Последний ангел Сеула

Красный неоновый свет плыл по стенам, густой и тягучий, как кровь. Он лизал лица незнакомцев, выхватывая из темноты ухмылки, блеск зубов, влажный свет глаз. Воздух был густым коктейлем из дорогих духов, пота и пьянящего дыма, витавшего над столиками. Амбре свободы. Феликс сделал шаг, потом другой, протискиваясь сквозь горячее, дышащее тело танцпола. Такт басов бился в висках, отзывался дрожью в кончиках пальцев. Нет, он не новичок в этом безумии. Минхо, его верный сообщник, пару раз устраивал им вылазки с фальшивыми паспортами, похищая у судьбы несколько часов запретного восторга. Но тогда омега был не один. Тогда за спиной стоял друг, его смех, его присутствие, отгоняющее страх. Сегодня он был один. Предательская дрожь, как холодная змейка, извилась у основания позвоночника. Он сглотнул и заставил себя идти дальше, в самую гущу, туда, где тела сливались в единый, пульсирующий организм. Завтра. Всего лишь одно слово, а чувствовалось, что опускается тяжелая гильотина. Завтра ему исполнится восемнадцать. И Ли Феликс, омега из могущественной семьи Ли, перестанет существовать как личность. Он станет собственностью. Вещью. Драгоценным призом, переданным в руки Со Чанбина. Мысль о женихе, его холодных глазах, вызывала тошноту. Чанбин никогда не смотрел на него как на человека — только как на актив, на красивое дополнение к своей и без того впечатляющей коллекции. Феликс откинул голову, подставив лицо разноцветным лучам прожекторов. Пусть. Сегодняшняя ночь принадлежала только ему. Одну эту ночь он будет пьян не от алкоголя, а от самого себя. От шума, от толпы, от иллюзии выбора.

***

Стеклянная стена кабинета Хёнджина гасила оглушительный грохот басов, превращая его в приглушённый пульс — ровный, как сердцебиение спящего хищника. Альфа откинулся в кресле, отложив планшет с последними цифрами отчёта по подпольным казино. Сеул спал беспокойным сном, но его дела шли как по маслу. Тишину взорвал щелчок открывающейся двери. Без стука, без предупреждения — только Джисон мог себе это позволить. — Работаешь? — голос лучшего друга, хриплый от недавней сигареты, прозвучал как констатация факта. Он подошёл к массивному дубовому бару, не дожидаясь ответа, и налил два бокала виски. Лёд зашуршал, звонко ударяясь о хрусталь. Хёнджин взял предложенный бокал, его пальцы плотно обхватили прохладную поверхность. — Закрываю гештальт. Что-то случилось? Джисон усмехнулся, коротко и беззвучно. Его взгляд, острый и насмешливый, скользнул по безупречному порядку на столе. — Случилось? Можно и так сказать. Наш клуб посетила маленькая птичка. Интересная. Хёнджин поднял бровь, делая медленный глоток. Алкоголь обжёг горло, разливаясь по телу тёплой волной. — Птички залетают к нам каждую ночь, Джисон. В чём особенность этой? — В её фамилии, — Джисон подошёл к стеклянной стене, за которой клубился разноцветный туман танцпола. Он провёл пальцем по холодному стеклу, будто указывая путь. — Ли. Ли Феликс. Слово повисло в воздухе, густое и тяжёлое, как свинец. «Ли». Имя врага. Фамилия крыс, что хозяйничали на юге, пряча свою гниль за фасадами ресторанов. Хёнджин медленно поднялся, и кресло отъехало с тихим шуршанием. Он подошёл к стеклу, встав рядом с Джисоном. Его взгляд, привыкший выхватывать детали из хаоса, метнулся по танцующей толпе, выискивая. И нашёл. Там, в самом эпицентре безумия, металась изящная фигура в чёрном. Юноша с почти белоснежными волосами, запрокинув голову, отдавался музыке. Каждый его жест был отточенным, грациозным и в то же время отчаянным. В этом танце была не просто радость освобождения. В нём была агония. — Ли Феликс, — Хёнджин произнёс имя тихо, почти задумчиво, его пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. — Нашкодивший щенок из логова главного врага. Какая наглость. — Или глупость, — парировал Джисон, прихлёбывая виски. Хёнджин усмехнулся, уголок его рта дрогнул в едва уловимой, холодной ухмылке. Он оперся лбом о прохладное стекло, не отрывая взгляда от танцующей фигуры внизу. Так вот он какой, младший сын Ли Минхёка. Тот самый мифический Феликс, о котором в их кругах ходили лишь смутные слухи — что-то о слабом здоровье, о затворничестве, о том, что отец тщательно оберегает своего сына от посторонних глаз. И ведь действительно, на всех официальных приемах, где по долгу «службы» сталкивались два клана, Ли Минхёк появлялся лишь со старшим сыном. Младшего не было видно. Все списывали это на болезненность, на каприз, на что угодно. Но глядя сейчас на это тело, извивающееся в такт музыке, на это лицо, искаженное не болью, а экстазом освобождения, Хёнджин понимал — все это было ложью, тщательно продуманной ширмой. Не слабость здоровья была причиной, а что-то иное. Возможно, отец понимал, какое оружие скрывает в стенах своего дома, и боялся его