Директор. Реформа бытия

— Ну и нахера ты грохнул эту бабу?! Из-за какого-то злоебучего эннерваса, мать его! Да это ж пиздец, во что ты вляпался! Ты, долбоёб, как тебя из этого дерьма вытаскивать, скажи мне? Тебе жить надоело? Идиот! Ты чем думал? Мужики от твоего выступления просто вахуе. И рады бы прикрыть, но как? Пистолет твой, пуля твоя. Даже этот твой… Косуев… Старостин сидел на койке и, откинув голову на холодную, замызганную стену, из-под прикрытых ресниц наблюдал за Семёном. Тот добрался до него только через две недели, после всех проверок на вменяемость, после допросов, после признания. И вот теперь он, красавчик, мечется по камере как свихнувшийся электровеник, искрит и дымится. Это было даже любопытно, Иван никогда напарника таким заведённым не видел и даже не догадывался, что тот способен таким быть. Впечатлял и неиссякаемый словарный запас, такой богатый и цветистый, что некоторые конструкции тянуло взять на вооружение и поиспользовать по назначению в подходящий момент, и фонтанирующая эмоциональность, о которой Иван даже не догадывался, хотя думал, что знает Зуева хорошо. Семен орал уже минут пятнадцать, не переставая, и было просто интересно, насколько еще его хватит. — …Единственный соображающий следак в отделе! И на тебе!.. Зуев выдохся даже как-то неожиданно, вдруг сел рядом, опустил голову на руки, вцепился в волосы, всем своим видом демонстрируя полное, кромешное отчаяние. Старостин выпрямился, положил руку на плечо друга. — Ну что ты так разбушевался, Семён! Ты ж сам понимаешь, вытаскивать меня — дело безнадежное. Просто не трать впустую силы и время. — А вот это не твоего ума дело, на что мне время тратить!!! — вновь взорвался Зуев, но тут же сник, — Ты мне просто объясни, какого чёрта? Выступление Зуева переставало нравиться. Старостин дернул головой и встал, прошёлся по своей миниатюрной жилплощади. — По-другому нельзя было. Я на таких тварей, как она, насмотрелся. Мягкие и скользкие снаружи, свирепые и бесчеловечные внутри. Я как её увидел, этот холодный, как у змеи взгляд, кривую, насквозь лживую улыбочку, сразу понял — выскользнет, вывернется стерва. И будет гадить, будет терзать… его. Таких как она надо уничтожать сразу, без раздумий. И я… — Иван развел руками. И выглядел при этом настолько уязвимым, что у Зуева защипало в глазах. — Он эннервас, Вань. Всего лишь… — прошептал он. — Ну эннервас и что? Не человек, что ли? Ты тоже эннервас. А я… , он… понимаешь… он особенный, фантастический, — Старостин прикрыл глаза, улыбнулся, но улыбка получилась какая-то ломаная, болезненная. Зуев замер: «Что?», помолчал, не понимая, как на это реагировать: — Ты хочешь сказать… ты… Иван пожал плечами. — Как-то так. Зуев в шоке уставился на друга: — А он?.. Он… Старостин нахмурился и ответил категорично: — Нет, конечно нет. Думаю, такие как он просто не способны видеть, не умеют. Они идут вперёд, не оглядываются. Они амбициозны, видят цель — не видят препятствий. Они независимы и холодны, ведь чувства — это всегда слабость. И нет, он не знает, конечно, зачем ему знать? — И… давно? — Мы учились вместе? — Иван будто спросил, — Не знаю. Потом он… ударил. Больно. Мне так хотелось ударить в ответ… Так, всё это теперь не имеет никакого значения, слышишь? Я своё дело сделал. И пусть он там со своим алеманцем живёт долго и счастливо. — Какое там долго и счастливо! Ты договор видел? — Ну видел. Ничего, выкрутится. Он изобретательный. Зуев в отчаянии взмахнул руками. — Но ты ж из-за него теперь!.. Старостин нахмурился и строго глянул на Семёна: — Точно. Я из-за него теперь… И я ни о чем не жалею. Усвоил? Зуев до боли закусил губу — не получалось справиться с эмоциями. Он отвернулся от Старостина и спрятал лицо в ладонях. Иван цокнул — ну да, эннервас, но ему уже почти сорок пять, а тут развезло. Даже как-то неожиданно. — Семён…. Семё-о-он! — Но как я без тебя… я не смогу, я так…. — Ну, вот мы и добрались до причин твоей такой бурной реакции. Не обо мне ты сейчас беспокоишься, а о себе. Эх, люди! Ну давай поговорим о тебе. — Нет, Вань, нет! Я…. — Помолчи секунду. И послушай. Я понимаю, что в нашем убойном тебе житья не дадут. Я тут подсуетился, смог поговорить с одним своим приятелем из наркоотдела. Он обещал взять тебя к себе. Не спорь. Считай, это мой тебе подарок. Приятель — семейный, ардус, хороший мужик. Я его сто лет знаю. Он тебя не бросит. Понял? Так что за себя можешь не переживать. А теперь — вали. Развел тут сырость в камере. Только насморка мне не хватало. Последнее время настроение у Старостина было нестабильным. Вот только что, думая о Лёшке ощущал тепло в груди — и тут, вдруг, расстроился, захотелось побыть одному. Единственная радость в последнее время — тишина. Семён вздохнул, поднялся, поник своей взъерошенной головой и поплёлся к двери. — Вань, а адвокат? — спохватился Зуев уже когда её открыл охранник, — Приходил? Может всё-таки Злобин? — На Злобина, Семён, у меня нет денег. Это у Лёшки их куры не клюют, ну или не клевали. Так что, забудь. От Департамента какого-то назначили, в день суда явится. А большего мне не надо. Вали уже. — Я приду. Я тоже…. — Нет, Семён. Вот это ты брось, — Старостин аж встрепенулся. — Не хватало еще тебя к делу притянут. — Но я мог бы…. — Семён! Не выдумывай! Последние силы потратил на гневный окрик. От непривычно шумного и эмоционально вздрюченного Зуева устал до невозможности, и как только дверь камеры закрылась, выдохнул с облегчением. Теперь можно было сидеть, и думать, и вспоминать. И сожалеть о том, что сделал и чего не сделал. И даже немножко помечтать кое о чём… ладно, не кое о чём, а о нём, о Лёшке. И пусть раскаяния и сожаления в этих размышлениях было больше, чем чего-то приятного, пусть. Зато оно есть. А еще есть давние воспоминания, когда они ещё не знали кто они. Чёртов Тихомиров, небось, не помнит ни футбола, ни драки на заднем дворе школы, когда они отбивались от парней с параллели, после того, как те проиграли им всухую. А еще не помнит, как давал, списывать физику. Всегда давал, не жадничал. А Старостин иногда специально её не делал, чтоб попросить…. От этих воспоминаний становилось тепло в груди и так щемило, будто ничего прекраснее в этом мире и быть не может. Не так уж много радости было у Ивана в жизни, и он перебирал свои воспоминания о Лёшке как редкие жемчужины. И вдруг — как удар изнутри, всплыл в памяти отчаянный взгляд, когда Алешку забирали из изолятора в Кузнечиху. Старостин не мог себе простить этот взгляд, затряс головой изгоняя из памяти этот кошмар. Хотелось бы увидеть его. Разочек. Сердце противно ныло, видимо опять забыв, что бьётся в груди ардуса. И все же Старостин был доволен, что грохнул чёртову ведьму. Он несколько раз искал в себе сожаление по этому поводу и не находил. Значит, всё правильно.

