Mi amigo, mi hermano, mi amor

      Шериф ощутил странную лёгкость. Лёгкость тела, словно его душа вот-вот выйдет из него, завершив его жизненный путь. А может, так оно и есть? Быть такого не может! Он ведь ещё вечером чувствовал себя замечательно — лишь слегка пьян.       Кольт медленно поднял свои веки. Как легко он смог открыть глаза, хотя обычно наоборот — хочется ещё поспать. Мужчина не обнаружил рядом спящую возлюбленную. Более того, было ощущение, что её не было вовсе. Может, как обычно, встала пораньше и ушла готовить завтрак? Ну не могла же она сбежать от него!       Мужчина приподнялся, усевшись на кровать. Он осмотрел комнату, в которой проснулся, анализирующим взглядом и сделал только два вывода: это его спальня, но какая-то… другая, чужая. Даже та же постель, на которой Кольт проснулся, казалась другой. Всё выглядело так, словно только недавно сделали ремонт в доме после переезда. Это точно его дом? Или он оказался в другом, незнакомом ему месте?       — Нет-нет-нет! Не то!       Сказать, что Кольт испугался внезапно крика — это ничего не сказать. Он прям дёрнулся, как только услышал вопль знакомого ему мужского голоса. Он повернул голову в сторону, откуда дошёл тот самый голос, и увидел сидящего за столом мужчину. Разве этот мужчина был здесь раньше? Или шериф просто не заметил его, и поэтому так отреагировал на него. Но этот мужчина показался ему знакомым, каким-то… родным.       Кольт медленно ступил поближе к сидящему мужчине, который продолжал жаловаться на свою проблему (не понятно, на какую именно проблему). Он подметил, что его волосы достаточно светлые, чтобы казались белоснежно белыми. Мужчина наклонился, дабы увидеть лицо этого человека и был удивлён, и в то же время растерянным. За письменным столом сидел никто иной, как Томас Джанкер — его отец! Он выглядел достаточно молодо, чем должен помнить Кольт: ему здесь на вид двадцать один или двадцать два года, тогда ещё не было этой самой бороды, что была у него перед смертью, морщин на лбу тоже не было от слова совсем. А вот что оставалось от того же Тома, которого шериф помнил в детстве, — это тот же взгляд его ярких глаз, очень напоминающих небесно-голубые, но с зелёным оттенком. Взгляд человека, который недоволен всем, или конкретным в этом мире.       Кольт потянулся к нему рукой. Почему-то ему казалось, что он буквально попал в прошлое неведомым образом и встретил молодую версию своего родителя. Однако это всего лишь сон. Сон про те времена, которые прошли и которые остались в памяти. Но почему шериф видит Тома молодым? Насколько ему известно, сам Кольт появился только тогда, когда его отцу было двадцать шесть лет. Но почему он тогда такой? Почему он молод? Так ещё моложе самого шерифа?       — Вот оно! — воскликнул молодой Томас. Он поднял листы бумаги вверх, будто пытался получше разглядеть их. — То, что нужно!       С этими словами мужчина выбежал из комнаты, оставив Кольта со смешенными чувствами на душе. С одной стороны, он рад видеть своего отца живым, здоровым, и не очень ворчливым, каким он был в его воспоминаниях. Но мужчина понимал, что это всего лишь сон, что на деле он больше не может увидеть отца, услышать его голос, обнять его. Может только прийти на его могилу и сказать: «Я скучаю по тебе, пап. Мы все скучаем».       Взгляд шерифа тут же упал на стол, на котором остались некоторые листы бумаги с каким-то сочинением. Он помнит эту пьесу; когда-то будучи подростком, он нашёл его случайно, и до сих пор помнит содержимое на бумаге. Однако Кольт захотел ещё раз прочитать её. Хотел вспомнить, что там было написано:

«Мне бы только один поцелуй,

Но я выберу сам для него места.

Моя совесть уже не чиста

Я прошу, поскорее разочаруй.