выпускать. Омега такой красоты и такого происхождения был бы лакомым куском для любого. И смертельной уязвимостью для семьи Ли. Ирония ситуации заставляла его тихо смеяться про себя. Ли Минхёк так старался спрятать свое сокровище, а оно само прибежало прямо в пасть к волку. На территорию Хванов. В его клуб. «Слабое здоровье», — мысленно повторил Хёнджин, наблюдая, как Феликс проводит рукой по взъерошенным волосам, запрокидывая голову, обнажая гордую линию шеи. В его движениях была не болезненная хрупкость, а выверенная сила дикой кошки. Отточенная, опасная грация. Хёнджин медленно отступил от стекла, его взгляд всё ещё был прикован к белоголовой фигурке внизу. — И как наша бдительная охрана умудрилась пропустить его? — его голос был низким и ровным, но в нём слышалась стальная нить. — Лицо из главной вражеской семьи. И он просто прошёл через дверь? Джисон пожал плечом, беззвучно усмехаясь. Он достал телефон, пролистал несколько кадров с камеры наблюдения и показал Хёнджину. На экране был запечатлен Феликс на входе — в тёмной кепке, надвинутой на глаза, и в чёрной косухе, скрывавшей линию плеч. Он выглядел как любой другой богатый наследник, пришедший потратить пачку денег. — Фальшивые документы. Очень качественные, кстати. Имя «Пак Дохён». Возраст — двадцать один. — Джисон щёлкнул языком, оценивая. — Почти безупречная работа. Почти. — Почти? — Хёнджин повернулся к нему, одна бровь изогнута в вопросе. — Его узнал наш новый бармен. Тот, что раньше работал в одном из ресторанов семьи Ли. Увидел его пару лет назад, когда тот выходил с запасного выхода из их виллы. Запомнил. И сразу сообщил мне. Хёнджин медленно кивнул, его взгляд снова устремился вниз, на танцпол. Уголки его губ поползли вверх в медленной, осмысленной улыбке. Ловушка захлопнулась, а щенок даже не подозревал, что его уже вычислили. — Фальшивые документы, — протянул он, и в его голосе зазвучала тёплая, почти ласковая насмешка. — Омега и правда с сюрпризом. Не такой уж он и хрупкий цветочек, каким его выставляют. Он отставил бокал с недопитым виски на барную стойку. Лёд уже почти растаял, превратив золотистую жидкость в мутную воду. — Что ж, — Хёнджин расправил плечи, и вся его фигура вдруг наполнилась скрытой мощью, готовностью к действию. — Раз наш дорогой гость так старался, чтобы попасть сюда, будет невежливо с моей стороны не спуститься и не поприветствовать его лично. Его тёмные глаза блеснули в полумраке кабинета, отражая неоновые вспышки с танцпола. В них читалось не просто любопытство, а хищный азарт. — Устроим ему тёплый приём.

***

По правде говоря, Феликс и сам не до конца был уверен в своей затее. Каждый шаг по этому липкому от чужих напитков полу отдавался в висках тревожным эхом. Вся жизнь — клетка. Позолоченная, роскошная, но клетка. Стены особняка, взгляды слуг, наставления отца, холодные прикосновения Чанбина во время их редких, регламентированных встреч. Всё было расписано, предопределено. Его будущее было похоже на изысканный, но смертельно ядовитый десерт — красиво, сладко и неотвратимо. Лишь Минхо, его бунтующий против системы друг, был той отдушиной, тем глотком настоящего воздуха. Но даже эти вылазки с фальшивыми документами были лишь игрой в свободу. Кратковременным побегом, после которого всё равно приходилось возвращаться в свою золотую тюрьму. Но сегодня всё было иначе. Давление, копившееся годами, достигло пика. Завтра он станет вещью. Идеальной, послушной, бесчувственной вещью для Со Чанбина. Мысль о том, как те холодные пальцы впервые коснутся его кожи не как жениха, а как хозяина, вызывала приступ паники. Ему надоело быть идеальным. Надоели эти уроки этикета, томные взгляды, которыми, как твердили, он должен соблазнять альфу, и это вечное, удушающее ожидание своей «судьбы». Именно поэтому он здесь. Он не хотел романтики, не ждал судьбоносной встречи. Его цель была примитивна, груба и оттого невероятно соблазнительна. Он хотел стать грязным. Неидеальным. Испорченным. Он хотел, чтобы его прижали к стене в грязном туалете клуба, чтобы в его кожу впились чужие пальцы, чтобы чужой альфа, пахнущий потом, сигаретами и дешёвым одеколоном, трахнул его без нежностей, без обещаний, без этой театральной игры в ухаживания. Просто, чтобы сделать это. Чтобы стереть с себя лоск идеального омеги из семьи Ли прежде, чем это право получит Чанбин. Это был его протест. Его единственный акт саморазрушения, на который он был способен. И вот он здесь. Прямо сейчас Феликс прижимался бедрами к незнакомому альфе, которого сам же и выбрал минуту назад — высокому, грубоватому, с вызывающей ухмылкой. Это был его протест, воплощенный в плоть и кровь. Но реальность оказалась куда отвратительнее фантазии. Резкий, едкий запах пороха и пота, исходивший от альфы, резал обоняние, вызывая тошноту. Вместо обещанного