Таверна на двоих

Матвей шёл по темнеющим улицам, крепко сжимая в кармане три медные монеты. Они казались одновременно и ничтожно малой, и невероятно весомой суммой. Это было доказательство того, что их безумная идея сработала. На улице стало прохладнее, и с реки потянуло сыростью. Большинство торговцев на рыночной площади уже сворачивали свои лавки, укладывая непроданный товар в ящики и телеги. Город готовился ко сну, но для Матвея и Яны всё только начиналось. Он чувствовал на себе чей-то взгляд. Не прямой, не наглый, а скользящий, цепкий, как паутина. Он несколько раз оборачивался, но видел лишь обычную уличную суету: спешащую домой прачку с корзиной белья, двух стражников, лениво обсуждающих что-то у фонаря, мальчишку-посыльного, проскользнувшего мимо. Ничего подозрительного. И всё же ощущение не проходило. Это было похоже на зуд между лопатками, инстинктивное чувство дичи, за которой наблюдает охотник. Он ускорил шаг, стараясь списать это на нервное переутомление и голод. Он быстро нашёл лавку той самой старушки-травницы. Она единственная ещё не закрылась, словно ждала его. — Вернулся, наследничек, — проскрипела она, не поднимая головы от перебирания каких-то сушёных корешков. — Значит, сработало моё зелье? — Сработало, — кивнул Матвей, выкладывая на прилавок две монеты. — Можно мне ещё огненного корня? И мяты. Старушка отмерила ему щедрые пучки, завернула в грубую бумагу. — Слышала, у вас сегодня первый клиент был. Григор-дровосек. Он мужик честный, хоть и хмурной. Если ему понравилось, значит, дело пойдёт. Но смотри, парень, — она вдруг подняла на него свои выцветшие, но удивительно проницательные глаза. — Вы с сестрой своей в опасную игру ввязались. Мортимер Крофт не из тех, кто прощает чужие успехи. Он как паук: сидит в своей конторе и ждёт, пока муха сама в паутину не влетит. Не давайте ему повода. — Мы постараемся, — тихо ответил Матвей. — И ещё одно, — добавила она, когда он уже собирался уходить. — Ты парень талантливый. Я твой рисунок соседу показала, так он не поверил, что это углём сделано. Такие таланты в этом городе — редкость. И они привлекают внимание. Не только хороших людей. Будь осторожен. Её слова снова всколыхнули в нём то неприятное чувство, которое он испытал по дороге сюда. Он поблагодарил старушку и поспешил обратно, купив по пути в свечной лавке самую дешёвую, оплывшую сальную свечу за последний медяк. Когда он вернулся, Яна уже прибрала таверну. Кружка Григора была вымыта и стояла на полке, стол протёрт. Она сидела за стойкой и что-то методично записывала на пергаменте. Увидев его, она лишь кивнула. — Сырьё закупил. Свечу тоже, — доложил он, кладя покупки на стойку. — Отлично. Ставь её на подоконник. Матвей установил свечу на подоконник и зажёг её. Маленький, дрожащий огонёк заплясал в темноте, бросая на улицу тусклый, но живой свет. Это было слабое подобие неоновой вывески «ОТКРЫТО», но в этом мире, полном теней, даже такой скромный сигнал мог быть замечен. Они молча съели по куску чёрствого хлеба, который нашли в кладовой, запивая его кипячёной водой. Усталость была колоссальной, но где-то в глубине души теплился огонёк, такой же слабый и дрожащий, как пламя их свечи. Следующий вечер начался так же тихо, как и предыдущий. Они приготовили свежую порцию «Пляски Огня», расставили кружки и стали ждать. Яна снова заняла свой пост за стойкой, скрестив руки на груди, словно полководец, обозревающий поле боя перед решающей битвой. Матвей сел за дальний столик, достав свой блокнот и уголёк. Рисование успокаивало его, помогало привести мысли в порядок. Около часа спустя дверь распахнулась, и на пороге возник Григор. Но на этот раз он был не один. За его широкой спиной виднелись ещё четыре фигуры — такие же крупные, бородатые мужчины в грубой рабочей одежде. Лесорубы. — Ну, наследники, принимайте гостей! — пророкотал Григор, входя внутрь. — Я парням разрекламировал вашу огненную водицу. Сказал, что греет лучше любого камина и стоит дешевле, чем совесть у сборщика налогов. Не подведите, а то мне перед бригадой будет неудобно. Мужчины с сомнением оглядели скромное убранство таверны, но авторитет Григора, видимо, был высок. Они с грохотом расселись за самым большим столом, требуя принести им хвалёного напитка. У Яны на мгновение дрогнули руки, но она тут же взяла себя под контроль. Она работала быстро и чётко, как хорошо отлаженный механизм. Пять кружек были наполнены и с деловым видом поставлены на стол. Матвей, оставив своё рисование, помогал ей, стараясь улыбаться и поддерживать разговор, хотя от страха у него пересохло во рту. Первые глотки сопровождались той же реакцией, что и у Григора днём ранее: выпученные глаза, кашель, хрипы