Игра в покорность

Комната Цзян Чэна была освещена единственной масляной лампой, отбрасывающей длинные, пляшущие тени. Воздух был густым от запаха старого дерева, пыли с свитков и едва уловимого напряжения. Он стоял у стола, на котором лежал развернутый пергамент с зловещими знаками «Сердца Юньмэн». Его пальцы с силой впивались в край стола, костяшки побелели. Лихуа стояла в почтительной позе у выхода, сливаясь с темнотой. Ее глаза, казалось, не читали свиток, а впитывали исходящую от него энергию. В них мелькало нечто голодное и отстраненное одновременно. – Эта находка... – его голос прозвучал хрипло, нарушая тишину. Он не смотрел на нее, говоря больше сам с собой. – Она меняет все. Сила, которая в ней заключена... она может вернуть Юньмэн былое величие. Но цена ошибки будет слишком высока. Действовать нужно с умом. Осторожно. Он повернулся, ища в ее лице подтверждение или хотя бы понимание. Но нашел лишь ледяную маску вежливого внимания. На секунду Цзян Чэн задержал на ней взгляд - ее образ порой был каким-то нереальным, слишком демоническим, и это невольно заставляло вглядываться в ее черты. – Вы ведь всё на самом деле уже решили, господин, – ее голос был мягким, как шелк, но в нем звенела сталь. Золотистые глаза сузились с едва уловимой насмешкой. – Или вы откажетесь от цели? Позволите мне забрать вашу душу прямо сейчас, ни за что? Его лицо исказила гримаса гнева. Ее способ вонзаться в самое больное место был отточен до совершенства. – Не зазнавайся, демон, – прошипел он – У моей цели много путей достижения. Твоя задача – исполнять приказы. И ничего более. Он отвернулся, демонстрируя окончание дискуссии, но не смог удержаться от последнего, уничижительного штриха – напоминания ей о ее месте. – Завтра на рассвете я отправляю отряд очистить ущелье от прилива нежити. Возьмешь на себя юго-восточный фланг. Одна. В его тоне сквозило ожидание возражений. Но она была спокойна. Ни тени недовольства или удивления. – Поняла. Это абсолютное, пугающее послушание злило его больше открытого бунта. – Свободна. Она не ушла сразу. Секунду ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по его спине, потом по свитку на столе, прежде чем она растворилась в темноте беззвучно, как ночной кошмар. Цзян Чэн почувствовал, как по его спине пробежал холодок. *** Рассвет в горах был серым и промозглым. Туман цеплялся за скалы, а воздух звенел от криков нежити и боя. Цзян Чэн стоял на возвышении, отдавая приказы. Меч в его руке испускал короткие, ядовито-фиолетовые разряды, сжигая пробравшихся поближе упырей. Он был полководцем, дирижирующим симфонией смерти. Его люди, воодушевленные присутствием лидера, сражались яростно. А на юго-восточном фланге творилось нечто иное - Бойня. Лихуа двигалась стремительно. Ее форма была размытым пятном среди толпы тварей. Не было ни блеска клинка, ни слышимых заклинаний – только тихий хруст костей, отрываемые конечности и фонтаны черной крови. Она была воплощением тихой, бездушной эффективности. Закончив со своей территорией, она двинулась к остальному отряду. Цзян Чэн, увидивший ее, быстро понял что зверь закончил с одной жертвой и поэтому здесь. Ее присутсвие заставляло напрягаться. Он ловил себя на том, что следит за ней, а не за общим полем боя. Его собственное кольцо, Цзыдянь, на мгновение ощутимо заледенело на его пальце, будто в ответ на леденящую душу мощь, которую она излучала. Он видел, как она одним движением руки разорвала мощного цзянши в клочья, даже не замедлив шага. И в его горле впервые за долгое время комом встал не гнев, а первобытный страх. Он послал ее туда, потому что она была «нечистью». Теперь, здесь, он наблюдал, какой именно нечистью она была. И что он наделал, призвав ее. *** Бой стих. Воздух был тяжел от запаха крови и озона. Цзян Чэн отдавал распоряжения о захоронении тел и сборе трофеев, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу видимостью деятельности. Он не услышал ее приближения. Не уловил ни звука шагов, ни шелеста одежды. Он не успел среагировать, не успел обернуться. Холодные, сильные, нечеловечески цепкие руки сомкнулись вокруг него сзади, как стальные ловушки. Первым, что он почувствовал были ледяные пальцы, впившиеся в его грудную клетку. – Что это значит, ты...?! – его голос, обычно такой резкий и властный, пресекся. В ответ ее объятие стало лишь крепче. Ее дыхание, холодное как дыхание самой смерти, обожгло его шею. Весь его организм затрепетал, распознав угрозу, против которой не было защиты. Это был не страх поражения, а древний, животный ужас перед чем-то бесконечно более сильным и чуждым. Он перестал сопротивляться. Замер. Добыча, осознавшая свое место. – Какой же ты... теплый, – голос, прозвучавший у самого уха, был не голосом Лихуа. Это был шелест тысячилетней тьмы. Он вибрировал не в воздухе, а прямо внутри черепа, низкий, шелестящий, полный голода и странной, извращенной нежности. Она прижалась щекой к его затылку, как к любимой игрушке, которую вот-вот сломает. – Однажды... однажды эта теплая душа, это трепещущее сердце... станут моими. Ее слова были не угрозой, а констатацией факта. Ее руки, обвившие его, казалось, проникали сквозь кожу, до самых костей. Его собственная дрожь бесила и унижала его. Наконец, она издала странный, измученный стон – то ли от наслаждения, то ли от боли удержания – и резко отпустила его. "Мне нужно привести себя в порядок" — прозвучало уже почти привычным, но невероятно далеким и пустым после того ужаса голосом. И прежде чем он успел обернуться или что-то выкрикнуть, ее не стало. Осталось лишь дуновение ветра, пахнущее медью, льдом и смертью. Цзян Чэн стоял неподвижно, пытаясь загнать обратно в клетку вырвавшееся на свободу сердце. Он думал, что приручил зверя. Теперь он с ужасом понимал, что всего лишь впустил хищницу в свой дом и наивно повернулся к ней спиной. Уверенности не осталось. Лишь сомнение и ледяной ужас.