адреналином забытья Феликс чувствовал лишь леденящий ужас и острое, физическое отвращение. Каждое прикосновение чужих рук, скользивших по его бокам, жгло кожу. Каждый толчок бедер в такт музыке был не желанным, а насильственным. «Хватит, — прошептал его внутренний голос. — Надо уходить». Он попытался отстраниться, сделать шаг назад, но железная хватка на его запястье лишь сжалась больнее. Боль, острая и унизительная, пронзила руку. — Отпусти, — его собственный голос прозвучал тихо и потерянно, заглушаемый грохотом басов. Незнакомец лишь усмехнулся, притягивая его ближе. Его дыхание, пахнущее алкоголем, обожгло щеку Феликса. — Что случилось, красавчик? Ты же сам начал... Паника, острая и слепая, подступила к горлу. Феликс снова попытался вырваться, но тело альфы было непробиваемой стеной. Мир сузился до этого запаха, этой хватки, этого танцпола, превратившегося в ловушку. И вдруг, сквозь гул музыки и крови в ушах, пробился другой голос. Тихий, низкий и настолько насыщенный холодной угрозой, что мурашки пробежали по коже. — Руки убери. Сейчас же. Хватка на запястье Феликса мгновенно ослабла, будто от удара током. Незнакомец замер, а его наглое выражение лица сменилось на мгновенную опаску. Феликс, машинально рванувшись прочь, спиной врезался в того, кто стоял за ним. В своего спасителя. Твердую, неподвижную стену из мышц и дорогой ткани. Задрав голову, он встретился взглядом с парой тёмных глаз, в которых не было ни капли сочувствия — лишь ледяное, пристальное любопытство. И в нос ему ударил запах — не пороха или пота, а морозной ночи, кожи и чего-то неуловимого, от чего сердце пропустило удар. Тот альфа, что держал его, растворился в толпе, словно и не было его никогда — испарился, почуяв настоящую угрозу. Но Феликс уже не думал о нём. Вся его реальность сузилась до незнакомца перед ним. Омега отшатнулся, пытаясь выкроить дистанцию, но её почти не было. Альфа был выше его на целую голову, и Феликсу пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Лицо незнакомца тонуло в полумраке, подсвеченное лишь отблесками неона, скользящими по скулам и твёрдой линии подбородка. В его глазах не было ни жалости, ни простого любопытства — лишь тяжёлый, изучающий взгляд, от которого по коже бежали мурашки. Гордость, воспитанная годами в золотой клетке, вспыхнула в нём ярким, но хрупким пламенем. Он выпрямил спину, стараясь казаться выше. — Я бы и сам справился, — выдохнул Феликс, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он ненавидел, как звучал — юношески, надломленно. Незнакомец усмехнулся. Тихо, всего лишь одним уголком рта. Звук был низким, бархатным и оттого ещё более унизительным. — Я ни секунды в этом не сомневался, — произнёс он, и его голос обрёл странную, обволакивающую теплоту, будто он говорил с капризным ребёнком. Его взгляд скользнул по взъерошенным светлым волосам Феликса, по его раскрасневшимся щекам, по тонкой шее, на которой пульсировала жилка. — Но всё же. Таким милым омегам не место в таком… грубом месте. Слово «милым» повисло между ними, обжигающее и невыносимое. Именно таким его всегда видел Чанбин — милой, хрупкой вещицей. Именно от этого он и сбежал. — Я не милый! — выпалил Феликс, и в его голосе прозвучала неподдельная обида. Он ненавидел, как это прозвучало — точно каприз. Он пытался быть диким, испорченным, а этот альфа снова загонял его в образ невинного ангелочка. Тень улыбки на губах незнакомца стала лишь шире, будто он читал каждую его мысль. Альфа сделал шаг вперёд, сокращая и без того ничтожную дистанцию между ними. Он наклонился так низко, что его губы оказались в сантиметре от уха Феликса, а горячее дыхание опалило нежную кожу шеи, вызывая предательскую дрожь. Мурашки побежали по спине омеги, смешивая отвращение с чем-то тёмным и запретным. — Тогда объясни мне, — его голос прозвучал как бархатный шепот, полный ядовитой нежности. — Если ты такой независимый... почему же ты не позволил тому уродцу трахнуть себя, как того хотел? Феликс вспыхнул, будто его ошпарили. Стыд и ярость закипели в нём, смывая всю показную браваду. — Я не даю всем подряд трахать меня только потому, что они этого захотят! — выпалил он, сжимая кулаки. Его голос дрожал, выдавая всю глубину унижения. Незнакомец медленно выпрямился, и Феликс снова увидел его лицо — улыбку, которая не была доброй. В ней читалось холодное любопытство хищника, растравливающего добычу. Он придвинулся ещё ближе, их тела почти соприкоснулись. Омега почувствовал тепло, исходящее от мощного торса альфы, и снова тот сбивающий с толку запах — морозной ночи, кожи и чего-то неуловимого, что заставляло сердце биться в бешеном ритме. — А кому ты даёшь, ангел? — прошептал альфа, и его взгляд упал на губы Феликса, а затем медленно, вызывающе скользнул вниз, по всей его фигуре. — Кто удостоится такой чести?

