Mi amigo, mi hermano, mi amor

      Время постепенно подходило к вечеру. Жаркий воздух, оставленное на последок летом, постепенно становилось холодным, но и в это же время очень приятным. Уже не потеешь от большой нагрузки, не чувствуешь тяжесть от накопившего пота, а одежда не впитывала в себя эту неприятную телесную жидкость. А если впитывала, то только от тепла тела высыхала, хоть для этого понадобилось бы намного больше времени, чем если бы одежда высыхала на солнце вместе с тёплым ветерком. Осень лишь наступило, а лето не спешит оставлять людей без своего тёплого присутствия.       Солнце постепенно опускалось за горизонт. Верхушки дальних деревьев почти касались огненного шара, обретая больше тепла, чем люди, работающие до самих сумерках, пока не появятся первые звёзды. Небо окрашивалось в яркие и в то же время нежные тона, словно художник смешивал цвета для своей новой композиции, тем самым создавая новые оттенки. Облака плыли по небесному полотну, изредка пряча солнце за собой, как одеяло. Сегодня этих облаков не слишком много, однако слаживалось впечатление, что завтрашний день станет пасмурным. Объяснений этому нет — лишь интуиция молвит об этом.       Однако Кольту было не до завтрашней погоды. Ему было важно, что произойдёт завтра. Картер не был пойман, его личность неизвестна. Ещё и предсмертные слова       Тревера не дают ему покоя. Не только его слова — его поведение вызывало вопросы, на которых шериф не получит ответа. Почему приговорённый взбесился? Почему он начал вопить, чтобы казнили второго? Кроме самого шерифа и его помощника, никто больше не говорил…       Только он и Джеймс…       Шериф покачал головой, отбрасывая дурные мысли. Не может быть такого, чтобы его верный помощник был тем самым Картером. Его бесит, что Джеймс пытается настроить его против возлюбленной, бывшей подруги детства, однако он не думает, что его помощник способен на убийства только из-за ненависти, если не из мести. А то, что Эспиноза опустил рычаг, тем самым открыв люк под ногами приговорённого, не делает его главным подозреваемым. Наверняка многим из людей, пришедших посмотреть на казнь, были крайне недовольны и раздражены его поведению, а некоторые женщины могли быть напуганными из-за внезапного всплеска эмоций мужчины.

Это он!!! Он подкупил меня! Он пообещал мне деньги, если я её убью!

      «Это его предсмертный бред? Или он действительно узнал в ком-то Картера?»       Голова кипит, думать ставало тяжелее. Было ощущение, что мужчине вскрыли череп и насыпали туда камни с гравием, от чего думать голова казалась тяжёлой. Сегодня Кольт ляжет пораньше — может, хоть так мысли станут ясными и лёгкими, поскольку он неделю не мог спокойно спать, даже когда рядом с ним его любимая девушка, которая мирно сопела рядышком, наверняка наслаждающая своими яркими и спокойными снами.       Дети неподалёку бегали, кричали, смеялись, пинали мяч. Редко увидишь детей такими счастливыми от обычных игр. Мир довольно суров и по отношению к слабым, как к тем же детям: пока мальчики помогают семье с деньгами, работая то почтальоном, то фермером, то пасечником, как взрослые мужчины, девочки помогают с домом, помогают маме с готовкой, уборкой и с заботой о младших. На игры времени не хватает, и провести час с друзьями предоставится возможным только к вечеру, пока солнце не взошло.       Кольт по себе понял, насколько этот мир жестокий и не щадит никого. Сколько он помнил себя до знакомства с Шелли, всегда думал, что будет единственным ребёнком в семье, что родителям будет легче только с ним, хоть денег хватило бы и на пару людей в придачу. Он с пяти лет помогал своему отцу с доставкой писем или посылок, всегда следовал за ним, и на игры обычные почти не хватало. С появлением Шелли жить семья не стала богаче, но им было легче, особенно матери, которая периодически болела то ангиной, то обычной простудой. А с появлением Джесси женщине стало намного легче, поскольку благодаря приёмной дочери у неё было достаточно времени на готовку, пока та развлекала и ухаживала за самой младшей в семье.       И всё же дети в нынче слишком рано познают тяжесть взрослой жизни. Особенно мальчики, когда становятся опорой и основой всей семьи после смерти отцов…       — Лови! — крикнул один из мальчиков перед ударом ногой в мяч.       