Mi amigo, mi hermano, mi amor

      Весь следующий день выглядел совершенно обычным: завтрак, патрулирование, посиделки за рабочим столом (если вдруг приедут ковбои или головорезы ради прибыли за пойманного бандита по объявлению), дежурства у банка, попутно слушая мелодию гармошки, ужин дома и сон. Обычное, привычное для Кольта расписание дня. Ничего нового. Разве что, мужчину дома ждёт любимая дама, занятая бытовыми делами в момент его отсутствия. Он не торопил её с решением по поводу усыновления чужого ребёнка, не способного говорить. Он понимал её. Она не готова к материнству. Не в том смысле, что она боится ответственности (хотя, частично это тоже причастно). Она боится, что ребёнок пострадает из-за неё, окажется нежеланным свидетелем для Картера и тот без сожалений избавится от него. Потому, если Шелли откажется от такой идеи, шериф не возразит. Он не из тех людей, который всё решает за других. Он хочет, чтобы у каждого человека была своя индивидуальность — даже, если из-за этого женщины пойдут против системы. Тем более, Шелли уже шла, когда убивала виновников в гибели своих родителей при помощи двуствольного дробовика.       День другой всё тоже самое.       И ещё день другой…       И ещё другой…       И ещё…       И ещё…       Так проходит целая неделя. Кольт даже смирился с неозвученным решением возлюбленной. Он понимал и не осуждает её решение. Хоть она давно обязана была хотя бы усыновить ребёнка, если не родить, мужчина не станет давить на неё сделать «правильный» выбор в вопросе. Это её тело, её мысли, её жизнь. Никто не в праве распределяться её судьбой.       Вот только мужчина не подозревает, что он поспешил с выводами до одного дня…

***

      На улице была страшная жара. Солнце палит, как в печи, когда пекари делают хлеб или пироги с нежной корочкой. Многим людям приходится работать в такую жару, и это такое себе увлечение. Благо, шляпы берегли головы рабочих от солнечных ударов. В кабинете было прохладно, однако ощущается запах засохшей земли после недели отсутствия дождя. Мужчина лет сорока с серьёзным и внимательным лицом проверял написанные вручную документы, иногда поправляя свои круглые, большие очки, дабы получше разглядеть буквы на листе бумаги. На ней чёрными чернилами было указано: имя усыновителя, имя ребёнка, его возраст, причина усыновления. Судья начал задавать формальные вопросы. В некоторых случаях он уточнял, чтобы получить более корректный и точный ответ.       Шелли прямо, пусть и слегка уклончиво, отвечала без капли лжи. Рядом с ней стоял мальчик Джон — тот самый ребёнок, которого Кольт на днях поймал и отправил в приют. Девушка не волновалась. Она не чувствовала ничего во время оформления документов. На душе было лишь спокойствие. Похожее оформление происходило очень давно, когда саму девушку решили удочерить. Тогда никто — даже сама Шелли — не знал о существовании её дедушки, поэтому документы были одобрены, и девушка стала частью семьи Джанкеров, хоть она продолжала называть себя Шотган (да и не только она).       Наконец-то, суд оставил подпись о том, что женщина способна на воспитание и образование мальчика, однако официально она не усыновила его. Он будет проживать по указанному адресу сытым, чистым, с образованием (когда в школу пойдёт и будет учиться грамоте), в тепле и уюте. Быть может, Джон станет не просто воспитанником лишь, когда Шелли выйдет замуж и вместе с супругом подаст документ на полное усыновление. А пока на бумаге она прописана как «опекунша», а не «мать».       По возвращению домой, девушка первым делом накормила мальчика. Сегодня они весь день были на ногах, а девушка даже позавтракать не успела — готовилась, несколько раз перечитывала документ, который сама прописала (через адвоката она не хотела, считая это лишней тратой денег), попросила у священника быть свидетелем, подтвердить, что у Джона нет родителей и что он из приюта… В общем, запарилась она знатно. А вообще, Шелли давно была готова к воспитанию ребёнка — даже если гены у него другие. Просто она несколько раз переписывала заявление об усыновлении, да чего она обязана бояться такого? Она же как-то помогала Памеле с её дочерью. Пусть это совершенно другое, но суть примерно такая же: кормишь, поишь, моешь, гуляешь с ним — всё то же самое. Только в случае с Джоном не нужно менять пелёнки.       — Слушай, Джон, — решила попросить Шелли, как только мальчик окончил с употреблением пищи, — а ты можешь кричать или смеяться? Мне нужно проверить, есть ли у тебя голос.       Ребёнок лишь непонимающе моргал. Девушка сразу поняла, что её просьба прозвучала очень странно, словно она попросила у мальчика найти легендарный философский камень (который, может, и существует в реальном мире, но из него не получится ни зелье бессмертия, ни лекарство от любой болезни). Дети меньше понимают, чем взрослые, и они не способны на имитацию смеха, слёз, гнева, или страха, поэтому просить о таком было бессмысленно и глупо.       — ¡Dios mío! ¿Cómo he de saberlo entonces? — пробормотала себе девушка под нос с нотками раздражения. В голове что-то щёлкнуло. У неё появилась идея. — ¡Aguarda un momento!       Джон лишь вопросительно смотрел на опекуншу, не имея никакого понятия, что она сказала. Сама же Шелли придумала, как вынудить ребёнка смеяться. Она точно помнит, куда Кольт дел старое, гусиное перо. Повезло, что он не выбросил его, — ведь это напоминание о его бабушке с дедушкой по отцовской линии, с которыми редко виделся. Девушка заглянула в комод рабочего стола мужчины и обнаружила то самое старое, потрёпанное, но вполне способное на работу перо. Даже спустя много лет этот инструмент для письма выглядит как новый, будто только сегодня или вчера выдернули из живого гуся его перо.       «Espero que funcione».       Шелли вернулась на кухню. Пока её не было, Джон, на удивление, сидел смирно, никуда не ушёл. Он даже не повернулся в её сторону, когда услышал, как дверь в спальню хозяина дома снова отворилась и закрылась. Если это не даст никакого результата, то это значит, что у мальчика нет никакой способности к речи. Этот фокус вытворяла Джесси, будучи совсем ребёнком. Она так постоянно делала своему старшему брату. Только перо это было взято из подушки, а не из письменного стола. Девушка захотела повторить это с Джоном, но не ради развлечения.       Девушка осторожно провела кончик основы пера по шеи мальчика. Она хочет, чтобы мальчик засмеялся от щекотки, и тогда сможет понять, имеет ли он голос. Если он не засмеётся, то получается, у него нет голосовых связок, и учить его разговору будет бесполезно.       Поначалу ребёнок отдёрнулся. Ему было неприятно, что перо щекочет его. Тогда Шелли начала щекотать его за ухо. Тоже самое, но послышалось тихое хихиканье. Девушка повторила это с другим ухом. Хихиканье стало громче. Тогда девушка вновь провела перо по шеи мальчика. Он больше не смог держаться, и засмеялся громко. Так громко, что опекунша чуть не оглохла от его пронзительного, тоненького и детского голоска.       — Ага! — воодушевлённо воскликнула Шелли. — Значит, не больной. Ты бы даже пискнуть не смог.       Только тогда до неё дошло, почему так. Вернее, это всего лишь догадка, но всё же…       — Так ты с младенчества сам по себе? — Голос девушки прозвучал более нежно. Джон лишь пожал плечами: мол, я не знаю, когда родители исчезли. Шелли почувствовала сочувствие и жалость к мальчику. Она понимала, каково это — остаться без родителей. Она сама переживала гибель матери, росла в чужой семье, думала, что её бросили другие родственники. Таков был закон для всех: каждый сам за себя. — Ну ничего, — попробовала утешить воспитанника Шелли. — Теперь ты будешь жить со мной. Матерью я не стану, но хотя бы научу тебя разговаривать. Ты ведь хочешь, чтобы люди понимали, что тебе надо?       Мальчик закивал. Да так, что было страшно за его голову, которая могла отвалится и покатиться по полу.       — Хорошо, — потрепала девушка его тёмно-каштановые волосы. — Тогда для начала научу тебя простым словам. Раз я не стала твоей мамой, то сразу убираем это слово. Давай я научу тебя говорить слово «тётя»? Будешь меня так называть вместо «мама». Как тебе?       Снова кивок.       — Тогда повторяй со мной, по слогам. Тё-тя. Тё-тя. Попробуй.       Джон лишь двигал губами и издавал звуки «о» и «я», но никак не полноценное слово.       — Не так, — сказала Шелли. — Смотри, как я это говорю. — Обеими указательными пальцами она указывала на свой рот и повторила это слово: — Тётя. Понял? А теперь ты.       