Паутину белья уроню,

От твоей красоты я ослеп,

Словно спальня твоя — это склеп,

И рассудок я в нём хороню.»

      — М-да, пап, — говорил себе под нос Кольт. Его губы проявили лёгкую улыбку. — У тебя всегда были… интересные произведения. И почему никто не принимал то, что ты писал?       Шериф положил листок на место и тоже взялся покидать спальню. С какой целью — сам он толком не знал. Быть может, просто хотел осмотреть дом, в котором когда-то жили его родители.       Стоило только покинуть комнату, как Кольт услышал пение. Пение, которое он узнает сразу без ошибок. Мужчина заглянул на кухню и оказался прав, когда увидел свою маму за готовкой. Такая же молодая, как и его папа. Без этих морщин она выглядела красивой, что прямо говорило о её беззаботной жизни. Вернее, так казалось мужчине.       — Пэм, я дома! — послышался голос Томаса.       Он прошёл мимо Кольта, которого явно не замечает (это же его сон — кто заметит его?), и обнял свою супругу в долгие и тёплые объятья.       — Скучала по мне? — с тёплой и любящей улыбкой спрашивает Том.       — Мне некогда было скучать. — Памела погладила по небольшому заметному животу, которого Кольт не заметил. Учитывая, что и отец, и мать молоды, шериф понял, что это событие происходило в год его рождения, но, скорее всего, только три месяца до родов осталось. — А как твой день прошёл? — начала засыпать вопросами своему мужа женщина. — Твою книгу приняли? А когда редакция?       Счастливое и радостное лицо Джанкера-старшего тут же исчезло, став белым и холодным, словно тот стал вампиром или ходячим мертвецом.       — Нет, не приняли, — холодно, с едва уловимыми нотками обиды промолвил мужчина. — Сказали, что сюжет ужасный, что никакой драмы и трагедии нет — только любовь-морковь и несколько постельных сцен.       — А как ты хотел? — улыбнулся Кольт. Он понимал, что его всё равно не заметят, но всё же ему захотелось это сказать в этот момент. — Твои персонажи немного… неживые. А ведь любовь без драмы и трагедии не бывает. Это я на своём опыте узнал.       Забавно однако. Если б отец не болел раком и дожил до этих дней, он был бы недоволен, что его сын в отношениях с латиноамериканкой — и это вопреки его запретам и документам на усыновление, где Шелли прописана как часть семьи Джанкер.       Как бы жестоко это не звучало, это даже хорошо, что Том не дожил до этих дней, иначе бы такой скандал случился — весь Сан-Диего бы услышал.       — Не стоит так огорчаться из-за этого, — подбадривала его молодая Пэм. Она положила руку на щеку супруга. — Твои произведения мне нравятся… Большинство из них.       Тот улыбнулся. Не сильно, но искреннее.       Кольт смотрел на них с более заметной улыбкой. Он впервые за те годы увидел своих родителей такими счастливыми. Последний раз они так улыбались лишь тогда, когда…       Шериф не может вспомнить, когда именно они в последний раз выглядели счастливыми. Прошло столько лет. Возможно, когда Джесси только появилась на свет, или когда она осознанно начала улыбаться, понимая и чувствуя, кто перед ней — точно мужчина не помнит.       Позади него раздался звонкий и громкий смешок. Детский, если быть точным. Следом весёлый возглас отца, который явно смешил малыша. Кольт повернулся — и интерьер дома изменился, стал похожим на тот дом, где он провёл всё своё детство, в котором вырос из весёлого и жизнерадостного мальчика в ответственного шерифа. Посреди комнаты Джанкер-старший корчил рожицы для своего маленького сына. Тот, видя забавные лица своего папы, начинал хохотать так громко, что его смех разносился по всему дому, от чего атмосфера в четырёх стенах становилась умиротворяющей, тёплой и весёлой. Тогда никто из родителей не знал, что одного из них ждёт печальная судьба, что этот смех из уст младенца не услышит никогда.       