Кожаный шар прилетел к проходящему мимо шерифу, который даже не обращал внимание на весёлые возгласы детей. Мяч ударился об деревянную стенку тротуара, и только тогда Кольт соизволил перевести свой взгляд на эту игрушку, а затем на детей. Один из мальчишек побежал в сторону мяча, но тут же остановился в паре дюйм от мужчины. В глазах ребёнка было что-то, не похожее на страх. Скорее, был немного замешкавшим, стоило посмотреть прямо в глаза шерифа. Довольно странно, что ни один ребёнок не боится стража порядка. Сколько лет мужчина живёт в Далласе, а ни разу не видел, чтобы дети испугались его присутствия, если вообще замечают. Они просто замирали, словно были готовы принять его упрёки за каждый шум, за то, что вообще решили играть в общественных местах города, но никак не пугались, не убегали, не кричали от страха. Кажется, дети чувствуют, что Кольт не желает им зла, что он на деле хороший, хоть и не идеальный человек — просто одинокий.       Шериф медленно спустился на затоптанную дорогу. Осторожно, будто боялся резкими движениями испугать детей. Он поднял с земли кожаный шар. В его руках эта сфера была с размером головы полугодовалого младенца, в то время как в руках мальчиков от семи до одиннадцати — тоже самое, что для взрослого мужчины половина колеса с повозки. Кольт не рассматривал шар — лишь повертел его туда-сюда, изредка бросая взгляды на заметные нити, сжитые между кусками кожи. Он вновь посмотрел на мальчика, подошедшего ради мяча. Он всё дальше молча стоял, смотрел на мужчину, словно он был статуей, которую никогда не видел в этом месте.       Минута молчания казались мучительно долгими, и наконец-то мужчина молча протянул мальчику мяч. Тот осторожно принял сферу обратно, коротко и вежливо поблагодарил стража закона, после вернулся к своим друзьям. Кольт проводил его взглядом. Кончики его уст легонько приподнялись. Детство быстро заканчивается тогда, когда берёшь ответственность за младших братьев или сестёр, когда наступает бремя жить по-взрослому. Но даже так, у детей есть шанс быть детьми — им нужно всего лишь время, чтобы детство не закончилось тогда, когда ты становишься «взрослее».

***

      Шелли убиралась в комнате, пока её воспитанник игрался со своими друзьями. Не смотря на просьбу мужчины не притрагиваться к рабочему столу в спальне, девушка всё равно решила привести порядок на его рабочем месте. Не сказать, что стол был усеян пылью и что шериф что-то скрывал от неё (хотя девушка не понимает, почему Кольт не даёт ей убраться на его столе). Бумаги были сложены хаотично, не равномерно, некоторые документы или заметки либо лежали в дальнем углу стола, либо сложены в ту же кучу, что и остальные листки, а несколько плакатов с розыском просто лежали посреди этого беспорядка, портретом вниз. Не то, чтобы Шелли хотела испортить «творческий безпорядок» на рабочем столе любимого — они занимали слишком много места, и она вечерами видела, как мужчина старался осторожно отодвинуть стопку бумаг, и те, как на зло, падали, заполняя область пожелтевшими от времени листьями. Некоторые и вовсе стали бесполезными, а потому Шелли решила хоть немного облегчить работу на дом своему мужчине.       Девушка перебирала бумаги, зачитывала каждую строку, иногда про себя комментируя прочитанное и увиденное. Некоторые заметки и документы оказались устаревшими — им больше половины года, поэтому она отложила ненужные листки бумаги в сторону — пригодятся, чтоб на обратной стороне записывать другие заметки…       Правда, некоторые с обеих сторон записаны. Поэтому Шелли оставила их на другой случай, когда такие бумаги пригодятся.       «Míralo nada más… guarda papeles garabateados como si fueran escrituras de tierras», — пролетела насмешливая мысль в голове.       В какой-то момент бумаги посыпались на пол. Странно, что они упали, хотя Шелли даже не притрагивалась к ним и пальцем, не слаживала их. Она положила небольшую стопку бумаг на стол, которую держала в момент падения «документации», которые перебирала, и после этого начала собирать упавшие листки. Она даже не всматривалась в их содержимое — просто собирала и потом возьмётся их перебирать.       