Джон опять издал звуки «о» и «я» вместо полноценного слова.       — Не «о-я», а «тётя», — девушка начала немного раздражаться. — Ещё раз: тё-тя.       Но всё вновь повторилось.       «Caray, esto es más difícil de lo que pensaba».       — Слушай, — говорила опекунша, — у меня один друг есть. Так он до трёх лет не умел разговаривать. Он только какие-то звуки издавал, и только в три года впервые заговорил. Вот я хочу, чтобы хотя бы в семь лет ты начал разговаривать — не позже. Потому что тебя никто не поймёт, если ты ничего не скажешь. Например, как ты попросишь подать водички? Просто подойдёшь к человеку, который пьёт из фляги воду и укажешь на неё?       Мальчик помотал головой. Так он точно не хочет указать, что хочет пить. В принципе, никто не хочет таким образом указать.       — Вот, — вздохнула девушка. — Кстати про воду, — она легонько коснулась к шеи. — Пока мы здесь с тобой тут «тёть-кали», мне уже пить захотелось. Ты не хочешь?       Джон кивнул. Ему тоже захотело попить водички.       Они вышли на крыльцо дома. Бочка плотно запечатана деревянной крышкой, но это не мешало Шелли спокойно убрать её в сторонку. После взяла кружку с крючка и счерпала немного прозрачной, холодненькой водицы. Металл, из которого сделана посуда, мигом стал холодным, что руки слегка задрожали. Девушка отпила воду с железной кружки. Внутри стало прохладно, в горле уже нет той засухи, что была минутами ранее. Шелли снова набрала в кружку воды, но уже побольше и вручила её своему воспитаннику. Тот, словно неделю не употреблял жизненно необходимую воду, большими глотками выпивал содержимое в посуде, что поперхнулся и закашлял.       — ¡Vas muy deprisa, chico! — попросила Шелли, похлопывая мальчика по спине.       Мальчик перестал кашлять. Девушка вернула кружку на место. Она глянула на небо. Облака белые, пушистые плывут по небосклону. Отличная погода и для рутиной работы, и для обычной прогулки, и для похода в магазин за продуктами.       Шелли вернулась обратно в дом и взяла корзину. Нужно что-нибудь купить к ужину.       — Мне надо идти в магазин, — говорит причину предстоящего ухода девушка Джону. — Приготовить ужин к приходу двух моих друзей. Кольт может поздно ночью прийти, а вот Спайк может в любой момент вернуться домой. Голодный, как волк. Так что будь хорошим мальчиком и не хулигань.       Мальчик ухватился за подол платья опекунши, когда та собиралась покинуть здание. Похоже, он не хочет оставаться дома один. А уж тем более с малознакомыми людьми. Он так себя не вёл, когда его пришли усыновить.       — Ну хорошо. Только не отходи от меня далеко, — пригрозила пальцем Шелли, хоть её тон звучал менее раздражённым и суровым.       В лицо вновь ударился сильный жар. В нос ударяется запах сухой земли, сухого воздуха. Именно в такую жару многим приходится работать до почернения, как африканцы. Но, пока некоторые ходят по деревянному тротуару с навесом, солнечные лучи не так страшны. Хотя солнце и тепло весьма полезные для растений и урожая. Это радость, что на юге страны солнце и тепло круглый год, хотя зимой не так жарко, как летом.       — Подожди меня здесь, — попросила Шелли. Они дошли до местного магазина. — Я быстро, — и она скрылась внутри, первым делом поздоровавшись с продавцом.       Джон остался «сторожить» вход в здание. Сначала он просто стоял на месте. От скуки он начал ходить туда-сюда, не отходя от магазина подальше, как просила опекунша. Потом взял валявшийся рядом сучок дерева (как он оказался посреди улицы — загадка века) и начал рисовать на сухой земле каракули. Это были случайные палочки, кружочки и волнистые линии. Ребёнок не знал, чем себя занять, пока опекунша закупается продуктами, поэтому решил развлечься рисованием.       В уши прилетела странная, незнакомая и прекрасная мелодия. Джон перевёл взгляд от своих каракулей на дороге в сторону этого самого. Мальчику стало любопытно, что это играет, что это за звук. Ему запрещено покидать территорию магазина, как просила Шелли, но интерес и любопытство были превыше всего. Джон глянул на пендельтюр магазина — опекунша так и не вышла из магазина. Мальчик быстрым шагом двинулся в сторону мелодии.