***

Кожа Хёнджина пахла морозной ночью и дорогим виски, когда Феликс впился пальцами в его плечи. Губы альфы были жёсткими, почти грубыми, они не просили, а брали, и в этом не было ничего от театральных ухаживаний его жениха. И Феликс… Феликс тонул в этом. Он застонал прямо в поцелуй, низким, надорванным звуком, когда Хёнджин, подхватив его под ягодицы, с лёгкой силой прижал к холодной стене в вип-спальне. Мысли спутались, превратились в белый шум, в котором пульсировал только такт музыки, доносившийся снизу, и частый, неровный стук собственного сердца. Альфе сложно сказать, что его так зацепило в этом омеге — отчаянная смелость, с которой тот бросал вызов всему миру, или яростное нежелание подчиниться даже незнакомому альфе. А может, всё сразу, замешанное на этом лёгком, ещё не до конца сформировавшемся аромате меда и полевых цветов, что вился за ним как шлейф. Феликс не спрашивал его имени, ему сейчас было не до этого. Его мир сузился до точки — до жара, исходящего от тела альфы, до влаги между их слившимися губами, до острого желания, выжигающего изнутри всё, кроме настоящего момента. И Хёнджин не собирался ломать эту хрупкую, порочную грань между ними. Имена, статусы, война кланов — всё это осталось за дверью, в другом измерении. Здесь же был только он — альфа на грани потери контроля, и этот белоснежный, ядовитый цветок, добровольно бросившийся в его объятия. Альфа не может сказать, как они оказались здесь. Ещё несколько минут назад они стояли посреди раскалённого танцполла, обмениваясь колкостями, где каждое слово было ударом шпаги. Но под слоем словесной перепалки, под масками вражды и насмешки, тлело другое. Взаимное, признанное молча, желание трахаться. Оно витало в воздухе, тягучее и плотное, как тот самый неоновый свет. И оно сделало своё дело. Хёнджин оторвался от его губ, чтобы перевести дух. Его тёмные, почти чёрные глаза в полумраке комнаты, пылали. Он смотрел на Феликса, на его запрокинутое лицо, полуоткрытые влажные губы, на грудь, вздымающуюся в попытке поймать воздух. — Говорил же… не милый, — выдохнул Феликс, и его голос звучал хрипло, с вызовом. Хёнджин издал нечто среднее между смешком и рычанием. Его пальцы впились в обнажённые бока омеги под закатанной футболкой. — А я и не ищу милых, ангел, — его губы снова нашли чужую шею, обжигая кожу в том месте, где пульсировала жизнь. Он чувствовал, как тело в его руках вздрагивает, слышал прерывистый стон. — Я ищу настоящих. Феликс застонал прямо в поцелуй, когда Хёнджин крепче сжал упругие мышцы ягодиц. — Ай! — вырвался у Феликса короткий, обжигающий стон, и он инстинктивно обвил ногами чужую талию, вжимаясь в альфу всем телом, пытаясь слиться воедино, найти точку опоры в этом головокружительном падении. Его порыв заставил Хёнджина глухо, с наслаждением усмехнуться прямо в его губы. Эта усмешка — вибрация, которая отзывается огнём в самой глубине Феликса. Он чувствовал, как альфа оторвался от стены, и несколько шагов мир плыл, кружился в вихре огней и запахов, пока спина Феликса мягко не погрузилась в шелк простыни. Он лежал, сбивчиво дыша, а глаза блестели в полумраке. Хёнджин стоял над ним на коленях, его тёмный взгляд пожирал омегу, скользя по обнажённому телу. Он зацепился пальцами за подол чёрной футболки Феликса и одним резким, точным движением стащил её через голову, отбрасывая в сторону. Воздух коснулся обнажённой кожи мурашками, но ему некогда дрожать, потому что чужие губы, жаркие и влажные, уже обожгли его грудь. Они обхватили один сосок, и язык провел резкий, влажный круг, заставив Феликса снова застонать, запрокидывая голову в шелках. Его пальцы впились в волосы альфы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать ещё ближе. Хёнджин не спешил. Его губы, грубые и требовательные, скользнули с одного затвердевшего соска на другой, заставляя Феликса выгибаться в немом крике. Каждое прикосновение его языка было точечным разрядом тока, который растекался по всему телу, выжигая остатки мыслей, оставляя лишь всепоглощающую чувствительность. Омега стонал, низко и сдавленно, его пальцы бессильно впились в шелк простыней, когда альфа зажал нежный бугорок между зубами, не больно, но с такой угрожающей нежностью, что по коже побежали мурашки. Всё это время шустрые, уверенные пальцы Хёнджина работали над ремнём на джинсах Феликса. Металлическая пряжка с тихим щелчком расстегнулась, молния распахнулась с влажным шепотом, обнажая тонкую полоску