движения профессионалов. Их пальцы останавливались на пустоте; один из них отпрыгнул, лицо исказилось от осознания. — Они мёртвы, — сказал он ровно, голос срывался на грани сдерживаемого ужаса. — Остановите запись, вызовите криминалистов. Из угла комнаты раздался тихий, заикающийся звук: кто-то заорал и упал на корточки, уткнувшись руками в лицо. Другой офицер, устремив взгляд на Неймара, схватил его за запястье и резко отдернул нож. Рёв в его груди был слышен всем: «Что ты сделал?!» Время растянулось. Люди начали действовать по протоколу, но протокол здесь оказался бессилен перед тем, чего не предусматривали инструкции. Один стал фотографировать сцену, другой перекрывал пространство жёлтой лентой, кто-то отдал приказ в эфир: «Нужна следственно-оперативная группа, не подходить без СИЗ». Голоса шли ледяным каскадом приказов, который приземлял паническое напряжение в действие. Неймар смотрел на руки. Они дрожали. На ладонях тёмные следы, под ногтями что-то липкое; в ушах все те шёпоты, которые он слышал с той ночи в подвале, но теперь они притихли — как будто демоны, упившись моментом, отступили, оставив его с делом. Он пытался говорить, слова застревали, соль скапливалась в горле, как будто хоть одно объяснение могло рассыпать ту неустойчивую конструкцию реальности. Один старший полицейский вытащил рацию и начал отчитываться, голос его был ровный, но в нём слышалась и испуг: «Есть два трупа, оружие у подозреваемого, один человек с ножевыми ранениями присутствует. Требуется криминалистическая экспертиза, СМЭ». Слышаться было не только служебное, но и человеческое: «Кто это сделал? Кто-нибудь видел?» — и мгновенно ответы натыкались на пустоту, на бессвязные взгляды. Коллеги Неймара — санитар, медсестра — стояли в стороне, бледные, как вырванные страницы. Их глаза искали объяснения. —Это не может быть он… он же — наш…— Но слова висели в воздухе несбыточными мостами. Один из сотрудников подошёл ближе, коснулся рукава Неймара, потом отступил, как от горячей печи. Его губы шевелились, но слов не было, лишь одно единственное, невообразимое: почему? Кто-то из вошедших увидел на полу табличку — ту самую с выжженной надписью и застонал. Другой закрыл лицо ладонью и тихо заплакал. Камера на телефоне дрожала в руках человека, снимающего всё происходящее: сначала формальность, потом документ, который позже станет уликой, позже станет доказательством, но сейчас — просто свидетельством того, что мир разошёлся по шву. Неймар встал, словно зажатый в корсете. Он попытался сказать что-то про Лео, про дом, про Лили, но слова вырывались обрывками. —Он… он… — и всё. Его голос тонул под потоком чужих вопросов. — Садись! — прошипел один из офицеров, и два человека оттолкнули его к стулу у стены. Руки его осторожно, но уверенно связали, чтобы исключить любую возможность бега. Это было жестом не просто ареста, а защиты — защиты от него самого и от того, что могло ещё произойти. В этот момент в угол палаты, едва заметно, как дымок, скользнула тень — та самая черная масса, что он видел в подвале. Но уже никто не видел её так ясно, как он: глаза полицейских фиксировали тела, их рвотный рефлекс и растерянность, и тени вокруг казались обычными тенями. Только Неймар ощутил, как что-то внутри него шевельнулось, как будто та тень стремилась спрятаться в его ботинке и снова повить корни в плоти. Он смотрел на «сиамских близнецов», и у него внутри всё ломалось: сначала отрицание, затем панический поиск оправдания — «это не я», — и в конце — медленное, ледяное понимание. В глазах его промелькнуло то, что невозможно было скрыть: отвращение, ужас за содеянное и пугающая, тягучая горечь осознания, что он стоял и творил это своими руками. Понимание падало, как тяжелый плод: от него нельзя было увернуться. Один из полицейских, более молодой, подошёл ближе, как будто желая убедиться, что душа ещё где-то есть. Он опустился на колени, потрогал пульс, встряхнул плечо Неймара: «Эй! Просыпайся! Скажи, это