и проклятия. Матвей уже приготовился к худшему, но через минуту, когда первая волна шока прошла, по столу прокатился гул удивления и одобрения. — А ведь и правда, чертовщина, греет! — басил один из лесорубов, потирая грудь. — Как будто огненную ящерицу проглотил! — вторил ему другой. — И всего четыре медяка? Григор, ты не соврал! Таверна наполнилась шумом, грубым смехом и звоном кружек. Лесорубы, согревшись и расслабившись после тяжёлого дня, заказывали ещё и ещё. Яна работала без остановки, наполняя кружки, а Матвей собирал со столов монеты. Медяки сыпались в их маленькую деревянную кассу — старую шкатулку, найденную в кабинете прадеда. В разгар этого хаоса Матвей вернулся за свой столик, чтобы перевести дух. Он снова взял уголёк и начал делать быстрые наброски. Он рисовал своих клиентов: вот Григор, громко смеющийся над какой-то шуткой; вот его товарищ, суровый мужик с огромными, как ковши, руками, задумчиво разглядывающий свою кружку; вот третий, молодой парень, с азартом рассказывающий какую-то историю. Его рука двигалась быстро, ловя характеры, эмоции, саму атмосферу этого вечера. Один из лесорубов, тот самый, с суровым лицом, заметил, что Матвей рисует. Он подошёл, тяжело навалившись на стол, и заглянул ему через плечо. — Эй, парень, а это никак я? — пробасил он, ткнув толстым пальцем в пергамент. Матвей вздрогнул, но кивнул. — Похоже, — мужик поскрёб в затылке. — Прямо вылитый. Только тут я выгляжу не таким уродом, как в жизни. Слушай, а продай мне эту бумажку? Я её жене покажу, пусть знает, какой у неё муж орёл, а не просто мешок с опилками. — Я… я не продаю, — растерялся Матвей. — Я просто так рисую. — Да ладно тебе, — не унимался лесоруб. — Я заплачу. Вот. Он вытащил из кармана две медные монеты и положил на стол. Матвей посмотрел на монеты, потом на Яну. Она наблюдала за этой сценой с другого конца зала, и в её глазах он увидел не просто интерес, а стремительный аналитический расчёт. Она едва заметно кивнула. — Хорошо, — сказал Матвей, осторожно отрывая лист из блокнота. — Это ваше. Лесоруб бережно взял рисунок, свернул его в трубочку и спрятал за пазуху. Эта новость мгновенно облетела стол. Остальные тоже захотели себе портреты. Внезапно у Матвея выстроилась целая очередь. Вечер превратился в безумный конвейер. Яна разливала «Пляску Огня», а Матвей рисовал портреты. Он работал на пределе своих возможностей, его пальцы почернели от угольной пыли, но он чувствовал невероятный азарт. Он не просто зарабатывал деньги; он делал то, что любил, и это, оказывается, было кому-то нужно. Когда последние клиенты, довольные, согревшиеся и с портретами в карманах, разошлись, в таверне снова воцарилась тишина. На столе перед Яной и Матвеем лежала целая гора монет. Они пересчитывали её трижды. Двадцать семь медных монет за напитки. И ещё восемь — за рисунки. Итого тридцать пять медяков. Три с половиной серебряных монеты. За один вечер. — Три с половиной серебряных, — прошептал Матвей, глядя на эту кучу с благоговением. — Новая статья дохода, — деловито произнесла Яна, делая пометку на своём пергаменте. — Услуга: «Экспресс-портрет». Два медяка — слишком дёшево за твою работу. Будем брать три. Или даже четыре. Она говорила о его таланте так, будто это была новая позиция в меню. Но Матвей не обижался. Он понимал, что за её сухими, деловыми формулировками скрывается признание. Их маленький триумф был прерван резким, властным стуком в дверь. Он отличался от дружеского стука Григора. Этот звук был холодным и официальным. Они переглянулись. Яна медленно подошла к двери и открыла её. На пороге стоял невысокий, щуплый человек в идеально чистом, хоть и недорогом, костюме клерка. У него было бледное, одутловатое лицо и маленькие глазки-бусинки, которые бегали по сторонам, всё подмечая. В руках он держал папку и мерную линейку. — Добрый вечер, — произнёс он скрипучим, неприятным голосом. — Писец Петр, инспекция по торговым заведениям от имени Гильдии Торговцев. Поступила жалоба на ведение нелицензированной деятельности и торговлю незарегистрированными алхимическими напитками. Я уполномочен провести проверку. Сердце Матвея ухнуло куда-то в пятки. Яна же, напротив, выпрямилась, и её лицо стало похоже на ледяную маску. — Проходите, — холодно бросила она. Писец Петр вошёл внутрь и тут же принялся за работу. Он был воплощением бюрократической машины. Он измерял высоту потолков, проверял чистоту кружек, брезгливо тыкал пальцем в паутину в углу, которую они пропустили во время уборки. Он зачерпнул из котелка немного «Пляски Огня», понюхал, поморщился и вылил на пол. — Состав неизвестен, сертификат качества отсутствует. Потенциально опасно для здоровья граждан, — монотонно бубнил