кожи и тёмную линию трусов, туго натянутых на явную, не скрываемую более выпуклость. Альфа оторвался от его груди, чтобы полюбоваться результатом. Вид этого растекающегося под ним омеги, этого воплощения поруганной невинности, опьянял сильнее любого виски. Волосы растрепались по тёмному шелку, щёки пылали румянцем, губы были припухшими от поцелуев и приоткрыты в немом стоне. Глаза, широко распахнутые, смотрели на него с мольбой, в которой смешались отчаянный стыд и неподдельная, жадная потребность. — Ну? — тихо прошептал Хёнджин, его палец медленно, почти лениво провёл по вздымающемуся и опадающему животу Феликса, чувствуя, как тот вздрагивает всем телом. — Что ты хочешь, ангел? Скажи мне. Феликс попытался что-то вымолвить, но из горла вырвался лишь сдавленный, надтреснутый звук. Он был так возбуждён, что это граничило с болью, и каждое нервное окончание кричало о необходимости прикосновения. — Прошу… — наконец выдохнул он, закрывая глаза, не в силах выдержать тяжёлый, изучающий взгляд альфы. — Больше… — «Больше» — это что? — Хёнджин наклонился вновь, его губы коснулись влажной кожи у самого уха, а рука легла на выпуклость под джинсами, сжимая её через ткань. Феликс застонал, бёдрами толкаясь навстречу этому давлению. — Будь точнее. Я не читаю мысли. — Трахни меня… — это было похоже на молитву и на проклятие одновременно. — Пожалуйста… Слово «пожалуйста», сорвавшееся с его губ, казалось, удовлетворило альфу. Грубая, тёплая ладонь скользнула под резинку трусов, и наконец-то обнажённая кожа встретилась с огнём прикосновения. Феликс дернулся, когда пальцы Хёнджина обхватили его член, сначала легко, почти невесомо. Альфа смотрел, как под его рукой это изящное тело теряет последние остатки контроля, как оно извивается в такт его ритму, вначале медленному, неспешному, выматывающе-нежному. Ему нравилась эта власть. Нравилось, как рушится ледяная маска отчаяния и гордости, остаётся лишь правда желания. Каждый стон, вырывающийся из груди Феликса, каждый его судорожный вздох и непроизвольный толчок бёдер в ладонь были музыкой, слаще любой симфонии. — Вот видишь, — его голос прозвучал хриплым шёпотом, пока его рука ускоряла движение, становясь твёрже и увереннее. — Никакой ты не милый. Ты грешный. И прекрасен в этом. Феликс растерянно вздохнул, когда Хёнджин резко отстранился, оставив его тело горячим и невыносимо пустым. Но прежде чем успело нахлынуть разочарование, альфа двинулся дальше. Твёрдые пальцы вцепились в пояс его джинсов и стянули их вниз вместе с трусами одним резким движением. Прохладный воздух комнаты обжёг оголённую кожу, и Феликс вздрогнул. — Перевернись, — голос Хёнджина прозвучал негромко, но с той непререкаемой интонацией, что не оставляла места вопросам. Лёгкий, почти шутливый шлепок по обнажённой ягодице заставил Феликса непроизвольно ахнуть. Стыд ударил в лицо жаркой волной, но тело, уже преданное желанию, повиновалось раньше разума. Он послушно перевернулся на живот, уткнувшись раскрасневшимся лицом в прохладный шёлк простыни. Его спина, гибкая и тонкая, выгнулась в немом вопросе, а пальцы снова вцепились в ткань, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом головокружительном падении. Пока он лежал, слыша лишь собственное прерывистое дыхание, за его спиной раздался лёгкий шелест ткани. Феликс рискнул украдкой повернуть голову и увидел, как Хёнджин, стоя у кровати, стягивает с себя рубашку. В тусклом свете комнаты тело Хёнджина обрело четкие очертания. Но не рельеф мышц приковывал взгляд Феликса, а его руки — от запястий до самых плеч они были покрыты паутиной татуировок. Причудливые узоры, символы и буквы, сливавшиеся в единый тёмный рукав, казались продолжением его силы, видимой меткой той дикой, незнакомой жизни, которую он вёл. Хёнджин уловил этот пристальный, завороженный взгляд. Уголок его губ дрогнул в усмешке. — Нетерпеливый, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та ядовитая нежность, что сводила Феликса с ума. — Тебе не терпится рассмотреть всё сразу? Альфа снова навис над ним, но теперь его прикосновения были иными. Губы, влажные и горячие, коснулись нежной кожи у самого основания шеи Феликса. Это был не просто поцелуй. Это был влажный, жгучий след, который медленно, неумолимо сползал вниз по позвоночнику. Хёнджин не целовал — он метил, оставляя на фарфоровой коже багровые пятна засосов, которые будут напоминать об этом падении ещё не один день. Феликс вздрогнул, когда