Таверна на двоих

Паника была горячей волной, готовой захлестнуть Матвея с головой, утопить в ледяной воде тоннеля. Перед его мысленным взором уже рисовались картины провала: лязг клинков в темноте, крик, агония. Он чувствовал, как его тело инстинктивно готовится к бегству, к отступлению. Но потом он посмотрел на Яну. Она не паниковала. Она не двигалась. Она стояла по пояс в грязной воде, глядя в темноту перед собой, и её лицо было абсолютно спокойным, словно она не в затопленном подземелье под вражеским замком, а в переговорной комнате, где оппонент только что сделал неожиданный ход. Она анализировала. Холодный свет разума в её глазах был единственным, что сейчас удерживало их крошечный отряд от распада. — Он не знает, что мы здесь, — прошептала она так тихо, что её слова едва поглотила вода. Голос был ровным, без единой дрожащей нотки. — Иначе он не стоял бы спиной к единственному альтернативному входу. Он ждёт кого-то другого. Или чего-то другого. Он не наша проблема. Его нужно обойти. — Обойти? — прорычал Торн шёпотом. — Там едва хватит места, чтобы развернуться. Он услышит любой всплеск. — Значит, не должно быть всплесков, — Яна повернулась к капитану, и в её взгляде не было сомнений. — Торн. На той стороне погреба, слева от него. Что там? Стеллажи с вином? — Да, — кивнул капитан, напряжённо вглядываясь сквозь решётку. — Старый урожай. Бутылки толстые, пыльные. — Отлично, — её губы тронула едва заметная, хищная улыбка. — Вышибалы в тавернах всегда говорят, что лучший способ прекратить драку — это начать другую, подальше. Нам нужна диверсия. Звук. Резкий, громкий, но естественный для винного погреба. Торн на мгновение задумался, а затем его суровое лицо озарило мрачное понимание. Он полез в свою заплечную сумку и извлёк оттуда небольшой, но тяжёлый метательный нож и моток тонкой, но крепкой бечёвки, которую они взяли на всякий случай. — Я понял, — прошептал он. — Но мне нужен будет глаз художника. То, что они задумали, было актом отчаянного, почти циркового безумия. Торн привязал бечёвку к рукояти ножа. Яна держала другой конец. План был прост и невозможен одновременно. Торн должен был метнуть нож сквозь прутья решётки так, чтобы он не воткнулся, а ударил плашмя по горлышку одной из бутылок на самом дальнем стеллаже. Удар должен был быть достаточно сильным, чтобы разбить стекло, но при этом нож, привязанный к верёвке, можно было бы быстро выдернуть обратно, не оставляя улик. — Матвей, — прошептал Торн, занимая позицию. — Ты видишь лучше нас. Направляй. Какая из них? Мир для Матвея снова расслоился. Он смотрел на пыльные бутылки и видел не просто стекло и вино. Он видел ауру времени, покой, дремавший в них десятилетиями. Он искал ту, что стояла наименее устойчиво, ту, чьё горлышко было чуть повёрнуто к ним. Он видел тонкую ниточку напряжения в стекле, микротрещинку у основания. — Третий стеллаж слева, — прошептал он, его голос был напряжён, как струна. — Верхняя полка. Вторая бутылка справа. Она стоит на самом краю. Торн кивнул. Он не сомневался. Он закрыл один глаз, его рука замерла на мгновение, рассчитывая траекторию. Это был бросок, требовавший не столько силы, сколько абсолютной, нечеловеческой точности. Его рука дёрнулась вперёд. Нож сорвался с его пальцев, пролетел сквозь решётку, как тёмная молния, и в погребе раздался оглушительный, хрустальный звон разбитого стекла. Следом за ним послышался глухой стук упавшей бутылки и шум льющегося вина. Адмирал Кассиан, стоявший у дальней стены, резко обернулся. Его тело среагировало раньше, чем разум, рука метнулась к рукояти стилета. Он вглядывался в темноту стеллажей, пытаясь понять источник звука. Старая бутылка? Крыса? Или что-то иное? Торн в тот же миг дёрнул за бечёвку, и нож бесшумно вернулся к нему в руку, мокрый от вина. Кассиан сделал несколько шагов в сторону разбитой бутылки, его спина теперь была полностью обращена к ним. Это был их шанс. Окно в несколько секунд. — Сейчас! — прошипела Яна. Торн упёрся плечом в решётку. Старый