Однако воспоминания не собирались заканчиваться на этом.       Краем глаза Кольт заметил приоткрытую дверь, ведущую к улице. Через неё послышался детский смешок, в этот раз голос был чуть постарше. Мужчина вышел на улицу. Ему стало интересно, что ещё его мозг хочет показать во сне, что ещё он подготовил стражу закона, что ещё нашёл в библиотеке его воспоминаний (хотя первые два воспоминания не были связаны с его жизнью).       Мужчина отворил дверь. Глазам пришлось привыкать к яркому свету после тёмного помещения, чтобы потом увидеть бегущего рядом с молодым отцом Кольта самого Кольта. Точнее, на его детскую версию. В этих больших, ярко-синих глазах было столько радости и тепла, чем в глазах нынешнего шерифа. Однако этот мальчишка ещё не знает, как устроен этот жестокий мир, и какова его система. Но даже так эти огоньки в больших очах не угасали долгое время…       — Пап, дай я сумку понесу! — кричал мальчик лет пяти-шести.       — Нет, сынок, она тяжёлая, — покачал головой Томас. Не смотря на усталый вид, его улыбка была лёгкой, но тёплой.       Мужчина не стал известным писателем для всей страны, никто не хотел принимать его произведения и опубликовать хотя бы в округе Сан-Диего. Он забросил какие-либо попытки написать тот сюжет, который понравится редакции. Поэтому он забросил писать не только из-за этого, а потому, что он отец маленького Кольта, и с таким подходом никто из семьи не заработает денег на проживание. В лучшем случае, жена начала бы работать ради семьи, но в худшем… Пэм и Том остались бы без единственного, казалось, ребёнка из-за этого. И именно из-за этого Томас начал работать почтальоном, что было просто, но очень рискованно. Особенно для тридцатилетнего мужчины с пятилетним ребёнком и женой-домохозяйке.       — Но я хочу помочь! — не прекращал пищать маленький Кольт.       — Вот повзрослеешь — тогда поможешь, — отвечает отец, от чего мальчик не сдерживается:       — Это не честно! Ты дедушке помогал в детстве, а я тебе нет!       — Там совсем другое, Кольт.       Его шестилетний сын обижено надулся.       Шериф наблюдал за этой сценой и уже почувствовал стыд за своё поведение в детские годы, когда был требовательным к помощи. А ведь отец тогда верно говорил: он ещё мал, чтобы помогать в таком деле. Однако позже Кольт всё равно поможет ему с работой, хоть эта самая работа намного рискованнее, чем профессия шерифа.       Полился дождь. Сильный, с грозой, неугомонный дождь. Даже во сне Кольт промок до самых ниточек, но никакого холода не чувствовал. Конечно — во сне невозможно ощутить что-либо, кроме собственного дыхания и сердцебиение. Шериф задрал голову вверх. Капли этой непогоды стекали по его лицу, по его пропитанной насквозь одежды, по его таким же мокрым волосам. Этот дождь казался ему самым сильным из всех, который он когда-либо видел. А недавний ливень — самым ужасным в его жизни.       Долго стоять под ливнем Кольт не стал. Пусть это сон, пусть всё вокруг является лишь воспоминанием, ему не хотелось дальше мокнуть. Он обнаружил неподалёку укрытие в виде навеса над тротуаром. Только уже там мужчина осознал: окружение опять изменилось, опять всё стало совершенно иным, и на этот раз таким незнакомым. Возможно, это место тоже связано с его историей, с его прошлым. Но что тогда произошло?       