            

***

Семён Григорьевич вышел из изолятора в подавленном состоянии. Он не понимал, что происходит. Понимать — это всегда было по части Старостина. Сам Зуев, хоть и старший следователь теперь, но обычно он делал черновую работу — собирал улики, свидетельские показания, информацию, так или иначе относящуюся ко всем тем многочисленным делам, что они провели вместе с напарником. Эннервасу никогда не поручили бы более серьёзные задачи. И вот сейчас все данные были в наличии, а придумать как действовать было некому. Не хватало ему тех логических выводов и планирования, которые обычно осуществлял Иван. От этого у Зуева внутри болело. То ли живот, то ли селезёнка. Семен шёл по набережной и думал, что на работу возвращаться уже поздно. Поэтому вместо того, чтобы идти в сторону цетра, Зуев направился в обратном направлении, вниз по реке, туда, где заканчивается красивая часть набережной и начинаются ухабы. Ему надо было подумать. Иван учил его это делать — думать и планировать. Он, хоть и младше, но обладал этим явным преимуществом всех ардусов — жил логикой в большей степени, чем эмоциями, четко расписывал все задачи, вёл контроль за исполнением. И пытался учить этому Семёна. Зуев вообще многим был обязан напарнику. Для начала, тот взял его к себе в отдел. Семён мечтал об этом, пахал как вол, но если б не поддержка старшего следователя-ардуса, не видать бы ему работы в убойном, как своих ушей. Тем более не видать повышения. А тот взял. И был с ним строг, но внимателен и даже мягок. И ни разу не намекнул на его эннер-модус. Семён был человек простой, ему все подковёрные игры были сложны для понимания, но хорошее отношение он ценил и был предан своему начальнику. И вот теперь Старостин нуждался в помощи, а от него, от Семена, не было никакого толку. И как его вытаскивать, когда он упирается всеми копытами и не говорит, что для этого нужно сделать, Зуев понятия не имел. Семён в отчаянии понимал, свою неспособность повлиять на ситуацию. Единственным призрачным выходом он видел в привлечении компетентного адвоката, но на подобного специалиста требовались колоссальные средства, и даже тогда не факт, что из этого будет толк. Но, допустим, деньги нашлись, что тогда? Злобин и Тихомиров чуть ли не друзья… Обратиться к Злобину напрямую? Возьмется ли тот за дело человека, который устроил кучу неприятностей Алексею Петровичу? Семен видел его пару раз — тот казался недоступным и даже опасным. Впрочем, удивительно, что столь искушенный в своем деле адвокат не выступил в защиту своего «приятеля». Стоило бы выяснить причину. Но по любому, стоило начать с поиска средств. Зуев упрямо тряхнул головой. Надо поговорить в отделе. Коллеги Старостина уважают и даже любят — неужели откажутся помочь? Под ногами каменная кладка туристической части набережной давно сменилась плотно утрамбованным глиняным берегом. Огни большого города остались позади и только тут Зуев очнулся. Он забрёл слишком далеко, а уже темнело. Идти обратно было не меньше пары часов. Он немного подумал и решил сделать неожиданный ход — подняться от берега в гору, там наверху проходила трасса. Это потребовало бы некоторых усилий, зато там можно было поймать шаттл и вернуться домой значительно быстрее. А завтра на работу. А суд через месяц. Семен недолго сомневался и полез по еле заметной тропинке наверх, прочь от реки.