Однако её внимание зацепилось на одной бумаге. Казалось, обычный листок, старый. Вот только в этом и было дело — бумага была жёлтой, как зубы, которых не чистили годами, так ещё постоянно подвергались контакту с кофе, алкоголем и табачными сигаретами. Более того, эта бумага напоминала обычный плакат с объявлением о преступнике, однако не было указано ни имени, ни стоимость поимки — лишь портрет человека…       Портрет девушки…       Её портрет!       Шелли с трудом узнала своё лицо на портрете, нарисованный обычным карандашом: длинные волосы, лицо, в котором отражалось и покой, и радость, в глазах читалось умиротворение, а на щеке не было того шрама, который есть в нынешнее время. Над головой молодой версии девушки мелкими буквами, с красивым подчерком была подпись и дата:

«Шелли Шотган. 1880 год»

      Девушка не припоминает, чтобы вообще соглашалась на портрет вместо фотографии (хотя ей самой ни то, ни другое не особо нравилось). Так откуда у Кольта этот портрет? И главное — когда этот самый портрет успел появится?       — Дорогая, всё хорошо?       В дверном проёме спальни появился Кольт. Он выглядел уставшим от работы, однако в его глазах и интонации слышалась лёгкая тревожность. Давно он пришёл? Или он всё это время был здесь?       Нет, не мог он быть здесь раньше. Зная шерифа, он бы зашёл ещё когда Шелли поднимала с пола упавшие бумаги, но уж точно не стоял за дверью какое-то время. Это не в его поведении, не в его характере.       — Можешь объяснить мне вот это? — Шелли продемонстрировала мужчине тот самый листок бумаги с нарисованным карандашом портретом. Ей всего лишь нужно было знать, кто нарисовал и откуда этот портрет взялся.       Лицо Кольта переменилось, стоило только показать этот рисунок. Он вовсе не думал, что девушка найдёт то, чего боялся показать молодой шериф.       — Ты где это нашла? — он попытался забрать рисунок из руки девушки, однако Шелли не спешила отдавать.       — Может, ответишь на мой вопрос?       — Шелли, отдай!       Кольт не упускал попытки заполучить злополучную бумагу. Его глаза бегали, руки тянулись к портрету девушки. Хоть он и был выше неё на треть головы, до бумаги никак не мог дотянутся, будто его самого кто-то удерживает, не давая возможности. Шелли всячески избегала потери бумаги и повторяла одну и ту же речь, чтобы мужчина объяснился, сказал ей, кто нарисовал и откуда её портрет. А шериф не хотел этого говорить…       В какой-то момент молодой стражник порядка повалил свою возлюбленную в постели. Он не обратил на это внимание — ему нужно было только забрать этот злополучный листок бумаги, на остальное ему всё равно. Этот портрет, дата его написания, имя «прототипа» образа — это было сделано руками самого мужчины.       Кольт не говорил об этом никому, однако с детства он любил рисовать. Не говорил, потому что боялся, что его засмеют. Не говорил, потому что в его роду рисовать обязаны женщины, но никак не мужчины (хотя в мире не встречались женщины-художники). Не говорил, потому что боялся, что его начнут осуждать. А с учётом того, что мужчина стал шерифом, это только сильнее даёт напряжения. И то, что Шелли увидела свой портрет, только вызвало тревогу у него. Если она поймёт, что это его рисунок…       Страшно думать, как девушка отреагирует на это. Если после признания Кольта в любви она просто избегала его, обдумывала свои чувства, то как она поведёт себя на этот раз?       — Поймал! — с победоносным голосом выкрикнул мужчина, наконец-то заполучивши эту злополучную бумагу.       Он посмотрел на возлюбленную, без насмешки, но с победой, и радость в один миг сменилась на другое чувство. Это не было опустошение или растерянность, а что-то другое, не передаваемое словами. Влюблённые находились в неловком, казалось, положении, смотрели друг другу прямо в глаза. В спальне было так тихо — даже уличный шум внезапно исчез, и слышится только дыхание этой пары. Казалось, что в один момент всё окружение испарилось, и среди этой самой пустоты были только они. Это так… необычно по сравнению с другими неловкими моментами в жизни обоих людей.       — Я не… Я сейчас…       Кольт собирался слезть с девушки. Может, этот миг смутил бы обоих, будь это намного раньше, до раскрытия чувств мужчины. Однако этот момент не сказать, что был неловким. Скорее, спонтанным. А ведь шериф хотел лишь забрать рисунок, забрать и спрятать, так и не дав Шелли ответа на её вопрос. И как они оказались в таком положении из-за листка бумаги? Лучше б Кольт просто забрал портрет, чем некоторое время нависать над дамой сердца и смотреть на неё своими ярко-синими глазами.       