Вспыхнула молния. Так внезапно и так близко, что мужчина дёрнулся. Если б молния попала в него, он бы точно проснулся с распахнувшимся глазами, в которых был ужас от увиденного во сне. За молнией последовал гром, от которого ставало не по себе. Неподалёку от места, куда Кольт укрылся от дождя, испуганно заржали две лошади, которые начали топать копытами, дёргаться — и это привело к ломанию ветки дерева, к которому они были привязаны. Когда молния вновь засверкала, эти скакуны подорвались с места, как при ограблении случайной повозки, и скрылись в чащах леса. А Кольту оставалось только провожать их удаляющие силуэты. Да и это воспоминания, а не путешествие во времени ради изменения истории — он бы ничего не изменил.       Он вспомнил, что это за место. Это было на территории Нью-Мехико — тогда отец всё же решил взять сына с собой, когда ему было девять лет. Перед отъездом Том предупредил своего сына, что в других районах, в других штатов Америки всё иначе, чем в Сан-Диего, что такие места, как та же Нью-Мехико, сильно отличаются от привычного ему мира. Особенно там, где больше людей латиноамериканского происхождения и чаще разговаривают на испанском. Тогда шериф уже научился нескольким испанским словам, однако полностью понять собеседника, знающего лишь испанский, может только по тону голоса. Именно поэтому он лучше понимает Шелли, не зная испанского полностью.       Впрочем, он не один такой. Возможно, есть и другие люди, которые способны понять своё собеседника, не зная его языка, через тон голоса, через нотки, через звон.       — Вы куда?! — из гостиничной комнаты через окно крикнул Джанкер-старший. Он увидел, как кони сбежали, спасаясь от ужасной грозы. — Вернитесь! Немедленно!       Однако его только Кольт услышал — его маленькая версия в воспоминаниях.       Шериф зашёл внутрь гостиницы. Он не хотел прятаться от дождя, так как был под навесом. Ему стало любопытно, что ещё хочет Морфей показать ему в своём царстве снов. Узнать, какие воспоминания хочет показать божество сновидений, какие моменты из жизни молодого мужчины хочет воссоздать.       За дверью его ждала картина, которую он не помнил от слова совсем. Его отец, заметно похудевший и побледневший из-за болезни, именуемой как рак, сидел на кухне и прожигал своим взглядом одну точку, видимую лишь для него. В глазах Томаса перестали мелькать эти самые огни, что были раньше раньше. Со стороны он выглядел так, словно давно умер, и сейчас просто ждёт, когда его похоронят. Что тогда, что сейчас — Кольту больно смотреть на больного отца, понимая, что ему не долго жить осталось. Одна мысль, что отец так и не увидел своих детей повзрослевшими, не увидит, как они изменились за эти годы, только ранило его. Почему? Почему именно тогда судьба Тома предрешена? Почему именно он должен был умереть тогда? За что ему это? Что он был старых взглядов? Или потому, что он хотел бросить Шелли за год до этого?       Дверь отворилась. В дом зашёл мальчик, заметно повзрослевший. Из-за роста и голоса не сказать, что малышу Кольту было тогда десять. Как минимум, двенадцать-тринадцать лет. При нём была кожаная, изношенная сумка, повидавшая намного больше, чем сам мальчишка. Её лямка закинута через плечо, поэтому мальчик отпустил её, как только зашёл в дом. Он давно перестал ходить в школу, поскольку денег не хватило бы на дальнейшее образование. Зато большему научился дома, благодаря матери и отцу. Мальчик увидел своего папу, сидящего на стуле, однако не сказал ничего. Не хотел его потревожить, а потому захотел уйти вглубь дома, оставить сумку, а затем пойти погулять с другом. К тому же, мама ушла в магазин вместе с его сестрой и подругой.       