Mi amigo, mi hermano, mi amor

      Вечер до ярмарка…       Последние несколько дней казались вполне хорошими; шериф Кольт продолжал ходить на работу и только вечером возвращался домой, его любимая девушка следила за домом и учила воспитанника говорить слово «тётя», а тот в свою очередь продолжал издавать лишь звуки, когда пытался произнести это слово. Шелли начала раздражаться из-за этого, однако, держалась. Более того, мужчина уверял её, что мальчишка обязательно научится говору — просто необходимо время и терпение.       Мужчина решил написать письмо шерифу из территории Нью-Мехико, попросив у того поискать некоторые сведенья касательно семьи Картер. Также попросил предоставить фотографии всех членов этой семьи, если они сохранились или хотя бы имеются. Ему необходимо узнать побольше об этой семейке, понять, почему последний из этой семьи стал таким. Шелли уже рассказывала, что дело в сорванной помолвке, и после этого бывшая невеста её отца покончила с собой. Однако, ему необходимо подробнее узнать историю, а также узнать, почему Рональд Шотган собирался сватать своего сына с молодой девушкой. Да, ей было восемнадцать, когда помолвку объявили, а позже отменили, однако Кольту нужно больше знать об этих людях и о последнем из этой семьи.       Шериф в своём письме изложил большую часть правды: про последнего из Картеров, про его мотивы, про девушку, которую он пытается убить, про его возможное местоположение в штате Техас, если не в самом Далласе. Другие детали Кольт не написал, поскольку тогда и Шелли будет разыскиваться, как преступник, убивший нескольких банкиров и пару шерифов в других городках. Вдобавок, об этом может пронюхать её дедушка, если вдруг письмо не попадёт к адресату. Поэтому в обозначении цели Картера мужчина написал «подруга детства» вместо имении с фамилией или просто возлюбленной. Главное, чтобы шериф из Нью-Мехико сказал, что, да как там по архивам или по слухам здешних граждан.       У сожалению, дописать письмо мужчина не смог; чернила из металлического пера вытекли на лист бумаги, оставляя жирную и большую кляксу. Эта самая клякса тут же скрыла небольшой кусочек текста собой. Пробубнив себе под нос раздражительное «Чёрт!», Кольт взял другую бумагу и заново начал писать письмо. Не приходится больше из индюка или гуся выбирать перо, но проблема с кляксами осталась — даже автоматические ручки-перья, которые только у самых богатых людей, не смогли решить эту проблему.       Благо при повторном написании письма чернило послушно держалось на кончике металлического пера, и наконец-то письмо было готовое к отправке. Почти. Осталось только запечатать сложенную вдвое бумагу в конверт и отправить по почте. Только бы найти этот злополучный, пустой конверт…       Кольт начал рыться в своём рабочем столе в поисках ещё не использованного конверта для писем. Он прекрасно помнил, что они были где-то на втором выдвижном комоде слева от мужчины (сам он правша от рождения, однако ему привычнее, когда некоторые важные вещи слева). Шериф точно помнит, что они тут, поскольку на прошлой неделе он отправлял своей родне из Сан-Диего письмо с утверждением, что с ним, Кольтом, всё хорошо, что он справляется со своей обязанностью, и вдобавок написал про ярмарок, который тогда должен состоятся ровно через восемь дней. Мужчина не так активно переписывался со своими мамой и сестрой, а те достаточно много писем отправляют: как совместные, так и по отдельности — целый деревянный ящик собрал за два года!       — Добрый день, мистер Джанкер.       Кольт резко поднял голову. Этот голос он ни с чем не спутает.       — Господин мэр?! — у шерифа едва дар речи не потерялся. Он вовсе не ожидал увидеть здесь достопочтенного мэра Далласа, Людвига Хантера. — Добрый день! — тут же ответил на его приветствие мужчина, лишь бы показать своё уважение к этому человеку.       — Вижу, работаете, не покладая рук, — подметил мэр города. Его голос не был строгим или злорадным, что обычно показывает власть этой особи.       — Да, это так, — отвечает шериф. Он вернулся к тому, от чего его отвлекли.       