он, делая пометки в своей папке. Яна пыталась возражать, апеллируя к здравому смыслу, но он лишь отмахивался от неё, цитируя параграфы и постановления, о которых они слышали впервые в жизни. — Отсутствует лицензия на ведение таверной деятельности. Отсутствует разрешение на использование открытого огня в коммерческих целях. Отсутствует санитарная книжка у персонала, — он посмотрел на их перепачканные сажей и угольной пылью руки. — Нарушение санитарных норм налицо. Проверка длилась около получаса. Это были самые длинные полчаса в их жизни. Наконец, писец закончил. Он подошёл к стойке, достал чистый лист пергамента и каллиграфическим почерком вывел итоговый документ. — Итак, по результатам проверки, — он откашлялся, придавая голосу особую значимость. — Заведение «Последний Глоток» подлежит немедленному закрытию до устранения всех нарушений. На владельцев налагается штраф в размере двадцати пяти серебряных монет. Двадцать пять серебряных. Эта цифра прозвучала как приговор. Вся их выручка, которая только что казалась им целым состоянием, мгновенно превратилась в пыль. — Кроме того, — невозмутимо продолжал писец, — для возобновления деятельности вам необходимо приобрести в Гильдии следующий пакет документов: базовую лицензию трактирщика — пятнадцать серебряных, разрешение на огонь — пять серебряных, и зарегистрировать ваш напиток с полной алхимической экспертизой — ещё десять серебряных. Итого — тридцать серебряных. Он положил перед ними счёт. Общая сумма долга, включая штраф, составляла пятьдесят пять серебряных монет. — У вас есть три дня на уплату штрафа и приобретение лицензий, — закончил он свой монолог. — В противном случае, заведение будет опечатано, а дело о неуплате будет добавлено к вашему основному долгу перед Гильдией. Всего доброго. Он развернулся и вышел, оставив их одних посреди разгромленной, униженной таверны. Матвей опустился на лавку. Ноги его не держали. Вся радость, весь азарт, вся надежда испарились без следа. Это был конец. Они никогда не соберут такую сумму. Крофт победил, даже не запачкав рук. Он просто спустил на них свою бюрократическую ищейку. Яна стояла неподвижно, глядя на счёт, оставленный писцом. Её лицо было белым, как пергамент. Она молчала, но Матвей видел, как в её глазах медленно гаснет тот самый стальной огонёк, который вёл их за собой все эти дни. Впервые он увидел на её лице нечто похожее на отчаяние. Они сидели в тишине, раздавленные и опустошённые. Куча монет на столе казалась теперь насмешкой. Дверь снова тихо скрипнула. Они даже не обернулись, уверенные, что это писец вернулся, чтобы добавить ещё какой-нибудь штраф. Но шаги были другими. Не шаркающими, как у клерка, а тихими, плавными, почти бесшумными. Кто-то подошёл к их столу и остановился. Матвей поднял голову. Перед ним стоял человек, полностью закутанный в серый, дорожный плащ. Лицо его было скрыто в тени глубокого капюшона. Он не смотрел на Яну, не обращал внимания на монеты на столе. Его взгляд, насколько можно было судить, был устремлён прямо на Матвея. Точнее, на его почерневшие от угля руки. — Твоя рука быстра, а глаз точен, — произнёс незнакомец. Его голос был странным — сухим, безэмоциональным, похожим на шелест старых страниц. — Таких, как ты, немного. Матвей молчал, не зная, что ответить. — Мой хозяин, Коллекционер, ценит уникальные таланты, — продолжил человек в сером. — Он видел твою работу. И он впечатлён. Он сделал паузу, словно давая словам впитаться в густую тишину таверны. — У него есть для тебя предложение. Одна ночь работы. Твоя рука и твой глаз. Ничего более. Плата будет достаточной, чтобы решить все твои нынешние финансовые затруднения. И даже больше. Незнакомец протянул руку из-под плаща. В его ладони лежал один-единственный предмет — маленький, идеально отшлифованный кругляш чёрного дерева, на котором был вырезан замысловатый знак в виде спирали, уходящей в бесконечность. — Если ты согласен, возьми это. Завтра в полночь приди на Горбатый мост у старых доков. Один. Покажи этот знак лодочнику. Он будет ждать. Он положил деревянный кругляш на стол, рядом с бесполезной теперь кучей медных монет. — Решай, художник, — прошелестел его голос. — Твой талант может спасти тебя. Или погубить. Выбор за тобой. С этими словами человек в сером плаще беззвучно развернулся и вышел из таверны, растворившись в ночной тьме так же незаметно, как и появился. На столе, между счётом от Гильдии и горстью медяков, лежал чёрный деревянный знак. Он казался порталом в другой, ещё более тёмный и непонятный мир. Яна и Матвей смотрели на него, и каждый из них понимал: каким бы ни был их ответ, их жизнь только что изменилась снова. И на этот раз, возможно, безвозвратно.