не ты! Что ты сделал?» Голос ломался, и в ответ пришёл сухой, тихий смех — не демонический, а просто рвущийся сквозь ужас звук, который издал Неймар. Он упал на колени, ослаб, и в ту секунду всё, что было вокруг — запахи, свет, шёпоты — сжалось до одного отчётливого ощущения: в его ладонях — нож, на полу — мертвецы, а над ними — полицейская палата, где теперь вершится расплата. Кто-то вызвал скорую, кто-то закрыл глаза, кто-то молча набирал номера, а ещё кто-то просто стоял, смотрел и пытался запомнить лица — потому что завтра всё это по-разному станет доказательством, слухом, кошмаром. Неймар сидел, глаза пустые, и где-то в глубине ему слышался едва различимый шёпот Лили. —Покажи, что сделал.— Но в отличие от прежних ночей, голос был уже не заманчив, а обвинителен. В комнате было много людей, много звуков, много официальных движений — и ни один из них не мог вернуть то, что ушло. — Это… это искусство, — произнёс Неймар, губы его дрогнули, и на лице распустилась медленная, слишком широкая, слишком неподходящая к этому месту улыбка. Глаза — блестящие, как стекло, — скользили по телам, по их изломанным линиям, по странной симметрии, которой здесь не должно было быть. Он смотрел так, словно перед ним не два мёртвых полицейских, а скульптура, чьё совершенство он один способен понять. Комната, казалось, сжалась. Кто-то из офицеров не выдержал и отступил, прикрыв рот рукой, другой выругался шёпотом. Один из санитаров уронил металлический поднос, и звук звякнул, раскатившись по полу, но Неймар даже не вздрогнул. — Это… — он выдохнул, будто смакуя слово, — гармония. Слияние. Две половины одной формы. Голос его был тих, но в нём звучало что-то липкое, вязкое, как будто он говорил не с ними, а с кем-то, кто стоял за их спинами. Младший полицейский, побледнев, шагнул назад, вытащил рацию и глухо сказал. — Подтверждаю… подозреваемый… явно в неадекватном состоянии… здесь… это… блядь… пиздец полный. Он оборвался, заметив, что Неймар чуть повернул голову, как будто прислушиваясь к какому-то невидимому голосу. И в тот момент, когда все были заняты страхом и шоком, Неймар наклонился вперёд, чуть прищурился — и улыбка стала шире. Он видел, как на миг, едва заметно, «сиамские близнецы» шевельнулись в его восприятии: не тела, а живое, пульсирующее творение, которое будто дышало в такт его сердцу. А в глубине его сознания, едва различимо, прозвучало: «Ты только начал». Взгляд Неймара потемнел, а улыбка стала какой-то странно ленивой, почти кошачьей. Он медленно поднял голову, и все, кто ещё оставался в комнате, увидели, как зрачки его чуть расширились — так, будто он смотрел не на полицейских, а сквозь них. Шёпоты вернулись. Сначала — как лёгкое царапанье изнутри черепа, едва различимое, но уже цепкое. — Посмотри на них… — сказал один из голосов, густой, как дым. — Два ещё стоят. Две пустые рамки для картины. — Они будут балансом, Лео… — вплелся другой, женский, тягучий, с насмешливой интонацией. — Две новые фигуры. Ты же видишь? Картина незавершённая. В его восприятии всё вокруг изменилось: стены начали отступать, свет стал тусклее, лица живых обострились, превратившись в маски. Полицейские, стоявшие у двери, вдруг показались ему изогнутыми глиняными заготовками, которые нужно «довести» до совершенства. Он слышал, как демоны, один за другим, начали «показывать» ему — не словами, а картинками: руки, переплетённые с чужими; позвоночники, сросшиеся в общий ствол; два лица, глядящие в разные стороны, соединённые кожей и кровью. Эти образы были яркими, живыми, настолько отчётливыми, что реальность начала расплываться. — Сделай их частью… — шептал низкий голос, тот самый, что приходил к нему в снах. — Тогда твоя работа будет идеальна. Тогда она зазвучит. Неймар моргнул. И в тот же миг его правая рука чуть дрогнула, пальцы сжались в кулак, будто уже держали нож. Он сделал маленький шаг вперёд. Полицейские это заметили — и напряглись. Один из них положил ладонь на