Директор. Реформа бытия

      Было уже темно и шёл дождь. Василий Сергеевич покинул машину, поморщился, глянув в небо и, оставив зонт внутри салона, устремился по аккуратной гравийной дорожке ко входу в особняк мэра. Он не пошёл через парадную дверь, а двинулся мимо мраморной лестницы дальше, свернул за угол, прошагал вдоль длинной стены, еще раз свернул и оказался около чёрного входа, которым обычно пользовалась прислуга. Толкнул тяжелую дверь — та почти бесшумно распахнулась. Войдя в небольшую прихожую, Злобин отряхнулся, разбрызгивая вокруг воду. Его седая шевелюра не успела промокнуть насквозь, но от влаги превратилась в кудрявое безобразие. Но он не обратил на это особого внимания.       Из маленькой прихожей наверх вела самая обычная деревянная лестница, которой пользовался обслуживающий персонал и именно по ней, поскрипывая ступеньками, адвокат бодро зашагал наверх.       Через шесть коротких лестничных пролётов он остановился, переводя дыхание, на третьем этаже. Здесь располагались личные апартаменты мэра. Злобин уверенно прошёл по тёмному коридору, толкнул единственную дверь из-под которой просачивался неяркий свет и оказался в небольшой, немного вычурной комнате с камином и старомодными флоковыми обоями. — Привет, а вот и я, — заявил он, прищурившись от яркого света.       Юрий Николаевич сидел в кресле у камина, погрузившись в чтение, но, услышав знакомый голос, поднял голову. — О! Привет-привет, Василь! Как же я соскучился!       Половецкий торопливо поднялся, подошел совсем близко и обнял, крепко, уверенно. Замер на секунду, дыша в шею. — Да ты совсем мокрый! Зонты в стране закончились? — Да ну! Такая ерунда там, а не дождь. Поленился. — Вот балбес! Заболеешь же. Переоденешься? — Да нет, не надо ничего. Сережка где? — Я же написал — он у родителей. Там что-то с отцом. Поехал матери помогать недели на две.       Василий Сергеевич кивнул, его напряженные плечи слегка опустились. — Ну, писал, но мало ли. А сам давно вернулся?       Мэр махнул рукой: — Давай присаживайся. Сейчас Клаву позову, она чайку организует. И расскажу всё.       Пока Клавдия суетилась с чашками, конфетами и печеньем, Половецкий прошел к бару и вытащил маленькую бутылочку: — Ну-ка, добавь в чай. — Ни-ни, я ж не пью, ты знаешь! — Это безалкогольное. Обычный алтайский бальзам. — А, ну тогда давай.       Клава, наконец, покинула комнату и Юрий Николаевич, снова заняв свое место в кресле у камина, вздохнул. — Ну, что тебе рассказать. Вернулся я два дня назад и до сих пор в себя прихожу. И думаю, что же со всем этим делать? Всё… очень сложно, мягко говоря.       Половецкий замолчал, но Василий Сергеевич смотрел на него, ожидая продолжения и он, как-то нехотя, заговорил снова. — Знаешь, я думаю, мне очень повезло, что ты у меня есть. Наверное, тащить всё это в одиночку я не смог бы. Ладно, в общем, организовано мероприятие было вполне достойно: встретили, роскошно поселили, вкусно накормили, снабдили программой и ВИП-бейджиком, провели до конференц-зала, в общем — всё отлично. Но вот дальше… знаешь, содержательная часть, так сказать, сами выступления, — Половецкий прикрыл глаза и покачал головой, — это какой-то кошмар. Понимаешь, они ведут себя так, будто всё прекрасно, будто кризиса нет вообще, будто вокруг сплошной праздник. Из всех щелей — вранье, вранье. Со всех трибун, наглое, неприкрытое…       Половецкий затряс головой. Злобин нахмурился. — А ты не выступал? — Слава Богу, нет! Меня просили, но я знал, что нельзя. Понимаешь, я бы так врать не смог и это могло плохо кончиться. Нет, при необходимости, ну ты же знаешь, когда понятно ради чего, когда это во благо, я могу и соврать. Но тут — нет. И лично я усматриваю во всём этом откровенное вредительство. И бессилие, что ещё страшнее. — Думаешь, прячут голову в песок?       Мэр покачал головой: — Кто-то на этом наживается, вот что я думаю. Причём на самом высоком уровне. Поэтому лезть к ним со своими идеями смерти подобно. Если решат, что эти идеи вредят их благосостоянию — это конец.       В кабинете повисла мрачная тишина. — Черт, как жаль, что мы не знали, что Лёша Тихомиров — эннервас, — наконец проговорил Злобин. — Можно было бы такую бомбу подложить под это всё. А теперь, прямо даже не знаю. — Да уж, — вздохнул мэр. — Ладно, расскажи, что у тебя тут произошло, пока меня не было.       Злобин откинулся на спинку кресла, отхлебнул чаю: — Да ничего. Работа произошла. Море дел, море проблем. О Тихомирове? Он как появился в районном надзоре, так с тех пор о нём ни слуху ни духу. Хорошо, что этот его приятель, Борис, отследил. Благодаря этому я хоть в курсе, что жив-здоров. Но теперь он тоже ничего не знает, что там происходит. Появляться на квартире без приглашения — заведомо ставить себя в невыгодное положение, а повода нет. Думается мне — этот Риверс к нему и подойти не даст, не то, чтобы поговорить. Ну если не дурак, конечно.       