Стоило только шерифу слегка подняться, как цепкие пальцы Шелли сжали рубашку за шиворот. Это привело мужчину в ступор. Он замер на мгновение, будто его только что превратили в золотую статую, стоило проклятому коснуться его. Ему казалось, что девушке тоже некомфортно было в таком положении (хотя, казалось, и стыд присутствовал, хоть никто и не планировал непристойные вещи делать в этот момент). А может, и обижена, что драгоценную бумагу забрали, а сама осталась без ответа. Но почему девушка не хотела прервать этот момент? Почему она не даёт Кольту просто встать и отойти, тем самым позволив возлюбленной тоже встать с кровати?       Казалось, молчание длилось целую минуту, девушка не смотрела ему в глаза, а куда-то в сторону, на невидимую точку. Мужчина не мог разобрать, что сейчас испытывает его дама сердца, однако не торопилась на зрительный контакт. Пальцы не разнимались — даже когда Кольт опустился на первоначальное положение, любимая девушка не отпускала его рубашку. Она словно боялась. Боялась, что, отпустив его, шериф исчезнет и не вернётся никогда.       Наконец, девушка соизволила посмотреть ему в глаза. Её же начали гореть жаждой правды и настойчивость. Такой была Шелли с юных лет — упрямой, желающая узнать истину, и не отступит, пока не услышит то, что хотела услышать.       — Это ты нарисовал?       Кольт ожидал, что девушка спросит об этом рано или поздно, а потому ответил ей честно:       — Я. — Он сам был удивлён, как его голос не содрогался, произнеся это слово. Короткое, честное «я». — Твой портрет нарисовал я.       — ¿Cuándo?       Шериф замел от удивления и замешательства. Это был обычный вопрос. Без насмешки, без критики, без сарказма, без осуждения — спокойное, любознательное «когда». Он ожидал именно издёвку со стороны возлюбленной, однако не это.       — Я сам не помню, когда решил нарисовать тебя, — с лёгкой растерянностью говорит он. — Кажется, во время ярмарка. Тогда мне показалось, ты тогда выглядела очень… — Это слово попросту застряло в горле. Кольт собирался сказать комплемент, однако почему-то не мог это сделать. Слово не было похотливым, и всё равно мужчине тяжело это говорить: то ли ему казалось, что оно обидное (хотя это не так), то ли потому, что боялся зацепить чувства Шелли, подумав та, что выглядела намного лучше именно тогда, на ярмарке в Сан-Диего. Девушка и сейчас выглядела хороша, не смотря на бледный шрам на щеке, однако это не значило, что она отреагирует на его слова спокойно. Особенно после слов Джеймса. Однако Кольт не собирался молчать в этот момент, и нашёл в себе силы завершить свою фразу: — …привлекательно… Другие тоже так думали…       Лицо Шелли не менялось. Она всё так же смотрела на него взглядом человека, который рассказывал очевидное, однако вопросов не убавило так или иначе.       — Почему скрывал это?       — Боялся, — честно признался Кольт. — Потому что в моём роду неприемлемо, когда мужчины рисуют картины. Не знаю, почему так, но и рисковать я не хотел. Поэтому я прятал свои рисунки от родителей и не только, рисовал только когда мне хочется расслабится или отвлечься. Никто не должен был узнать об этом. Мой отец тоже не знал об этом. И ты не должна была узнать.       В комнате повисло молчание. Мужчина ругал себя в мыслях, что рассказал правду, что признался возлюбленной о своём «увлечении», рассказал подробности и рассказал о семейных «традициях» (о которых сама Шелли и так знала). Но у него был другой выбор? Если б портрет любимой девушки не шли среди бумаг, он бы мог соврать об этом, сказать, что это не его работа. Более того, никто бы не нашёл эту бумажку среди документов — и тогда не пришлось бы признаться, что он умеет рисовать.       И всё же Кольт рассказал свой главный секрет любимой, и сейчас не жалеет об этом…       — Conque así era. — Шелли наконец-то расцепила свои пальцы, освобождая любимого мужчину из «плена». Её голос прозвучал нейтрально, но не леденяще и не отстранённо. — Так значит, ты любишь рисовать? Я и не знала.       — Когда-то любил, — тихо вздыхает Кольт. — Сейчас я не рисую. Позабыл уже, как рисовать портреты.       — Из-за меня?       