Послышался стук трости об деревянный пол. Мэр Хантер приблизился к рабочему столу стражника закона, который продолжал искать неиспользованный конверт. Мэра заинтересовало письмо, осторожно лежащее на столе рядом с чернильницей и аккуратно убранным пером, чей кончик уже был чист от остатка чернил. Мужчина осторожно взял листок бумаги и глазами пробежался по содержимому письма. Лишь некоторые интересующие ему слова он произносил вслух:       — «Картер», «преследование», «моя подруга», «возможная угроза»…       Кольт, который всё-таки нашёл этот злополучный конверт, обнаружил лист бумаги в руке достопочтенного мэра Хантера, наверняка успевшего полностью увидеть содержимое письма.       — Это Вы в соседний городок пишите письмо про некого Картера, мистер Джанкер? — с интересом, но не с любопытством задал вопрос мужчина. Его взгляд направлен на растерянное и тревожное лицо местного шерифа, ожидая от него хотя бы утвердительного ответа, если не оправдания.       — В городок, но не соседний, — Кольт осторожно забрал письмо из рук Хантера. Тот даже не держал бумагу крепко, поэтому шериф быстро вернул это послание назад. — Это для шерифа из территории Нью-Мехико. Если хоть один оттуда знает про этого… — мужчина не знал, как назвать того человека, который едва не сгубил его любовь всей жизни. Называть оскорбительными словами перед достопочтенным мэром Хантером не очень хотелось, хоть это не влияло на репутацию шерифа и на возможность быть изгнанным из работы, если не из самого Далласа. — …мужика, — закончил предложение более нейтральным словом Кольт. — Присаживайтесь, — вежливо предложил он, указывая на стоящий рядом стул.       — Нет, спасибо, я лучше постою.       — Да садитесь! — шериф сам встал со своего рабочего места и взял тот стул, который стоял у другой стены без дела. Он поставил его перед своим рабочим столом, рядом с мэром Далласа, после чего жестом ещё раз предложил сесть. Может, Хантер и выглядит старо, но для своих лет и не скажешь, что ему за сорок. А уж тем более, учитывая тот факт, что он хромой на левую ногу, а трость помогает ему без проблем передвигаться даже с такими увечьями.       — И чем Вас, мистер Джанкер, заинтересовал этот человек? — задал вопрос мэр, как только сел на стул, и когда шериф сделал тоже самое напротив. — И про какую подругу Вы писали?       — Понимаете, на днях на Шелли — моя подруга детства — напал неизвестный мне человек, — нехотя рассказывает Кольт, параллельно складывая вдвое лист бумаги. — Она сказала, что это был Картер, но никаких других подробностей не говорила. Я думаю, что он…       Мужчина призадумался. Не потому, что пытается вспомнить, кем является или был этот самый Картер для его любимой. Он не знал, что такое сказать, чтобы мэр Хантер не заподозрил во лжи и клевете, про того преступника.       — Он был тем, кто её забрал в бордель?       Эту версию выдал не шериф Кольт.       — Да, я тоже так думаю, — тут же выдал тот. — Я слышал от неё, как владелец борделя заставлял её подчиняться клиентам, что у неё буквально кровь по ногам текла, как если бы она потеряла ребёнка во время беременности. А если та не будет слушаться, то он, я думаю, лебёдкой по спине давал. Мне больно осознавать, что она столько пережила за эти пять лет!       Естественно, ничего подобного с его любимой не происходило. А уж тем более он точно не знает, течёт ли кровь у женщин из того самого места (про которое стыдно говорить), как когда отходят воды во время родов, либо же всё иначе. Однако, кажется, мэр Далласа поверил в его байку.       — И почему он преследует Вашу подругу?       — Я не знаю, сир, — пожал плечами Кольт. — Возможно, он узнал о побеге Шелли и начал искать её — получала много прибыли от мужчин. Особенно от тех, кому нравится, когда она сопротивлялась.       «Странно, что не мне, когда я её поцеловал», — подумалось ему, вспоминая тот самый день, когда девушка чуть не захлебнулась в луже.       — Вы уверены, что именно её преследуют? — задал вопрос Хантер. По интонации голоса он, скорее всего, сомневается в словах шерифа.       — Определённо. — Одновременно с этими словами Кольт оставил печать на незатвердевшем воске, тем самым запечатывая конверт с письмом внутри. — Я обнаружил её тогда лежащей без сознания. Если б я тогда не явился или задержался на секунду, она бы…       Последние слова мужчина не мог сказать. Ему больно представлять, что он тогда мог потерять свою любовь снова, и на этот раз по-настоящему навсегда. И сейчас Шелли наверняка не чувствует себя в безопасности в его доме, особенно с ребёнком. Но шериф сделает всё возможное, чтобы поймать Картера и казнить за все эти проступки, что он сотворил все эти годы. Он это обещает.       — Она утверждает, что это был он, — чтобы не казаться грубым, договорил мужчина. — И я ей верю.       Он тут же встал со стула. Пора отправлять это письмо любому какому-нибудь шерифу из места, где часть своего детство провела Шелли. Благо, он перед уходом спросил про город, где очень давно проживала его любимая.       — Ну что ж, — не стал задерживать шерифа Кольта мэр. — Тогда не буду Вам мешать.       Он поднялся со своего стула и, хромая и постукивая тростью по доскам пола, направился к выходу из офиса шерифа. Напоследок он лишь проронил «хорошего Вам дня, мистер Джанкер», и скрылся на улице.       Кольт тоже поспешил покинуть здание. Ему нужно побыстрее отправить письмо, пока почта работала. Он раз в неделю приходил туда, чтобы либо получать, либо отправлять письма своей родне. Чаще не заглядывал туда, поскольку письма так быстро не появлялись на почте. Сумма за одно такое письмо, которое писал мужчина матери с сестрой или получал от них, стоил всего-то небольших центов, за которые можно заказать в салуне по несколько стеклянных кружек пива каждую неделю. Но конкретно это письмо, что сейчас шериф сжимал в руке, особенное. Только от него может зависеть будущее Шелли. Только он может помочь мужчине быстро разобраться с Картером и наконец-то дать девушке ту спокойную жизнь, которой она лишилась пять лет назад, стоило ей уговорить свою «семью» уехать в ближайший город и самой спастись от пожара. Кольт клянётся собственным сердцем, собственной душой, что убережёт любовь всей его жизни от этого человека.       К счастью, очередь к лавке, над окошком которого висела вывеска с чёрной, высохшей и слегка затёртой краской слово «Почта», была небольшой — всего два человека, не считая самого Кольта в конце. Он стал ждать. Недолго, но пришлось. Мужчина нервно вертел в руках этот злополучный конверт с письмом внутри. Ему хочется как можно скорее отправить это письмо хоть какому-то шерифу из указанного на конверте города. Если оно окажется там, то тамошний шериф обязан передать хоть какие-нибудь сведенья касательно семьи Картеров. Чуть позже он судорожно начал постукивать ногой по твёрдой земле, от чего звёздочка на его сапоге слегка вертелась, издавая лёгкий и ритмичный звон, который едва кто мог услышать, кроме самого шерифа.       — Следующий!       Кольт не обратил внимание на голос из будки. Он был зациклен своими мыслями, рассуждениями касательно этого письма. Он боялся, он переживал, что письмо не дойдёт до адресата и тогда всё пропало! Никаких сведений, никаких доказательств, никакой информации про эту семью.       — Мужчина, я к вам обращаюсь! — уже крикнул кто-то из лавки, и лишь тогда шериф отошёл от мыслей. Пока он стоял и думал, очередь дошла до него. Странно, что никто в Далласе сегодня больше не отправляет письма или получает их.       Чтобы не зацикливаться на этом, мужчина подошёл поближе к будке. Через окошка было видно лицо почтмейстера. Им был мужчина приблизительно одного возраста с местным шерифом.       — Срочно отправьте это письмо! — не объяснив и не дав тому сказать что-либо, тут же сказал Кольт. Он протягивает руку, на ладони которого красуется шрам, письмо в конверте. — Это очень важно!       Мужчина с другой стороны взял в свою руку это письмо и зачитал вслух содержимое на конверте.       — «Любому шерифу, город Лас-Вегас, округ Сан-Мигель»… Что значит «любому шерифу»? — недовольно поглядел на отправителя почтмейстер. — Вы, чёрт побери, смеётесь?!       — Понимаю, что это неправильно указывать имя адресата таким образом, но мне некогда спрашивать про имя нынешнего шерифа! — тараторил, будто опаздывал на поезд в Нью-Йорк, Кольт. — Нужно срочно отправить этому человеку письмо! На кануне жизнь дорогого мне человека!       — Я понимаю, что Вы хотите как можно скорее отправить это письмо «любому шерифу» из Лас-Вегаса, — вздохнул почтмейстер. — Но я не почтальон, чтобы развозить письма и посылки всем людям не только в Техасе. А уж тем более когда это касательно дорогого Вам человека. Это Вам надо попросить у того юноши, который как раз сегодня отправляется в путь, чтобы тот быстрее отправил это письмо. Понимаете?       Шериф с громким звоном положил необходимую сумму в монетах перед ним. Этим действием он намекает, что никаких лишних слов, и что это действительно серьёзно, а не как бывает с письмами к родным из Сан-Диего. Мужчина готов потратить все свои сбережения, которые он откладывал на «чёрный день» последние два года, — лишь бы это письмо добралось до того самого человека, кто ему нужен. Лишние слова только сокращают время, а вместе с этим шансы на поимку Картера уменьшаются. Кольту необходимо найти этого человека, поймать его и казнить — ничего другого не надо. Ему нужно лишь избавится от одной помехи, что грозит опасность его любимой девушки.       — Ладно, — тяжело, словно задерживал дыхание на тридцать секунд, вздохнул почтмейстер. — Лоуренс попытается исполнить Вашу просьбу.       От этих слов шерифу стало чуть легче. Он теперь надеется, что письмо доберётся до адресата и тот попытается найти необходимые сведенья про эту семью, если не обнаружит окончательно. Мужчине главное, чтобы необходимые документы были у него под рукой, и он обязательно найдёт все нужные сведенья касательно Картера. Это должно…       Нет…       Это ОБЯЗАТЕЛЬНО поможет шерифу найти Картера, даже если ему придётся нарушить все законы этого жестокого мира. Только так он даст своей возлюбленной тихую и спокойную жизнь без тревоги, без паранойи, без чувства, что её преследуют, без чувств угрозы от любого мужчины. Он даст ей ту жизнь, которую когда-то давно девушка потеряла из-за этого человека. Он обещает беречь Шелли до конца, обещает, что только с ним она будет в безопасности.

***

      Даллас, как обычно бывает каждый вечер, постепенно погружался в темень, пряча от сторонних глаз всё, что пряталось в этом городе. Уже завтра город будет погружён в шум и балаган от ярмарка. Как давно все ждали этого дня. Странно, что этот день перенесли на середину августа, а не на последнюю неделю этого месяца. Дни всё такие же жаркие, а ночи всё тёплые, хоть лето понемногу подходит к концу. Хотелось бы узнать: зимние ночи в Техасе такие же холодные, как на севере, или же всё не так, как говорили ей? Девушка сама скоро узнает.       На столе в полном одиночестве стояла тарелка с уже поостывшим супом, рядом с которой стояла мисочка с нарезанными кусками хлеба на кукурузной муке. Время не столь позднее, однако мужчина всё не являлся, будто исчез насовсем. Или это Шелли слишком рано взялась за готовку, поскольку надо было успеть привести себя в порядок перед завтрашним праздником (если ярмарок можно так называть)? Джон давно, как уснул, Спайк тоже во всю храпел, наверняка просматривая уже третий сон, а девушка не собиралась ложиться. Не было желания. К тому же, она не чувствовала усталость. Словно она вообще ничего не делала за весь день. При слабом отблеске свечей девушка стояла у окна, наблюдая, как город с каждой протяжной минутой постепенно скрывался во тьме, оставляя лишь едва заметные огоньки соседних зданий.       Шелли вспоминает, как в её детстве мама постоянно сидела у окна, наблюдая за закатом и погружающимся в сон город. В один такой вечер маленькая девочка спросила у мамы, почему она постоянно смотрит в окно, на что та ответила, что «в это время суток город веет воспоминаниями, особенно за сегодняшний день». Если тогда Шелли не понимала смысл этих слов, не только потому, что была совсем мала, то теперь, также наблюдая за засыпающим Далласом, девушка поняла, что имела в виду Джульетта.       