рукоятку пистолета. — Стой, чёрт возьми! — выкрикнул старший, делая шаг к нему. Но для Неймара это был уже не приказ. Это был вызов. Внутри него демоны смеялись, подсказывали, как двигаться. — Сначала этот… с густыми бровями. Потом тот, что в синей рубашке. Двигайся быстро. Красиво. Мир сжался до этих двух фигур и до пульса в его висках. Всё остальное стало неважным. Неймар двинулся вперёд не рывком, а почти плавно — как будто танцуя, с каким-то странным изяществом, совершенно неуместным в этой комнате, пропитанной запахом крови. В его восприятии всё происходящее стало спектаклем. Полицейский с густыми бровями перестал быть человеком — теперь это была незавершённая фигура из плоти, в которой нужно было «поправить линии». Демоны за его спиной делали приглашающие жесты, будто предлагали кисть художнику. Он наклонился — и тут же поднялся, вырывая из-под тела одного из «сиамских близнецов» окровавленный нож. Лезвие скользнуло в его пальцах, и тёплая, ещё свежая кровь капнула на пол, оставив тёмные точки. — Вот так… держи крепче… — прошептал кто-то прямо в ухо, но, обернувшись, он никого не увидел — только уголки ртов демонов в полумраке. Второй полицейский пятился, упершись спиной в холодную стену. В глазах — паника, но Неймар этого не видел. Для него страх на лице жертвы был чем-то… правильным, необходимым. Он воспринимал его как последний штрих в композиции. Демоны двинулись ближе. Семь силуэтов встали полукругом, образуя тёмный амфитеатр, и каждый шептал своё: — Соедини их рёбрами… — Сшей лица… — Вырежи всё лишнее, как ты умеешь… В реальности — руки Неймара резко схватили полицейского за ворот, дёрнули вперёд. Тот заорал, но крик утонул в гулком стуке крови в ушах Неймара. Лезвие блеснуло, вошло в шею, вырвалось обратно, снова и снова. Но в его восприятии это было иначе: он «отделял» ненужные части, аккуратно подгонял формы, словно лепил из красной глины. Кровь на руках была не грязью, а краской, которой он раскрашивал скульптуру. Первый полицейский уже лежал на полу, едва дыша. Второй, выронив оружие, пытался оттолкнуть его ногами, но Неймар вжал колено в грудь жертвы и наклонился так близко, что чувствовал тепло дыхания. — Ещё чуть-чуть… и они будут едины… — сладко сказал женский голос у него в голове. В следующую секунду он, тяжело дыша, потащил второго к первому. Реальность и галлюцинация переплелись: он видел, как их тела сами «слипаются» там, где соприкасаются окровавленные бока; видел, как кожа растягивается и спаивается, а кости переплетаются в странном, болезненном узоре. Для окружающих же это был кошмар: мужчина в кровавом халате, с лицом, искажённым экстазом, тащит окровавленные, почти мёртвые тела друг к другу, пытаясь привалить их бок о бок, не переставая работать ножом, будто «пришивая» одного к другому живьём. — Это… искусство… — выдохнул он, устало выпрямившись и глядя на свою «работу». И именно в этот момент дверь с треском распахнулась, и в комнату вбежали ещё трое полицейских. Они замерли на пороге. Один зажал рот, другой рванулся за рацией, третий просто выронил фонарик, и луч света упал на то, что было когда-то двумя людьми. — Господи… — сорвалось у одного из них. Неймар медленно повернул голову, и его улыбка дрогнула. Он ещё не понимал, что сделал это сам. В его глазах за спинами офицеров стояли всё те же семь демонов, качая головами в унисон, будто говорили: — Не останавливайся… Шум в голове начал стихать. Не сразу, а медленно — словно кто-то закручивал вентиль, перекрывая поток звуков. Шёпоты демонов становились всё тише, и с каждым затухающим словом Неймар всё отчётливее начинал слышать другие звуки: тяжёлое дыхание, потрескивание радиостанций, приглушённые приказы. Он стоял, сжимая нож, и вдруг понял, что тёплая тяжесть на его руках — не краска, не «материал», а кровь. Настоящая. И она была повсюду: на его халате, на полу, на лицах тех, кого он только что «соединил». Он моргнул. Картина, которую ещё секунду назад видел как