Шериф отвёл взгляд. Он не думал, что та посчитала себя виноватой в этом, что от части так и есть, однако мужчина бросил рисование по причине работы — времени не хватает даже эскиз нарисовать, не говоря про полноценную картину. Может, для кого-то покажется, что времени у стража закона и порядка города, если не всего округа, должно быть полно, поскольку, кроме как протирать штаны в офисе или у банка, а потом патрулировать город (или хотя бы район), ничего делать не надо. Однако стоит помнить, что быть шерифом — это не значит, сидеть без дела, а быть готовым ко всему — даже к гражданской войне, если она наступит. Поэтому причина, почему Кольт перестал рисовать картины, оправдана.       Не смотря на это, мужчина не сказал это прямо, и Шелли восприняла это за утверждение, нежели за объяснение.       — Ya veo. — Её тон прозвучал достаточно обижено, хоть любимая девушка пыталась скрыть. И взгляд её переменился. Подумала, что в этом действительно её вина.       Она попыталась встать с кровати, осторожно отталкивая Кольта, дабы тот дал ей эту возможность. Он понимал, что совершил ошибку, что промолчал вместо того, чтобы прямо сказать, что Шелли не виновата в потери «увлечения», что её чувства задеты, хоть мужчина и не думал об этом, не собирался ранить её. Он всего лишь не хотел отвечать — и всё равно дама его сердца восприняла его молчание за «да». Всё же, Шелли сама порой считает себя виноватой. Сколько лет они знают друг друга, а молодой шериф иногда ловил слова из её уст малиновых, что она «проклята», что она «виновна в смерти родителей и Джима».       Но разве она виновата, что отец погиб ещё до её рождения? Что мама просто хотела спасти жизнь своей единственной дочери, потому что она не виновата ни в чём? Что тогда Джим стал случайной жертвой, как только правда её раскрылась?       Нет. Это не её вина, Кольт это знал, хоть лично не знаком с каждым, кого девушка любила, и любила она их так же сильно, как мужчина её, однако справилась с потерей и смогла пережить почти без трудностей.       Молодой шериф не стал исполнять её просьбу. Он прижался к возлюбленной. Одна рука держала её за пятёрку, в то время как второй мужчина прижимал девушку к себе за плечо. Он не мог найти слов, чтобы сказать ей и объяснить, что любимая не виновата в этом, что это он решил бросить своё увлечение из-за работы. Но и молчать Кольт не собирался. Он уже ошибся, не сказав ничего в ответ на её слова, и взгляд свой неправильно отвёл, и голову повернул, за что едва не поплатился обидой Шелли. А ещё тревога за неё не давало мужчине думать здраво и трезво — только Картер на уме, только мысли о том, где прячется этот человек, кто он и какие у него дальнейшие планы. Сейчас он чувствует вину, что соврал любимой. Однако позволит ли он девушке дальше боятся мужчин из Далласа, смотреть на них с подозрением?       Сама Шелли застыла от такого жеста. Она вовсе не могла пошевелится — только ногами дёргать способна, и то, только от кончиков пальцев до колен. Ей казалось, что любимый мужчина сделает то, что она попросила без лишних слов, однако он не хотел этого делать. Или не спешил просто — ей не понятно, что на уме у шерифа. Его дыхание, его руки, его пульс по артериям, которые едва были уловимы… Это вызывало умиротворение и покой. Покой для двоих.       Так влюблённые пролежали минуту, а может и чуть дольше, после чего Кольт поднялся с постели. Ему стало легче, хоть тревога за возлюбленную осталась. Портрет он вернул, однако...       - Оставь себе, - молодой страж порядка протянул пожелтевший листок бумаги Шелли. На лице появилась лёгкая улыбка, без причины.       Девушка опешила.       - А как же хранение тайны? Чтоб никто не насмехался?       - Это не важно, - покачал головой мужчина. - Пусть будет у тебя, как напоминание о том, насколько сильно я тебя люблю.       Шелли усмехнулась. Усмехнулась так, как обычно усмехаются люди, привыкшие к подобным словам, однако даже так слова кажутся приятными, будто вновь слышат их впервые.       - Hablas como los héroes de las novelas románticas.       Она всё же приняла вручённый листок бумаги с её портретом. Теперь у пары появился ещё один секрет, который они будут хранить до самой смерти, хоть такая тайна не про их цель, не про убийцу девушки, а про их прошлое и их настоящее.