губы обожгли особенно чувствительное место между лопатками, и глухо застонал, снова вжимаясь лицом в простыню. Вслед за губами на его тело опустились ладони альфы — те самые, испещрённые татуировками. Грубые, тёплые, они собственнически легли на его голые бёдра, сжимая упругую плоть пальцами. Хёнджин раздвинул их чуть шире, закрепляя своё владение, и продолжил свой медленный путь вниз, оставляя на спине омеги карту своего торжества. Каждое прикосновение было одновременно стыдом и пыткой, смешанной с таким наслаждением, что Феликс готов был расплавиться под ним, исчезнуть, превратиться лишь в это жгучее, постыдное желание. Феликс издал сдавленный, почти болезненный стон, когда подушечка пальца Хёнджина коснулась его самого уязвимого места. Влажной, горячей, предательски готовой дырочки. Альфа не пытался войти сразу, он лишь медленно, с мучительной точностью обводил пальцем колечко мышц, чувствуя, как оно пульсирует под его прикосновением. — Какой же ты… отзывчивый, — прошептал Хёнджин, и в его голосе прозвучало низкое, довольное рычание. Его палец скользнул, собирая обильную, липкую влагу. — И смазки… так много. Вся для меня? Стыд обжег Феликса изнутри, но его тело, преданное и жадное, выгнулось дугой, бессознательно подставляясь, и моля о большем. Он уткнулся лицом в матрас, пытаясь заглушить собственные звуки, но это было бесполезно. Хёнджин, наслаждаясь каждой секундой, надавил. Всего лишь кончиком пальца, всего на миллиметр, преодолевая упругое сопротивление. Этого было достаточно. Из груди Феликса вырвался гулкий, надломленный вздох, когда его мышцы инстинктивно, судорожно сжались вокруг пальца. — Вот так, — тихо проворковал Хёнджин, завороженно наблюдая, как омега обволакивает его палец, пытаясь его принять. Он не двигался, давая Феликсу прочувствовать каждую крупицу этого проникновения, эту тонкую грань между болью и обещанием невыразимого наслаждения. — Принимаешь так жадно… Словно всё ждал этого. Хёнджин не спешил. Его палец толкался внутрь с мучительной, почти невыносимой медлительностью, преодолевая сопротивление упругих мышц. Каждый миллиметр этого проникновения был испытанием. Вторая его ладонь, тяжёлая и тёплая, сжимала и мяла мягкие ягодицы, раздвигая их ещё шире, обнажая Феликса полностью, лишая его последних остатков стыда. — Альфа... — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно, когда он вцепился пальцами в тёмный шёлк простыней. Тело горело, умоляя о более жёстком прикосновении, о наполнении, которое положит конец этой сладкой пытке. — Пожалуйста... больше... Мольба, казалось, достигла цели. Хёнджин извлёк палец, и почти сразу Феликс почувствовал новое давление. Теперь уже два пальца, смазанные его же собственной смазкой, упёрлись в напряжённый вход. Боль была острее, непривычнее, заставляя его на мгновение задержать дыхание. Но прежде чем успел родиться протест, боль сменилась глубоким, пульсирующим чувством наполненности. — Вот так, — прошептал Хёнджин, его голос был густым от сосредоточенности. Он начал двигать пальцами, сначала осторожно, затем всё увереннее, растягивая, готовя. Но это была подготовка, полная дьявольского расчёта. Ритм нарастал, пальцы скользили внутрь и наружу, вызывая с каждым движением новые волны жара и дрожи. Но чего-то не хватало. Каким бы глубоким ни было проникновение, альфа намеренно избегал того самого чувствительного места, того тайного узла, одно прикосновение к которому могло перевернуть всё сознание. Хёнджин искусно обходил его, оставляя Феликса на краю, в состоянии мучительного, невыносимого предвкушения. Феликс застонал от отчаяния, его бёдра непроизвольно дёргались, бессознательно пытаясь изменить угол, поймать нужное трение. — Пожалуйста... — снова вырвалось у него, на этот раз с ноткой настоящего страдания. Стон, вырвавшийся из груди Феликса, был уже не мольбой, а чем-то надорванным, когда Хёнджин, не церемонясь, ввёл третий палец. Боль от растяжения тут же смешалась с шоком от нового, непривычного ощущения полноты. Пальцы альфы, двигавшиеся внутри с откровенным, почти грубым ритмом, наконец-то наткнулись на чувствительный комок нервов. Всё тело Феликса вздрогнуло, выгнувшись в неестественной, напряжённой дуге. Глухой стон перешёл в высокий, сдавленный крик, который он сам не узнал. Это был не просто стон удовольствия — это был звук полного саморазрушения, взрыва каждой клетки, каждого нерва. Его пальцы судорожно сжали простыни, а голова