***

      Как и в любые, обычные будни, Кольт сидел на стуле и сторожил банк, пока на тротуаре сидел и играл на гармошке Хьюстон. Шериф снова задумался о Шелли, о её решении по поводу усыновления. Почему-то ему казалось, что она против этой идеи, пусть и молчит об этом. Возможно, она показывает своё окончательное решение, ответила на его предложение приютить Джона. А жаль. Из неё бы вышла замечательная мать. Строгая, но добрая. Принуждать её в этом вопросе мужчина не станет — его не так воспитывали. Его воспитывали любить и ценить женщину, которую он любит. Он любит, он ценит Шелли. Он не одобрит её решение, но смирится с этим. Да и Кольту показалось, что так даже лучше, если девушка не согласна взять ребёнка на усыновление. Во-первых, пусть девушка и так хорошо справляется с женскими обязанностями (Шелли помогала Памеле с её младшей дочерью и по дому), но тут приходится растить, заботится и воспитывать ребёнка, которому семь лет приблизительно. А во-вторых, опасно его брать, ведь Картер всё ещё жив. А зная (почти) его, он придумает, как избавиться от Шелли, и может навредить Джону.       Ну ничего. Если они не успеют расправиться с ним, Джона приютят другие люди, которые научат его говорить, если у него нет проблем с голосом. А если с Картером всё кончено, то Кольт и Шелли обязательно поженятся и вместе примут в свою семью этого молчаливого мальца. Картер ведь никуда не денется, так ведь?       Кольт решил немного вздремнуть. А чего ему напрягаться, когда в Далласе в последние два года ничего не происходит? Похоже, мужчина отлично справился со своей обязанностью и работой, раз теперь всё тихо.       Хотя, недавнее происшествие показало, что даже такие мирные посёлки или города могут быть опасными местами. Это хорошо, что Шелли выжила, но, скорее всего, она теперь смотрит на каждого с опаской. Кольт прекрасно её понимает. Любой житель Далласа может оказаться Картером. Он и так разрушил её детство, убив её мать чужими руками. Девушка с недоверием теперь относится к каждому мужчине в городе, если не к каждому человеку — даже к детям. Но, пока она под крышей дома шерифа, ей ничего не грозит — Кольт в этом уверен.       Мужчина едва не подскочил со стула. Он услышал неприятный, резкий шум, от чего уши готовы скрутиться в трубочки, лишь бы не слышать этот ужас.       — Твою мать, Хьюстон! — крикнул Кольт. Он вскочил со стула и приподнял шляпу. «Вздремнул» называется. — Ты хоть предупреждай, когда хочешь немного поэкспериментировать со звуком! У меня чуть приступ не случился!       — Мистер шериф, я не хотел, — поднялся на ноги мальчик и повернулся к нему. — Тут это… — Он посмотрел на сидящего рядом мальчика помладше него — это и был виновник нарушения «сонного часа» шерифа. — Я просто дал ему попробовать поиграть. Простите.       Лишь после этих слов Кольт обратил внимание на того «нарушителя покоя». Им оказался мальчишка семи на вид лет. Мальчишка, которого мужчина знает.       — Джон? — не поверил своим глазам тот. — Я тебя сразу не узнал. Ты стал таким… чистым.       Мужчина посмотрел по сторонам. Если ребёнок здесь, то поблизости должна быть «сестра милосердия», опекунша или приёмная мать. Однако он никого рядом не обнаружил. Сбежал, наверное.       — Ты один? — спрашивает Кольт. Он выплюнул колос, который держался между верхними и нижними зубами молочного цвета, и который забавно дёргался, пока мужчина разговаривал.       Джон отрицательно покачал головой. Нет, он не один. Шериф заметно растерялся. Как мальчик может быть не один посреди улицы городка, если поблизости нет даже намёка на старших? Он бы спросил у мальчика, с кем он, однако тот не способен на разговор. Особенно учитывая, что у него, возможно, осложнения с речью. Хотя мужчина может спросить, с кем конкретно малыш Джон вышел гулять по оживлённой улице Далласа.       Кольт рта не успел открыть для вопроса, как мальчик неожиданно прижался к Хьюстону и почти спрятался за ним, будто это был щит или спасательный остров, куда не доберётся даже обычный человек. И шериф и юный музыкант растерянно посмотрели на него. Мужчина ничего плохого не сделал: не кричал, не бил, не угрожал. Он лишь крепко, но не болезненно схватил мальчика за руку, без криков спрашивал про его родителей, отправил в приют. Он максимально добро и милосердно относился к Джону, поэтому такое поведение было неуместным.       Вот только мужчина обратил внимание на взгляд мальчика. Его глаза метались между лицом стража закона и что-то, что было ниже. Кажется, дело было в жесте, который сделал Кольт. Его рука часто — даже в самые мирные моменты — легла на его огнестрельное оружие. Револьвер. Это не был знаком угрозы — особенно когда это револьвер шерифа. Это всего лишь привычка, которая иногда может обозначать и другое: лучше быть осторожным. Понимая, что именно из-за этого Джон пугливо спрятался за Хьюстоном, Кольт быстро убрал руку с деревянной части пистолета. Понимал, что мальчик посчитал этот жест за нечто ужасное и боялся, что мужчина выпустит огонь.       