Однако это не помогло избежать от резкого тона Томаса:       — Кольт?       Он не кричал, но в этот момент его голос звучал громче в этом доме.       Мальчик вздрогнул. Он повернулся к отцу. Он не боялся его — просто не хотел его беспокоить, подумал, что ему лучше побыть одному.       — Подойди ко мне, — зазывал Джанкер-старший рукой.       Маленький Кольт подошёл к нему. Он снова сжал лямку сумки руками, будто боялся, что её заберут, и глазом моргнуть не успеет. Шериф стоял в ожидании дальнейших событий. Он уже понял, к чему приведёт этот разговор, но хочет освежить память, вспомнить, что он там говорил своему сыну тогда.       — Ты ведь знаешь, что я болен, — начал разговор Том. — От такой хвори нет лекарств, поэтому мне жить осталось недолго.       — Неправда! — начал перечить мальчик. — Ты будешь жить! Я не хочу, чтобы ты умирал! Мама не хочет!       — Никто не хочет, сын мой, — спокойно ответил мужчина. — Но придётся. И поэтому я хочу попросить у тебя кое о чём.       И маленькая, и повзрослевшая версия Кольта внимательно прислушивались к больному отцу.       — Кольт, — медленно начал он. Его голос заметно дрожал, словно знает, что эти слова станут последними в жизни. — Как только я покину этот мир, пообещай мне, что будешь беречь свою семью. Беречь маму и сестёр.       — Сестёр? — переспросил шериф. А его десятилетняя версия сказала:       — Но пап, у меня только одна сестра. Джесси.       Томас улыбнулся. Слабо, но заметно.       — Ты прекрасно понимаешь, о чём я.       Шелли…       Она ведь приёмная в семье, но была для тогдашнего мальчика — а потом подростка — почти, как сестра. Младшая, приёмная сестра. Шелли для него была: подругой, которая всегда была рядом; сестрой, которую хочется защищать и оберегать, как родную, — и сейчас она стала для него любимой, которая очень дорога. Неужели Томас смирился, что обязан делить семью с ней? Несмотря на расизм, несмотря на неприязнь к небелым, несмотря на свои принципы?       — Кольт, — повторил Том, — пообещай, что будешь их оберегать, что будешь защищать родных и дорогих людей, как только меня не станет.       И как шериф мог забыть об этом? Почему он не помнил то, что просил отец? Почему это обещание он исполнял, забыв, что обещал кому-то?       — О… Обе… Обещаю! — неуверенно, но выпалил мальчик. — Обещаю беречь семью и друзей после твоей смерти!       И всё же Кольт не смог полностью сдержать обещание. Сестру и мать он оберёг, а вот любимую девушку… Что бы тогда произошло, если б отец всё же дожил до этих дней? Как бы он отреагировал, узнав, что его старший сын влюблён в приёмную сестру? Он был бы недоволен по другой причине. Но он не может знать точно, как бы всё обернулось. Единственное, что ему известно, — что Шелли намного бы дольше раздумывала над признанием тогдашнего друга, а не за день, как это произошло.       К сожалению, это были последние воспоминания, связанные с отцом при его жизни; далее пошли похороны. Как тогда Кольт держался, чтоб не реветь на глазах у многих знакомых и друзей их семьи, как пытался он не показывать свою слабость через слёзы, как пытался оставаться мужчиной, — ведь теперь вся роль добытчика и защитника семьи упала на хрупкие плечи десятилетнего мальчика.       Как же давно шериф не приходил на кладбище. Наверное, отец сильно переживает за него — даже в загробном мире. Возможно, в ближайшее время он поедет на место рождения и повидается с ним. Ему наверняка интересно, как поживает сын, завёл ли он семью, счастлив ли он — и только на простые вопросы Кольт ответит без сомнения и с уверенностью.