Каждая минута — это не просто короткое мгновение, каждый день — не просто двадцать четыре часа, а месяцы — не просто времена года, которые остаются на своей позиции круглый год. Время — это не просто термин, обозначающий срок и дату. Время — это часть жизни человека. Время показывает ему, сколько ему оставалось дней до отъезда, сколько дней осталось до рождения потомства, сколько дней до урожая. Всё, что связано с днём, годом и месяцем, является временем, и оно непрерывно течёт вперёд, в момент, который принято называть «будущее». Сегодняшний день ровно в полночь сменится завтрашним, месяц после тридцатого или тридцать первого числа — первым следующего месяца, а год после тридцать первого декабря — первым января следующего года. Каждая минута — это не короткое мгновение. Это — часть времени, и каждая такая минута — даже неполноценная — говорит человеку, что время никогда и никого не щадит.       Возможно, именно так мама вспоминала об ушедших днях, которые принято называть «прошлое»: про своё тяжёлое детство, про тётю и дядю, с кем она через паром направилась в Соединённые Штаты, про первое знакомство с Марко и их тайный роман, про новость о гибели возлюбленного и пролитых слёз потерь, про первый день, когда дочка только-только появилась на свет такой крохотной — и как раз Шелли даровала женщине счастье, когда последняя наблюдала за сияющим личиком своей малышки. Должно быть, перед смертью она не жалела о том, что не отдала новорождённую дочь в приют или не приняла абортивные препараты во время беременности. Она была рада, что посвятила последние шесть лет жизни именно единственной кровной душе, которую они с возлюбленным когда-то давно создали и которую Джульетта носила под сердцем все девять месяцев. Обидно лишь осознавать, что Шелли могла остаться одинокой после гибели матери. А ведь она всего лишь не хотела подпускать кого-либо — даже родного отца Марко — к своей дочери, переживая за её будущее.       «Te agradezco la vida que me diste, madre».       Размышления Шелли прервал скрип открывающейся входной двери. Девушка оторвала свой взгляд от окна, дабы увидеть прибывшего шерифа после его рабочего дня.       — Я думал, ты уже спишь, — заметив стоящую у окна девушку, тихо сказал Кольт.       — Мне не особо хотелось спать, — также тихо отвечает та. — Зато Спайк без задних ног уснул. Вот, уже храпит, — Шелли кивком указала в сторону спальни, откуда действительно доходит приглушённый храп юноши. — Лучше присаживайся, — девушка отошла от окна и жестом указала на стол. — Суп ждал тебя, остыл уже.       Мужчина с радостью взялся за одинокую трапезу. Шелли просто села рядом, за компанию. Сама-то она давно как поела, и только одна порция для Кольта осталась. Сказать любимому не было, что, поскольку ничего интересного или грандиозного не происходило за сегодня — даже Джон так и не научился говорить слово «тётя». Зато у Кольта была одна новость, с которой он хотел бы поделиться с дамой сердца.       — Шелли, я вот что подумал, — уже начал говорить мужчина. — Если нам необходимо найти Картера, то нам необходимо узнать биографию его семьи. Потому что гнаться за ним, не зная о его прошлом — это как искать призрака без фотоаппарата.       — Я же вроде всё тебе о нём рассказала.       — Только часть. — Шериф набрал в ложку немного бульона с кусочком морковки. — Остальное только документы помогут.       — No es mala idea, — одобрительно кивнула Шелли. — Но где ты найдёшь эти самые документы? Вряд-ли в Техасе они есть, потому что Картеры вряд-ли переступали границы между ним и Нью-Мехико до моего рождения, если не до моего прихода в вашу семью. Тем более, вряд-ли хоть какие-то сведенья остались после смерти родителей этого Джеймса.       — Будем надеяться, что всё же найдут некоторые документы про его семью.       — А если не найдут?       — Найдут — я уверен в этом.       — Но допустим, что не найдут. Что тогда?       Кольт всерьёз задумался. Даже опустил ложку в суп, хотя он собирался делать ещё один глоток этого «блюда богов». Действительно. Что же тогда делать, если никакой информации про семью Картера не будет? Им придётся тогда вечность гнаться за призраком прошлого? И что это значит? Им с Шелли придётся вечность скрывать свои чувства от общества, дабы не быть с ней в одной лодке посреди бескрайнего океана, пока за ней охотится этот человек? А если получится так, что у них появятся дети, их тоже надо скрывать? Или сдать в приют за территорией штата? А что, если к этому моменту Картер всё-таки убьёт Шелли?       