Но всё равно такая реакция неуместная. Да, большинство людей — даже женщины — обязаны иметь при себе оружие, однако это в целях самообороны. Никто не стреляет в кого-либо просто так. Использование огнестрельного оружия, конечно, необходимо, но при этом человек не имеет права убивать кого-либо ради собственной выгоды. Это карается законом и казнью через повешение. Хотя, возможно, такое поведение больше связано с «дикой» жизнью Джона, и он, вероятнее всего, не понимает, на что способна эта штука.       — Джон!       Голос, которого Кольт не ожидал услышать сегодня в это же время, раздался, словно гром в ясный и жаркий день. Мальчик, перестав прятаться от шерифа, тут же помчался в сторону голоса. Женский, не высокий, не тонкий. Голос женщины, которая пережила многое, и многое повидала в своей жизни. Каково же было удивление мужчины, когда он понял: Джона забрала Шелли.       — Джон, я тебе что говорила возле магазина: не отходить с места! — начала отчитывать мальчика Шелли. В её голосе больше улавливалась тревога за ребёнка, нежели гнев и злость за его непослушание. — На минутку зашла — а ты уже сбежал!       Джон виновато опустил голову. Ему очень жаль, что ослушался девушку ради любопытства.       — Я не ругаю тебя, Джонни, — вздохнула девушка. Её голос стал менее раздражённым. — Просто… Когда тебе говорят стоять — стой на месте, не отходи от меня ни на шаг. Ты меня понял?       Малыш Джон кивнул. Он понял и, скорее всего, обещает, что не уйдёт от опекунши дальше трёх шагов. Ребёнок взял девушку за свободную руку. Им пора возвращаться домой. Шелли прежде, чем ушла вместе с воспитанником, глянула на шерифа Кольта. Тот просто смотрел на любимую. Он понял, что преждевременно принял решение девушки не брать Джона. Понял, что поспешил с выводами, зная, чего боится Шелли больше всего. Девушка тихо сказала:       — Приношу извинения за предоставленные неудобства. Этого больше не повторится.       После чего она вместе с Джоном покинула эту часть улицы. Кольт молча провожал их своим взглядом. В них были такие эмоции, что было трудно описать, что чувствует сейчас мужчина. С одной стороны, он даже рад, что его возлюбленная решила приютить Джона — всё-таки, он одинокий, как многие дети, которые остались совсем одни ещё с ранних лет. Джон напоминал мужчине как раз Шелли в детстве: такая же маленькая, беззащитная, пугливая. Молчала лишь потому, что с английским у неё не прям идеально — так, на уровне «привет» и «пока». Однако девушка, сама того осознавая, подписала приговор ребёнку, что тот тоже будет в опасности из-за Картера, поскольку он её воспитанник или сын. Кольт не то, чтобы давил на неё. Он лишь предложил ей дать малышу семью. Семью, которой никогда не было у него. Семью, о которой каждый ребёнок, оставшийся один, мечтает. И шериф прекрасно понимал: теперь судьба Джона зависит не только от семейного положения. Его судьба зависит от того, как поведёт себя таинственный Картер.       Шериф, будучи подуставшим от рабочего дня, возвращается домой. Он хочет поговорить с Шелли касательно её решения приютить ребёнка. А ведь он был уверен, что она откажется от предложения усыновить Джона. Особенно если учесть, что где-то поблизости бродит человек, который готов на всё пойти, лишь бы сократить жизнь девушки. Девушки, по его мнению которая результат измены несостоявшегося мужа сестры. Кольт не понимает, в чём может быть вина его любимой, если она не виновата? Она просто девять месяцев была в утробе матери, появилась на свет, росла. Она ведь не просила, чтоб её рожали. Это была случайность, из-за которой её отец отменил свадьбу и отказался выйти замуж за тогдашнюю невесту. Может, Шелли не прям ангел во плоти, не прям святая, что даже муху не обидела, однако, если глянуть на других детей между шестидесятых и семидесятых годов, не так далека от ангела, как все девочки тех времён и многие девушки сейчас.       Шелли Шотган — обычная девушка, родившееся в семье с матерью-одиночкой. Да, она результат измены её отца с её матерью. Да, она «незаконнорожденная» и внебрачная (таких детей осуждают, но в первую очередь оскорбляют матерей). Однако она — простой человек. Девушка, которая потеряла мать в раннем возрасте, которая ещё в шесть лет узнала всю жестокость этого мира, которая, не смотря на законы, носит фамилию покойного отца, хоть обязана была носить материнскую. Как Шелли могла в столь маленьком возрасте насолить семье Картера и стать объектом ненависти и вражды, если она просто родилась в результате тайного романа родителей? Что она такого могла сделать, за что Джеймс желает её долгой и мучительной смерти?       — ¡Bienvenido de vuelta!       