«Такие, как она, не заслуживают любви»

      Кто это сказал? Откуда эти слова? Такое никто не говорил при жизни Томаса. Кому это принадлежит?

«Она лисица. А лисицы не знают, что такое любовь»

      Кольт бегло осматривал местность, в поисках того, кто это говорил. Ему казалось, что этот голос ужасно знакомый, этот тот, этот звон металла в голосе. Но почему мужчина не может вспомнить его? Почему он не помнит владельца голоса?       Его взгляд встретил одну фигуру среди людей. Может, он тоже был на похоронах, и Кольт не помнил его, поскольку людей было предостаточно, однако ему казалось, его не было на похоронах Джанкера-старшего. И не был знаком с их семьёй вовсе. Но кто он? Что он забыл на кладбище? Вряд-ли чтобы провожать Томаса в последний путь. И всё же кто он?       Неизвестный: то ли тоже заметил, то ли просто ощутил чей-то взгляд в его сторону — сразу подорвался с место, проходя через толпу людей.       — Стой! — крикнул ему шериф. Он побежал следом за ним, также обходя людей, попадающих ему на пути. — Я сказал «стой»!       Из светлого, но в то же время мрачного кладбища — неподалёку от Сан-Диего — Кольт оказался в пустоте. Ничего его не окружало: ни равнины, ни здания, ни кладбища, ни люди — ничего. Только кромешная темнота. Мужчина даже не заметил этого — он лишь бежал. Бежал за этим неизвестным, которого заметил на кладбище и который, скорее всего, как-то связан с жизнью шерифа и его семьёй, если не с его возлюбленной. Однако, вероятнее всего, и с ней он связан. Но чем?       — Где ты?! — кричал мужчина в пустоту, пытаясь найти того самого. — Покажись! Я знаю, что ты здесь! Тебе от меня не спрятаться!       Его голос звучал даже тише, чем должно быть. Словно сама пустота поглощала его шум, от чего Кольт звучал тише обычного. Однако он не собирался сдаваться. Он продолжал кричать в темноту, искал незнакомого человека, который наверняка имеет какое-то отношение к его семье. А может, этот человек чем-то связан с Шелли и его родом? Тогда почему он оказался на похоронах отца Кольта? Или это мозг с ним играет в плохую шутку? Тогда у него плохое чувство юмора. И всё же, кто это?       — Это тебе наказание за то, что ты связался с той, кому не положено было существовать…       После этих слов в ушах ударился шум. Неприятный, всегда обозначающий конец всего, что окружало человека. Шум, который обрывает жизнь любого живого существа в этом мире…

***

      …Тьма исчезла. Сердце словно пыталось вырваться из груди от увиденного во сне кошмара. Кольт дышал так, будто только что вынырнул из холодной воды после долгих секунд — а может даже минут — погружения под воду. В глазах всё ещё мерещились обрывки увиденного сна: отец, маленький Кольт, похороны отца, выстрел… Это видение? Напоминание? Или же… Мужчина даже не знает, как это называется, однако точно знает: в этом сне появился какой-то знак, возможно, единственный знак, ведущий к тому самому Картеру.       Может, шериф и сейчас спит? Или вовсе умер? А этот сон был предсмертным, показывающим моменты его жизни? Но тогда он должен был показать и последние моменты его жизни, а не историю его отца, умершего пятнадцать лет назад. Кроме этого, мужчина почувствовал неприятный холод. Холод от пота, явно появившегося после этого кошмара… если он проснулся.       Рядом послышалось какое-то мычание. Уставшее, едва уловимое, похожее на тихое желание поспать и не вставать хотя бы до полудня. Кольт медленно повернул голову в сторону. Он ещё не привык к реальности, ещё не отошёл от кошмара. Но, увидев спящую Шелли, сомнения в реальность тут же отпали, и на душе появился покой. Однако, это странно. Девушка всегда раньше возлюбленного вставала, и к его пробуждению успевала приготовить завтрак. Если же нет, то всегда на кухне была. Возможно, она ещё не отоспалась после той ночи — всё-таки, они, кажется, оба потратили силы на этот самый момент. Первый и, вполне вероятно, не единственный.       Кольт осторожно, дабы не разбудить свою возлюбленную, убрал её прядку волос, неудачно упавшую на лицо, за ухо. Затем поправил часть одеяла, которая слегка сползла. Не то, чтобы для красоты. Ему просто не хотелось видеть её наготу — пусть даже не полностью. Пусть она спит, мужчине неловко, что в таком состоянии она не замечает этого. Убедившись, что Шелли не проснулась от его касания, шериф осторожно лёг обратно. Его взгляд притупил к потолку освещающей от солнечных лучей комнаты. Ему непонятно, что это ему приснилось, что это за сон такой, который позже сменился на настоящий кошмар. Кольт провёл ладонью по лицу, дабы ещё раз отойти от увиденного, однако покой никуда не ушёл. Особенно, когда рядом дама его сердца.       «Ну и приснится же такое…»