механизм поддался с глухим, натужным стоном, который, к счастью, потонул в эхе от разбитой бутылки. Капитан первым бесшумно выскользнул в погреб, двигаясь как тень вдоль стены. За ним, стараясь не дышать, выбрались Яна и Матвей. Они замерли за огромной винной бочкой, их сердца колотились о рёбра так громко, что казалось, их стук должен был услышать весь остров. Кассиан, так и не обнаружив ничего подозрительного, раздражённо цыкнул языком и вернулся к своему пленнику. Он решил, что это просто случайность. Их блеф сработал. Они дождались, пока адмирал снова отвернётся, и на цыпочках, один за другим, проскользнули к двери в дальнем конце погреба. Тяжёлая дубовая дверь была не заперта. Они выскользнули в коридор, и Торн осторожно прикрыл её за собой. Они были внутри. Сердце зверя билось где-то над ними, но первый клык они миновали. Коридоры цокольного этажа были узкими, выложенными холодным, влажным камнем. Осколок на груди Матвея снова нагрелся. Теперь он не просто видел магию — он чувствовал её. Она была повсюду, как невидимая паутина, сотканная из паранойи Валериуса. — Сюда, — прошептал он, указывая на неприметный поворот налево. — Прямо по коридору — ловушка. Иллюзия. Стена впереди ненастоящая. Торн, не колеблясь, свернул. Они шли по лабиринту, и Матвей был их единственным проводником. Он вёл их, полагаясь на новое, пугающее чувство. Он видел руны тревоги, вырезанные на половицах, которые вспыхивали при приближении, как испуганные светлячки. Он чувствовал поля стазиса, замаскированные под обычные тени, готовые схватить любого, кто в них ступит. Он вёл их по узкой, извилистой тропинке безопасности, проложенной сквозь минное поле чужой магии. Это было мучительно. Каждая руна, каждая иллюзия отдавалась в его голове тихим, но навязчивым звоном, похожим на мигрень. Мир двоился, реальность и магия спорили за право быть настоящими. Он видел, как из стен проступают призрачные лица, шепчущие бессвязные угрозы. Он чувствовал холод, исходящий от магических барьеров, как от куска льда. — Мы почти у кабинета, — выдохнул он, когда они остановились перед массивной дверью из чёрного дерева. — За ней. Но на самой двери… что-то мощное. Защита. Он протянул руку, не касаясь дерева. Он видел её. Это была не просто руна, а сложная, многослойная вязь из десятков символов, которые переплетались и пульсировали тёмной, почти чёрной энергией. — Я не знаю, что это, — прошептал он. — Но оно живое. Оно чувствует. Если мы попытаемся взломать замок, оно закричит. — Тогда мы не будем его взламывать, — сказала Яна. Она изучала дверь не как маг, а как инженер. Она смотрела на петли, на косяк, на структуру дерева. — Торн. У тебя есть лом? Капитан молча достал из сумки короткий, но прочный стальной лом. — Матвей, — скомандовала Яна. — Где защита слабее всего? Не на замке. Где-нибудь ещё. Матвей снова всмотрелся в пульсирующую вязь. Она покрывала всю поверхность двери, но в одном месте, у нижнего правого угла, у самой петли, несколько нитей были тоньше, их свечение было прерывистым. — Здесь, — он указал на точку у самого пола. — Внизу, у петли. Она… слабее. — Как я и думала, — кивнула Яна. — Защита нацелена на прямое проникновение, на замок и центр. Края — её слабое место. Торн. Не ломай дверь. Вырви её. Целиком. Капитан понял её замысел. Он вставил плоский конец лома в щель между дверью и косяком, прямо в том месте, куда указал Матвей. Он не стал давить. Он упёрся плечом, всем своим весом наваливаясь на рычаг. Раздался сухой, похожий на треск ломающейся кости звук. Дерево заскрипело. Торн навалился снова, его мускулы вздулись под кожей. С оглушительным треском нижняя петля вылетела из каменной кладки вместе с кусками стены. Дверь накренилась. Торн повторил манёвр с верхней петлёй. Через полминуты вся огромная дверь, всё ещё покрытая своей нетронутой магической защитой, с грохотом рухнула внутрь кабинета. Они замерли, ожидая сигнала тревоги, воя сирен, чего угодно. Но ничего не произошло. Защита была цела, просто она больше ничего не защищала. Это было грубо, шумно, но эффективно. — Неплохо, — выдохнул Торн, глядя на Яну с нескрываемым восхищением. Они вошли в кабинет Валериуса. Он был пуст и тих, как склеп. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, выхватывал из темноты ряды книг, витрины с артефактами. Всё было так, как описывал Матвей. Но теперь он видел не только это. Он видел тонкие нити магии, связывающие каждый предмет с хозяином. Он видел ауру власти, окружавшую кресло эльфа. — Сокровищница… — прошептала Яна, сверяясь с планом. — Она должна быть за потайной дверью, где-то за книжными стеллажами. Матвей даже не стал смотреть на стеллажи. Он смотрел на пол. От одного из стеллажей, того, что был в самом тёмном углу, тянулась едва заметная магическая тропа, след от частого использования. — Там, — он указал. Торн подошёл к указанному стеллажу и, следуя инструкциям Матвея, нашёл замаскированный механизм. Часть стены беззвучно отъехала в сторону, открывая спуск по винтовой лестнице вниз, в абсолютную темноту. — Я иду первым, — сказал Торн, зажигая фонарь. — Вы за мной. Лестница привела их в круглое помещение без окон. Именно здесь, в центре, на постаменте из обсидиана, лежал он. «Слеза Моря». Камень был размером с человеческое сердце, тёмно-синий, почти чёрный, и в его глубине медленно, как далёкие грозы, вспыхивали и гасли всполохи лазурного света. От него исходил холод и едва слышный, низкий гул, похожий на шёпот океана. — Вот оно, — выдохнул Торн. Он шагнул к постаменту, но Матвей схватил его за руку. — Не ходи! — закричал он шёпотом. — Это… это… приманка. В его глазах всё помещение изменилось. Камень в центре был не один. Вокруг него, в воздухе, висели десятки его точных копий, прозрачных и дрожащих, как марево. И от каждой из них к ним тянулись тонкие, призрачные нити, которые, казалось, впивались прямо в их сознание. — Он питается эмоциями, — прошептал Матвей, отступая на шаг. — Желанием, страхом, жадностью. Он создаёт иллюзии, основанные на том, чего мы боимся или хотим больше всего. Но было уже поздно. Нити коснулись их. Мир для Торна схлопнулся. Он снова стоял в тронном зале, а перед ним, на троне, сидел герцог Аларик. «Ты предал меня, Итан! — гремел голос герцога, наполняя зал. — Ты, мой лучший друг! Стража! Сорвать с него знаки отличия! В портовый район его, командовать крысами!» Руки Торна сами потянулись к груди, где когда-то был знак капитана гвардии. Боль унижения, старая и почти забытая, захлестнула его с новой силой, парализуя волю. Яна оказалась в своём личном аду. Она стояла посреди бесконечного опенспейса, а вокруг неё рушились диаграммы, строки кода превращались в бессмыслицу, а с потолка сыпались красные стикеры с надписью «ПРОВАЛ». «Вы не справились, Яна, — шипел со всех сторон безликий голос корпоративного руководства. — Вы всё разрушили. Хаос. Неэффективность. Убытки». Она схватилась за голову, пытаясь удержать свой мир порядка, который рассыпался в прах. Матвей же увидел нечто иное. Он снова сидел за своим офисным столом, перед ним лежал отчёт по продажам. Его коллега, тот самый Матвей из прошлой жизни, в мятой футболке с китом, повернулся к нему и уныло сказал: «Ну что, опять дорисовываешь свои каракули? Всё равно ведь ничего не изменится. Завтра будет то же самое. И послезавтра. И так до самой пенсии». Бесконечная, серая, бессмысленная рутина навалилась на него, высасывая все краски, всю волю к борьбе. Они стояли, как три статуи, каждый пленённый своим собственным кошмаром. Камень на постаменте вспыхивал всё ярче, питаясь их отчаянием. Но в этом ментальном аду Яна оставалась Яной. Даже когда её мир рушился, её мозг продолжал анализировать. Хаос. Неэффективность. Это было нелогично. Это была атака, направленная на её самое слабое место. А если это атака, значит, у неё есть цель. Цель — парализовать её. Она заставила себя оторвать взгляд от рушащихся диаграмм. Она посмотрела на Торна, скорчившегося от стыда, на Матвея, застывшего в серой тоске. Их кошмары были слишком