запрокинулась назад, обнажая горло в немом экстазе. Этот жест — подставленная, уязвимая шея, стал последней каплей для Хёнджина. Низкое рычание вырвалось из его груди, и он наклонился, а его губы, горячие и влажные, впились в нежную кожу у самого основания шеи Феликса. Это не был нежный поцелуй. Это была метка. Жгучая, почти болезненная, оставляющая на коже тёмный, багровый след. Ещё один засос в коллекцию, ещё одно доказательство его власти, его собственности. Феликс ничего не мог поделать. Он мог только чувствовать: грубые пальцы внутри, выбивающие из него душу с каждым точным ударом, и жгучие губы на шее, закрепляющие его падение. Это было унизительно, больно и так сладостно, что он готов был умереть прямо сейчас, лишь бы не прекращалось это безумие. Но как бы ни опьянял Хёнджина вид этого разбитого, стонущего создания, его план был твёрд. Он наклонился к покрасневшему уху Феликса, его голос прозвучал низко и властно, перекрывая стоны: — Сегодня ты кончишь только на мне. Понял? Прежде чем омега успел что-то понять, альфа уже вытащил пальцы, оставив его пустым и недоумевающим. Жалобный звук застрял у Феликса в горле, но ему не дали опомниться. Резкий звук молнии прозвучал как приговор. Сильные руки грубо приподняли его за бёдра, заставив встать в унизительную позу на четвереньках. Стыд залил лицо Феликса жаркой волной — он понимал, какая развратная картина открывается теперь взгляду альфы. Он сдавленно ахнул, уткнувшись лицом в простыни, пытаясь спрятаться от собственного позора. И тогда он почувствовал это — тяжёлый, влажный член упёрся в его растянутый вход. Сердце бешено заколотилось, смесь страха и предвкушения сжала горло. Не было больше прелюдий. Железные руки крепче впились в его бёдра, и Хёнджин одним мощным, безжалостным толчком вошёл в него до самого упора. Хёнджин не дал ему и секунды, чтобы привыкнуть к этой новой, всепоглощающей полноте. Едва войдя до конца, он начал двигаться — сначала медленно, почти вымеряя глубину, но почти сразу же наращивая темп. Мощные, уверенные толчки раскачивали всё тело Феликса, выбивая из него прерывистые, хриплые стоны. Но стоило Феликсу глубже уткнуться в подушку, пытаясь спрятать лицо от стыда, как Хёнджин резко остановился. — Не прячься от меня, ангел, — его голос прозвучал тихо, но с непреклонной сталью. — Я хочу слышать каждый твой звук. Прежде чем Феликс успел осознать смысл этих слов, пальцы альфы вцепились в его волосы. Это не было больно — лишь достаточно сильно, чтобы заставить его оторвать лицо от подушки и откинуть голову назад. Шея выгнулась в напряжённой, уязвимой дуге, подставляя нежную кожу. — Вот так, — удовлетворённо прошептал Хёнджин, и его губы тут же обжигающе легли на обнажённое место, оставляя новый, влажный след собственности. И снова он начал двигаться, но теперь его ритм был ещё более безжалостным, ещё более властным. Каждый толчок вгонял Феликса вглубь матраса, а его собственные, уже не скрываемые стоны и вздохи разрывали тишину комнаты, смешиваясь с тяжёлым дыханием альфы. Он был полностью обнажён — не только телом, но и каждым издаваемым звуком, каждым предательским вздохом, который теперь принадлежал Хёнджину. Особенно грубый, выверенный толчок, пришедшийся прямо по простате, вырвал у Феликса не стон, а сдавленный, надорванный хрип. Слёзы выступили на глазах, и слова, которые он сам не надеялся произнести, сорвались с губ: — Быстрее... Пожалуйста, быстрее... Хёнджин издал низкое, довольное рычание. Он послушно ускорился, его бёдра задвигались в новом, неистовом ритме, почти срывающемся с такта. Он наклонился к самому уху Феликса, его губы коснулись раковины, а голос прозвучал хриплым, обжигающим шёпотом, который было слышно даже сквозь грохот крови в висках: — Кончай, ангел. Это было не предложение, а приказ. И тело Феликса подчинилось ему мгновенно и безоговорочно. Сладкий, густой аромат мёда и полевых цветов, его истинный запах, вспыхнул в воздухе с ослепительной, почти осязаемой силой. Всё его тело напряглось в одной судорожной дуге, а затем обмякло, сжимаясь вокруг члена альфы в серии мелких, беспомощных спазмов. Тёплая влага разлилась по его животу и простыне, а из груди вырвался долгий, дрожащий стон. Вид и ощущение сжимающегося в оргазме омеги, его пьянящий запах стали последней каплей для Хёнджина. С низким, хриплым рыком он вогнал свой член в Феликса до предела, заполняя его тёплой пульсацией собственного семени. Он на мгновение замер, впившись