Все эти тревожные мысли вызывали у шерифа только чувство страха. Страха за жизнь возлюбленной. Так ещё и под угрозой может оказаться малыш Джон, который только начал жить не с другими детьми, которые остались без родителей или были брошены, а с взрослым человеком, ставшего ему опекуном.       — Я не знаю, — честно признался Кольт. Его голос сдерживал нотки тревоги. — Но я хочу надеяться, что мы разберёмся с ним в ближайшее время. Я обещаю, что он…       — Тё… тя.       Мужчина не успел договорить, поскольку его прервал детский, звонкий голосок. Он и Шелли тут же направили свои взгляды на того, кто только что сказал это слово.       — Тё-тя.       Этим самым источником оказался Джон. Кажется, он услышал разговор между взрослыми, однако побоялся подойти и просто дёрнуть опекуншу за подол ночного сарафана, дабы не вмешиваться в их диалог. Но он и так, и так должен был прервать их разговор своим присутствием.       — Джон, ты только что…       — …заговорил… — закончила предложение своего любимого Шелли. У обоих голоса прозвучали удивлённо, но в них чувствовались нотки радости и гордости. — Он заговорил, — уже менее тихо повторила девушка.       Она медленно приподнялась со стула и подошла к воспитаннику. Ей не верится. После почти двух недель почти безнадёжных попыток научить говорить мальчика он наконец-то сказал это слово. Невозможно передать словами, что сейчас чувствует опекунша, услышав звонкий голосок ребёнка, который только сейчас заговорил.       — ¡Así que hablas, Johnny! — Шелли тут же подняла мальчика так, словно он был обычным младенцем, который научился только ходить, и эти шаги стали настоящей радостью и гордостью для девушки, как если бы это увидела любая любящая мать. Её лицо озаряло радостной улыбкой. Да, нужно научить его и другим словам, но теперь люди увидят, что Джон не немой, а обыкновенный мальчишка, который только научился говорить слово «тётя».       — Молодец, малой! — тут же спохватился и Кольт, также улыбаясь во все тридцать два зуба молочного оттенка. — Я горжусь тобой!       Его слова прозвучали слишком по-отцовски, что, естественно, заметила Шелли без капли иронии или раздражения:       — Ты так говоришь, будто он твой сын.       — Ну-ка, повтори, малыш Джон! — попросил шериф, и мальчик с удовольствием и уже более уверенно повторил это слово без запинок и не через слоган:       — Тётя.       Тот ещё тыкнул крошечным указательным пальцем на опекуншу, которая перестала «величественно» держать его к потолку. Это он делал не просто так. Он показывает конкретного человека, получившего официальное прозвище из его крохотных уст «тётя».       — Правильно, Джонни, — сказала Шелли, понимая, почему именно на неё воспитанник указывал. — Я — твоя тётя.       Вскоре девушка опустила мальчика на пол. Его маленькие босые ножки коснулись деревянных досок.       — Так что ты хотел?       — Спать.       — Он ещё одно слово выучил? — удивился шериф. По привычке он сделал движение рукой, будто поправлял широкополую шляпу, дабы лучше увидеть.       Джон только кивнул. Пока слово «да» он её не научился говорить, это это намного проще и короче слова «мама».       — В другой раз поговорим про Картера, — сказала девушка. — А может, вообще не вспомним про него.       После этих слов она ушла вместе с воспитанником в его комнату, уложить его спать. Сегодняшний день стал подарком для влюблённых. Джон только что подарил улыбку обоим взрослым своим первым словом. Кольт горд за этого мальчика. Он не сомневался в своём предложении приютить ребёнка, а Шелли — в решении опекунства маленького лучика среди серых дней. Это не отменяет того факта, что Картер рано или поздно достигнет своей цели и сможет покалечить ребёнка, однако шериф уверен: в будущем всё поменяется. Они с Шелли поженятся, оформят усыновление над Джоном, однажды у них появятся собственные дети, и этому счастью не место страху, тревоги и напряжения. Никто не посмеет разрушить их счастье — даже Картер.