личными, слишком точными. — Это иллюзия! — её голос прозвучал в их головах, как удар гонга. — Он питается нашим вниманием! Не смотрите на это! Закройте глаза! Думайте о другом! Она зажмурилась, заставляя себя думать не о провале, а о плане. О чертежах. О времени. О цели. Матвей услышал её голос, как спасительный маяк в сером тумане. Он заставил себя отвернуться от своего унылого двойника. Он посмотрел на настоящий камень. Иллюзии вокруг него дрогнули, но не исчезли. — Не работает! — крикнул он. — Оно не отпускает! — Тогда борись! — донёсся до него голос Яны. — Не принимай свой страх! Отвергни его! Отвергнуть… Матвей посмотрел на своего офисного двойника, и вместо страха и тоски он почувствовал… жалость. А потом — злость. — Нет, — сказал он вслух, и его голос прозвучал твёрдо в гулкой тишине. — Ты — это не я. Я больше не ты. Я видел другие миры. Я сражался. Я чего-то стою. Он сделал шаг вперёд, и серая фигура его прошлого с шипением растворилась в воздухе. Его действие, его воля, как камень, брошенный в воду, создали волну, которая ударила по иллюзиям остальных. Торн выпрямился, его лицо исказилось от ярости. «Я служил этому городу верой и правдой! — прорычал он в пустоту. — И моё имя не тебе позорить, щенок!» Тронный зал перед ним рассыпался в пыль. Иллюзии исчезли. Они снова стояли в сокровищнице. Камень на постаменте тускло мерцал, его сила была подорвана. — Теперь, — выдохнула Яна. Торн подошёл к постаменту. Он достал из сумки кусок толстой, промасленной кожи, которую им дал Кай, и, не касаясь камня голыми руками, осторожно завернул его и спрятал в сумку. Низкий гул в комнате прекратился. Первая цель была достигнута. — Теперь картина, — сказала Яна. — Матвей, веди. Они вернулись в кабинет и через потайную дверь вошли в круглую комнату. Там, как и в прошлый раз, стояли два мольберта. На одном, под покрывалом, угадывались очертания оригинала. На другом стояла копия Матвея. Но что-то было не так. — Он её закончил, — прошептал Матвей. Копия, которую он оставил незаконченной, теперь была завершена. Кто-то — очевидно, сам Валериус — дорисовал недостающие детали, пытаясь имитировать его стиль. — Которая из них настоящая? — спросил Торн. — Я не знаю, — Матвей смотрел на два холста, и они были абсолютно идентичны. — Внешне… они одинаковы. — Почувствуй, — сказала Яна. Матвей закрыл глаза. Он протянул руки, не касаясь холстов. Он пытался уловить то самое ощущение жизни, тот шёпот, то дыхание, которое исходило от оригинала. Но ничего не было. Оба холста молчали. Они были просто холстами, покрытыми краской. — Я… я не чувствую, — в его голосе было отчаяние. — Оно исчезло. Он что-то сделал. Он… он убил её. В этот момент, когда надежда, казалось, покинула их, он услышал его. Тихий, едва различимый звук. Скрип. Он доносился не от картин. Он шёл из-за стены, слева от них. Матвей открыл глаза. Он подошёл к стене и приложил к ней ухо. Скрип повторился. Это был звук ржавой петли. А потом он услышал ещё кое-что. Тихий, сдавленный стон. Торн и Яна переглянулись. Капитан подошёл к стене и простучал её костяшками пальцев. В одном месте звук был более глухим. — Пустота, — констатировал он. Он нажал на несколько камней, и часть стены, как и в их подвале, сдвинулась в сторону, открывая крошечную, лишённую света каморку. Они заглянули внутрь, и то, что они увидели, заставило их замереть. Это не было ответом на их вопрос. Это был новый, ещё более страшный вопрос, который перечёркивал всё, что они знали. На полу, в грязном тряпье, скорчившись, сидел человек. Истощённый, с длинной, спутанной бородой и безумными от долгого заточения глазами. Но даже сквозь грязь и страдания в его чертах угадывалось неоспоримое, шокирующее сходство. Они смотрели на разрушенное лицо короля. — Помогите, — прошептал человек, и его голос был сухим, как шелест старого пергамента. — Молю вас… Он поднял на них глаза, и в их выцветшей синеве блеснул остаток былого величия. — Меня зовут Аларик. И та тварь, что сидит на моём троне… это не я.