Василий Сергеевич снова отхлебнул чай. — Представляешь, на той неделе ко мне попытался пробиться некий следователь Зуев, который со своим напарником вёл дело Тихомирова и засадил его. Я даже слушать не стал. Бесит… — Это на тебя не похоже. — Я знаю. Но я устал. Весенняя депрессия. Хочу в отпуск. Сил нет. Ты знаешь, я уже не мальчик, бегать, как белка в колесе. У меня своя практика, дел по горло, даром, что сотрудников толковых подобрал…       Злобин резко себя оборвал: — Прости, что-то я разнылся.       Мэр задумчиво разглядывал приятеля. — Да, наверное, тебе надо отдохнуть. Возьми пару недель отпуска, что ли? Никуда твой драгоценный Тихомиров за это время не денется. Но вообще-то, я думаю, он, конечно, находится в таком… трудном положении, но ему проще придумать, как встретиться с тобой. Он же изобретательный. И он знает все свои правила и возможности, как бы, изнутри.       Злобин качнул головой и отставил чашку. — Ты договор-то помнишь? — Да, помню. Беспросветная какая-то хрень. Но, кому сейчас легко. И знаешь, мне кажется, ты зря отказался встречаться с этим следователем. В нашей ситуации надо переворачивать все камни. — Предлагаешь, мне с ним связаться? Допустим. А дальше что?       Юрий Николаевич укоризненно посмотрел на друга, мол, «ты что, дитё малое?», встал, прошёлся по кабинету: — Ну, давай разобьем наши проблемы на составляющие. Приготовься — сейчас я буду говорить крамольные вещи. Итак, что мы имеем? Мы имеем серьёзный социальный кризис и, как следствие — кризис экономический. Они связаны, прежде всего, с катастрофическим падением рождаемости ардусов. Этот процесс, как нам известно, начался уже лет 100 назад, но только сейчас, мне кажется, мы в полной мере начинаем ощущать последствия. Самое страшное: мы понятия не имеем, как это остановить — это первое. И второе — даже если б знали как, быстро это не исправить. Потребуется несколько поколений.       Злобин раздраженно дёрнулся: — Я всё это знаю. Нам с тобой сейчас по 60 лет. Нас еще на свете не было, когда проводились первые эксперименты, но родители рассказывали… — Не перебивай, слушай дальше. Сейчас мы докатились до состояния, когда ардусов стало слишком мало и практически все они занимают те или иные руководящие должности. Сейчас достаточно просто быть ардусом, чтобы тебя назначили начальником. К чему это ведёт? Злобин усмехнулся невесело и щелкнул пальцами: — К тому, что к власти приходят одни придурки.       Половецкий хохотнул. — Грубо, но точно. И начинает работать отрицательный отбор — придурки начинают отбирать себе подобных. Сейчас уже не редкость, что руководит совершеннейший непрофессионал-ардус, а на нижних должностях встречаются гораздо более толковые эннервасы. В результате практически во всех областях принимаются некорректные и неэффективные решения, что ведёт уже к экономическим проблемам. Расслоение общества достигло своего максимума и это не конец — дальше будет хуже. И угадай, что делает в этой ситуации ардусная элита? Правильно, защищает себя, то есть избавляется от «особо умных» эннервасов. — Ну и, вывод-то какой? — Надо как-то… — мэр покрутил рукой в воздухе, — легализовать этих умных эннервасов.       Злобин уставился на друга. — В смысле — легализовать? — Ну, это так, в порядке бреда — надо, чтобы ардусы перестали считать этих эннервасов эннервасами и надо практически в ручном формате вводить таких эннервасов в руководство. Не спрашивай меня как — понятия не имею. Эта мысль вообще только что мне в голову пришла. Ну и это, конечно, полумера, которая никак не повлияет на рождаемость ардусов. Но это помогло бы хотя бы частично с кризисом власти.       Злобин некоторое время задумчиво разглядывал свою пустую чашку и наконец протянул: — Какая интересная мысль. Но, все-таки вопрос не праздный — как? — Да не знаю я! Это ты у нас практик. А я — теоретик. Вот тебе идею кинул — теперь ты и думай. Ты как, домой поедешь или переночуешь у меня? — Половецкий резко сменил тему и расплылся в улыбке, будто провернул гениальную махинацию.       Злобин расхохотался. Ему даже дышать стало легче. Появилось какое-то такое настроение, будто они уже всё придумали и всё сделали и осталось только нажать на кнопку, чтобы заработало. — Дома у меня скучно, никто не ждёт, так что останусь-ка я у тебя. Развлекать меня будешь. — Да я ж уже начал, разве нет? Велю подготовить твою комнату, — серьёзно кивнул Половецкий, но в глазах его плясали бесенята. — Утро вечера мудренее. Пойдёшь переоденешься, потом поужинаем. А после включим музыку, и я расскажу тебе, какую интересную книгу я тут прочитал. Злобин зажмурился от удовольствия: — Звучит, как отличный план.       Но что-то ему подсказывало, что сумасшедшая идея у этого хитреца не только что родилась.