Девушка сидела за кухонным столом вместе с Джоном. Последний тут же развернулся, когда Шелли поприветствовала вернувшегося хозяина дома. По лицу было очевидно: мальчик не ожидал встретить Кольта в доме, который поначалу считал, что дом принадлежит опекунше.       — Не ожидал, что ты усыновишь его, — проговорил мужчина.       — Не усыновила, — поправляет его Шелли. — Просто под опеку взяла. Временно.       — Временно? То есть, его потом заберут?       Девушка молчала. Молчание говорила больше, чем слова, вылетающие из уст.       — Ну, по крайней мере, у него будут опекуны, — вместо неё сказал Кольт. — Хоть один им не является по документам. И плюс он научится говорить, пока ищется другой вариант.       — No ha de salir, — покачала головой Шелли. По интонации голоса становится понятно, что эта тема утомляет и раздражает её одновременно. — Я бы научила его говорить «мама» и «папа», но я для него лишь опекун, который будет воспитывать его до появления лучшего варианта, а ты — всего лишь незнакомый мистер, который однажды поймал его и отправил в приют. Ты бы слышал, как он говорил слово «тётя» — пол дня я учу его этому.       — Ну всё логично, — пожал мужчина плечами. — Ему семь лет. Детей этого возраста труднее учить говорить, чем детей, которые ещё пользуются пелёнками.       — И это говорит мне тот человек, который в три года впервые заговорил, — с насмешкой в голосе произнесла девушка. Она сверлила возлюбленного своим уставшим, но заметно ободряющим взглядом.       Кольт нахмурился. Ему было ужасно неприятно и неловко, что та напоминает ему тот рассказ от его же матери, когда учила Шелли свободно говорить на английском, при этом не принуждая её забыть свой родной и привычный язык.       — И куда ты поселила его? — чтобы не выдать обиду за упоминание детства, спрашивает шериф. Он сохранял ровный и спокойный тон голоса.       По выражению лица любимой девушки становится ясно: она об этом не подумала. Видимо, зациклилась на его предложение по поводу усыновления, что не задумалась, где будет спать малыш Джон.       — Я могу одолжить тебе свою комнату, пока малой в твоей комнате будет отдыхать, — без вопроса «что делать?» из уст сожительницы сразу предлагает Кольт. — Сегодня посплю на диване, а завтра принесу лежак — он как раз для ночных смен в моём офисе, если вдруг что.       — No, en eso no concuerdo, — медленно покачала головой Шелли. — Тебе отдых нужнее.       — Да что мне отдых? — пожал плечами мужчина, будто у него спрашивали направление к водоёму, местонахождение к которому сам не знает. — Я и во время рабочей смены могу — всё равно никаких преступлений в Далласе нет… Кроме недавнего события, — уже тихим и виноватым с оттенками тревоги голосом добавил шериф. Он буквально намекнул на события в конце прошлого месяца, когда Картер объявился и попытался убить Шелли. Придя шериф тогда чуть позже, девушка бы захлебнулась и погибла от утопления. — Более того, какая разница, где нам спать? Главное, чтобы Джону было удобно, и мне за тебя спокойно.       — Тогда, может, я с тобой буду спать?       Мужчина посмотрел на неё с удивлением. Девушка предлагает спать с ним? В одной кровати? Когда они не женаты?       — ¿Qué te pasa? — с явной иронией в голосе спрашивает Шелли. — Me miras como si acabara de decir que John es mi hermanito.       — Ты понимаешь, что в одной кровати могут спать только супруги? — Лицо Кольта заметно обретает багровый оттенок. — И то, если у них не отстранённые отношения?       — А то, что я в детстве к тебе бегала, когда пугалась грозы или странного шума за окном? Об этом забыл?       — Это другое. Мы тогда детьми были.       — Да и ты сам сказал, что тебе главное — комфорт Джона и чтоб ты за меня не волновался.       — Я не в этом смысле…       — Кольт, мы с тобой взрослые люди, — прервала Шелли попытки возлюбленного оправдаться. — ¿Qué importa si estamos casados o no? Ничего же не произойдёт, если мы с тобой просто поспим вместе.       Мужчина призадумался. Естественно, ничего такого не произойдёт, когда пара просто спит. Более того, они не так сильно сблизились, чтоб дойти до такого. Максимальные признаки симпатии — это поцелуи с объятьями. Но ничего, что касалось интимной близости, не было. Девушка ведь предложила просто спать с ним, а не переспать. Особенно, если учитывать, что никто не готовился к первому разу; после признания в любви прошла неделя, и за это время, само собой, никто не собирался заниматься непристойными вещами даже, если б они были одни.       — Но ты потом поселишь Джона в другую комнату? — полушёпотом спрашивает Кольт. — Ну, когда Спайк уедет?       — Когда он уедет — это у него надо спросить, — также полушёпотом заговорила Шелли. — А насчёт твоего предложения я подумаю. И не факт, что Джон останется с нами до совершеннолетия или до своей женитьбы.       