шедевр, распалась в голове на бессмысленную, омерзительную мешанину плоти, крови и неподвижных глаз. Вместо плавных линий «скульптуры» он видел рваные раны, сломанные кости, обмякшие руки, ещё недавно цеплявшиеся за жизнь. — Ч-что… — выдохнул он, отступив на шаг, — что это?.. Полицейские, стоявшие у двери, не двигались — они ждали команды. Их лица были серыми, в глазах — смесь ужаса и отвращения. Один из них, высокий, произнёс глухо: — Это сделал ты. Неймар резко обернулся. Он хотел возразить, сказать, что это были демоны, что они… но за спиной офицеров никого не было. Ни тени, ни намёка на присутствие. — Они… они только что… — он осёкся. Слова звучали нелепо даже для него самого. И тут до него дошло: Никто, кроме него, не видел семерых демонов. Никто не слышал их голоса. Никто не показывал ему, как и что делать. Он сделал всё это сам. Его затошнило, но не от вида крови, а от тяжёлой, липкой мысли, осевшей в глубине сознания: Я — тот самый демон. За дверью уже слышались новые шаги, крики. Кто-то звал санитаров, кто-то требовал скорую. Полицейские подняли оружие, один начал медленно подходить. А Неймар, всё ещё держа в руках нож, смотрел на своё «произведение» и впервые видел его таким, как оно есть — уродливым, чудовищным, бессмысленным. И всё равно, где-то глубоко, еле заметно, оставалась крошечная искра… странного удовлетворения. Всё сжалось. Один шаг. Второй. Он оказался перед офицером с бровями, поднял руку — и лезвие вошло под рёбра, чуть сбоку, с почти хирургической точностью. Тело дёрнулось, рот полицейского открылся, но вместо крика в уши Неймара ворвался шум — стук барабанов, шёпот и смех, словно весь мир аплодировал. — Да, да, теперь второй… быстрее, пока форма не остыла… Он развернулся, кровь всё ещё капала с ножа, и посмотрел на второго — того, в синей рубашке. В его глазах полицейский дрожал и пятился, но в искажённом восприятии Неймара это было похоже на мягкое колебание глины в руках мастера, ждущее, когда ему придадут окончательный вид. Он шагнул вперёд, а позади в унисон зазвучало. — Сделай их одним… сделай их вечными… Руки дрожали. Кровь на них уже успела частично подсохнуть, превратившись в тёмно-бурые пятна, но для Неймара она казалась всё ещё свежей, будто тёплой, живой. Он смотрел на ладони так, как человек смотрит на что-то, что не может принадлежать ему. — Смою… смою… — бормотал он, не глядя на полицейских. Он отступил к стене, наткнулся на медицинскую раковину в углу и, выронив нож, рванул кран. Вода хлынула, и он сунул руки под поток, почти вдавливая пальцы в металлический слив, скребя кожу до боли. — Уйдёт… всё уйдёт… — шёпот становился всё быстрее, рванее. — Если уйдёт, значит, не я… значит, это не я… Полицейские медленно заходили внутрь, стволы оружия направлены на него. Один что-то говорил чётким командным голосом, но слова тонули в грохоте воды и бешеном стуке сердца. Он мыл руки так, будто от этого зависела его жизнь. Кожа уже начала краснеть от трения, но ему казалось, что кровь въелась в поры, в саму плоть, в кости. И чем больше он тер, тем сильнее ощущал, что эта тьма внутри — не смоется никогда. — Лицо… лицо тоже… — он вдруг рванулся, зачерпнул ладонями воду и плеснул себе в лицо, снова и снова, пока капли срывались с подбородка на пол, смешиваясь с алыми каплями. Один из офицеров сделал шаг вперёд, но в этот момент Неймар резко повернулся. Вода стекала по его щекам, и в глазах было что-то сломанное, беззащитное, почти детское. — Я чистый… — сказал он тихо. — Видите? Я чистый. Но за его спиной, в отражении металлического крана, он всё ещё видел их. Семь фигур. Семь тёмных силуэтов, стоящих вплотную. Один из них, высокий, с рогами, склонился и шепнул. — Нет, ты весь в нас. И в этот момент полицейские бросились на него. Один заломил руки, другой надел наручники, холодный металл впился в запястья. Вода продолжала литься, смывая с его ладоней последние капли крови, но на коже, в его восприятии, всё ещё оставались алые следы.