Так влюблённые и договорились: пока что малыш Джонни будет жить в комнате своей опекунши, а сама девушка поселится к шерифу — кровать у него широкая, двухместная (даже младенца или ребёнка до семи лет можно к ним), поместятся. Но Шелли точно подметила: вряд-ли мальчик здесь задержится достаточно долго. Особенно, если учесть, что девушка нигде не работает; лишь днями убирается и готовит, иногда выходит на свежий воздух за продуктами или поболтать с кем-либо. Зато хоть какое-то время у Джона будет крыша над головой и девушка, которая научит его разговаривать, а в школе — всему остальному, заодно и испанскому языку, как одному из двух основных во всём штате.       С ужином было покончено. Спайк быстро ушёл в свою комнату, лечь как можно скорее поспать (что странно, поскольку, в отличии от Кольта, он не работает нигде), сам хозяин дома предложил помочь любимой девушке убраться со стола, пока та будет укладывать своего воспитанника спать. Лицо мужчины слегка отдавалось багровыми красками. Они с Шелли будут спать в одной кровати, как в детстве. Только тогда они были просто друзьями, почти братом и сестрой, и тогда Кольт ещё не испытывал к ней те чувства, что сейчас. Удача это или кошмар — ночь покажет. Главное, чтоб шериф не ощутил этих самых бабочек ниже того места, когда переживал за реакцию любимой девушки на его признание. Хотя он уверен, что этого вряд-ли произойдёт, пусть времени прошло слишком много.       Шелли зашла в спальню спустя пятнадцать минут после того, как Кольт покончил с уборкой посуды. Он лежал на кровати, будучи в одних спальных штанах. Даже не обратил внимание на то, что в комнату зашли. Слишком он увлёкся книгой, носящее название «Приключения Тома Сойера» — про приключения мальчика-сироты. Это первая книга американского происхождения, которую мужчина читает. Это не та книга, которую отец приобрёл, будучи юнцом (роман появился лишь спустя пять лет после смерти Томаса). Эту книгу просто подарили, однако четыре года не притрагивался к ней. Шериф даже позабыл, кто ему подарил или где он купил, но всё равно взял её с собой — вдруг захочется почитать. И такая возможность появилась как раз сейчас.       — Это что? — Шелли одним движением отобрала у шерифа, растерянного «внезапным» появлением той, книгу, и глянула на её обложку, хотя вряд-ли сможет разглядеть даже изображение, поскольку она стоит чуть отдали от свечи на тумбочке. — Личный дневник твоего отца? — насмехалась девушка. Её глаза отражали огонёк свечи, перекрывая голубой цвет радужек глаз. — Es extraño. Я думала, у него фамилия Джанкер, как у тебя и твоей сестры.       — Очень смешно, — фальшиво засмеялся Кольт, однако кончик его губ приподнялся. Он тут же забрал книгу. Закладку в виде обыкновенного нарезка плотной бумаги положил на той странице, на которой мужчина остановился из-за девушки, после чего положил её на тумбочку, рядом со свечкой. — Малой уже спит?       — Como una criatura. Еле убаюкала его. Пришлось ему спеть. Теперь я не уверена: он уснул потому, что пение помогло, или потому, что не хотел ещё раз слышать мой голос.       Шериф только пожала плечами. Он сам не знает, от чего мальчик так быстро уснул, но знает точно — из Шелли получится не прям идеальная, но отличная мать.       — ¿Podrías darte la vuelta, por favor? — тихо попросила Шелли. Мужчина только сейчас заметил, что на руках она держит свой ночной сарафан. — Я переоденусь.       «Да что я там не видел?» — собирался сказать Кольт, однако резко передумал. Во-первых, он там действительно ничего не видел. Точнее, видел, но тогда девушка была ребёнком, и считалось нормой, когда старшие дети купали младших — даже если они по крови не родные. А во-вторых, если девушка просит отвернуться — значит, надо отвернуться и не смущать её своим взглядом. Мужчина сел на край кровати спиной к возлюбленной. Ляжет обратно, когда Шелли скажет. А пока просто будет прожигать шкаф своим нейтральным взглядом. Ждать, пока девушка переоденется.       — Хотела у тебя спросить, — послышался голос Шелли за спиной. — А тебе не холодно в одних штанах спать? Потому что помню, как в детстве ты у меня одеяло воровал, когда замерзал. Особенно зимой.       — Знаешь, в Далласе и ночью тепло, — отвечает Кольт. Он даже не думал, чтоб глянуть на обнажённое тело своей возлюбленной, понимая, что это некрасиво с его стороны. — Бывает, холодновато в зимних ночах, но в целом мне легче спать без рубашки, чем с ней.       — Если тебе жарко, то чего в штанах спишь? — В голосе девушки несложно уловить иронию. — Или боишься, что кто-нибудь увидит тебя в одних трусах? Если они, конечно, на тебе.       — Да хватит уже, Шелли! — рявкнул мужчина и резко повернулся к ней, одновременно с этим ударив кровать кулаком, но тут же отвернулся, как только увидел её полуобнажённую. К счастью, та стояла к нему спиной, а потому успел увидеть лишь её панталоны и обнажённую спину. — Сколько ещё ты будешь так шутить?       — Пока не крикнешь что-нибудь смешнее этого. И всё же, — из насмешливого тона голос девушки стал более серьёзным, — разве тебе не бывает так холодно, что даже одеяло бесполезное?       Похоже, она даже не поняла, что на один миг Кольт нарушил её личное пространство. Это даже хорошо, потому что тому не хотелось получать от неё подушку в лицо.       — Могу, конечно, накинуть рубашку, — пожал плечами мужчина, хотя Шелли этого не видит. — Только с января по середину февраля. Хоть в наших краях солнце греет и зимой, но ночи такие холодные бывают — замёрзнешь насмерть. А мне этого нахрен не надо.       — Не только ты не хочешь замёрзнуть насмерть.       Это факт, а не теория. Сколько людей гибнет от холода даже в своих защищённых домах за год — не считать.       — Всё, — короткий сигнал, что давало понять: девушка готова ко сну.       Кольт встал с кровати, дабы приподнять край одеяла, а затем лечь на кровать и укрыться им. За его действиями последовала девушка. Как-то непривычно, что спустя столько лет они снова в одной кровати, снова под одним одеялом. Но в этот раз вместо детской дружбы между ними мелькала молния чувств, искра любви. Та искра, которую когда-то шериф пытался скрыть от любимой ему девушки, дамы его сердца. Он посмотрел своей возлюбленной в уставшие, но в то же время сонливые глаза. Просто сказать «спокойной ночи» мужчина не собирался. Хочет для начала сказать кое-что, чтобы утешить любимую девушку перед сном, дабы та не переживала за завтрашний день. Однако ничего дельного в голову не приходит. Что сказать? Что нужно сказать ей, чтобы та уснула с чувством облегчения?       Тогда вместо слов Кольт взял руку девушки в свою. В его ладони она была маленькой, но не крохотной. Её длинные, тонкие пальцы казались хрупкими ветками, что могли сломаться пополам, если сжать их даже не в полную силу. Ладонь Шелли сухая и тёплая, хоть заметно грубая — должно быть, это результат постоянного использования ружья и поводьев, когда ехала верхом или водила за собой лошадь на протяжении нескольких лет. Домашние обязанности никак не повлияли на состояние её рук. Разве что мозоли больше не появлялись. Да и как, когда единственная обязанность, из-за которой мозоли могут появиться, — это стирка каждый понедельник?       Чуть погодя, Кольт медленно и осторожно, будто боялся сломать, сплёл свои пальцы с пальцами любимой. Его рука не сильно сжала пятёрку девушки. Промеж его пальцев на мужчину смотрели все пять пальцев Шелли, которые неспешно прижимались к тыльной стороне его ладони. Её ногти, которые ранее были сломанными, теперь выглядели аккуратно, нежели когда девушка впервые за пять лет появилась перед тогдашним другом.       Мужчина поднял глаза и вновь посмотрел на лицо возлюбленной. Та лишь смотрела на их руки, сжатые в замок. Это трудно было заметить в темноте, однако даже так Кольт смог увидеть эти яркие огоньки, яркий блеск в её глазах. Даже в темноте он ощущает, как кончики уст Шелли слегка приподнялись: то ли от лёгкого смущения, то ли от тех же чувств, что были и у шерифа, то ли от плохо скрываемого раздражения, что девушка старательно прятала за улыбкой. Даже так его душа теплеет, когда видит или хотя бы чувствует лицо своей единственной любви.       Шелли слегка приподнялась. Свою руку она не собиралась убирать из ладони Кольта. Она не собирается никуда уходить, не пойти попить водички, не пойти проверить воспитанника. Девушка приблизилась к лицу любимого ей человека. Вблизи её глаза словно стали ярче гореть, чем секундами ранее. Её губы слегка притронулись к устам мужчины. Казалось, девушка отстранилась от возлюбленного за столь короткое время, если б тёплые и искренние чувства не мелькали в этом лёгком поцелуе. Откровенно, шериф никак не может привыкнуть, что его подруга детства стала партнёршей, спутницей, любимой дамой, а главное — его чувства взаимные.       — Buenas noches, mi querido, — тихо прошептала девушка, как только вернулась в первоначальное положение после лёгкого поцелуя.       Кольт лишь смотрел на лицо своей возлюбленной. Та уже прикрыла глаза для полного погружения в сонное царство Морфея. Кажется, она больше не переживает за Джона, за его неумение говорить. Чувствуется, как от девушки веет умиротворяющая атмосфера, аура покоя и тишины. Такой шериф не видел уже не помнит как давно.       — Спокойной ночи, милая, — также тихо прошептал мужчина, после чего опустил свои веки. Завтра будет очередной тяжёлый день в Далласе. Завтра нужно быть готовым на полную.       Хватка их рук ослабла, однако отпускать друг друга не стали. Это знак. Знак, что их чувства не фальшивые, не ложные и не наигранные. Их чувства действительно тёплые, настоящие, искренние. И никто не разлучит их — даже смерть…