пальцами в его бёдра, полностью отдаваясь волне наслаждения, выбитой из него этим грешным, прекрасным существом. Феликс глухо, бессильно простонал в подушку, когда Хёнджин наконец отпустил его, медленно выходя. Тело омеги дрожало мелкой, прерывистой дрожью, а в воздухе всё ещё витал густой, сладкий аромат их секса. Альфа тяжело опустился рядом на простынь, всё ещё влажную от пота. Его грудь вздымалась, но голос, когда он заговорил, звучал низко и насмешливо: — Не думал, что ангелы бывают такими... грешными, — он повернул голову, и его тёмный взгляд скользнул по истерзанному профилю Феликса. — Особенно в свой самый первый раз. Слова прозвучали как удар хлыста. Феликс вздрогнул, инстинктивно пытаясь отстраниться. Стыд, жгучий и всепоглощающий, заставил его сжать зубы. — Это... это не был мой первый... — попытался он солгать, но голос предательски дрогнул, выдавая всё с головой. Хёнджин коротко, беззвучно усмехнулся. Он не стал спорить, не стал требовать доказательств. Он просто протянул руку и провёл большим пальцем по влажной коже на шее Феликса, прямо над свежим засосом. — Не ври, — его прикосновение было одновременно грубым и поразительно нежным. — Твоё тело... твои реакции... они кричали об этом с самой первой минуты. И в этих словах не было осуждения. Была лишь тёплая, почти хищная удовлетворённость. Но вдруг насмешливый тон Хёнджина сменился на низкий и серьёзный. Его пальцы всё ещё касались шеи Феликса, но прикосновение стало другим — не собственническим, а предостерегающим. — А теперь слушай внимательно, ангел, — его голос потерял всю игривость, в нём зазвучала сталь. — Запомни раз и навсегда. Не приходи больше в такие клубы. Не ищи одноразового секса с первым встречным альфой. Тебе такое не подходит. Феликс горько усмехнулся в подушку. Горечь жгла горло острее, чем любое прикосновение. Он повернул голову, и его глаза, ещё влажные от слёз и пота, встретились с тёмным взглядом Хёнджина. — Не беспокойся, — его голос прозвучал хрипло и надломленно. — Это была... единоразовая акция. Прощальный бунт перед тем, как меня передадут новому владельцу, как дорогую безделушку. В его словах не было вызова, лишь пустота и горькое принятие. Той самой участи, от которой он пытался сбежать в этом клубе, в этом греховном соитии. Он не смотрел больше на Хёнджина, его взгляд утонул где-то в узорах на потолке, словно он уже видел надвигающиеся стены своей золотой клетки.

***

Тишина в комнате была густой и звенящей, словно воздух перед грозой. Феликс стоял напротив высокого зеркала в позолоченной раме, вглядываясь в свое отражение. Белоснежный костюм, скроенный лучшими портными Сеула, идеально сидел на нем. Он был прекрасен. Идеален. Безупречная кукла для предстоящего представления. Сегодня ему исполнилось восемнадцать. День, который должен был быть наполнен смехом, поздравлениями, праздником. Но вместо шампанского и улыбок — эта гнетущая тишина и тяжелое ожидание. Скоро за ним придут. Проведут к Чанбину, где он поставит подпись на документах, которые навсегда превратят его из Ли Феликса в собственность Со Чанбина. В красивый придаток. В вещь. Его пальцы, холодные и чуть дрожащие, сами потянулись к шее. К тому месту, где кожа была особенно нежной. Там, под тщательно наложенным тональным кремом, скрывался след. Нежный, почти неуловимый фиолетовый отпечаток. Эхо. Пальцы прикоснулись к тому месту, и комната вдруг пропала. Исчезли белые стены, дорогая парча, давящая тишина. Вместо них в сознании вспыхнуло воспоминание, жгучее и яркое: темная комната, залитая алым неоном. Грубые, но уверенные руки, впивающиеся в его бока. Горячее дыхание на коже. Губы незнакомого альфы, оставившие этот след. Поцелуй, который был не лаской, а знаком, клеймом, молчаливым протестом против всего, что ждало его сейчас. Тот альфа… он не знал его имени. Не хотел знать. Но в его прикосновениях была свобода. Грязная, грешная, порочная, но — свобода. В его запахе — морозной ночи, кожи и чего-то древнего — было больше жизни, чем во всей этой позолоченной клетке. Феликс провел пальцами по шее снова, сильнее, словно пытаясь стереть след, но в действительности — чтобы ощутить его острее. Это была его тайна. Его маленькая, личная победа. Единственная часть этой ночи, что принадлежала только ему, а не семье Ли, не Чанбину, не этому проклятому договору. В зеркале на него смотрел идеальный омега в свадебном белом. Но под безупречной маской скрывался кто-то другой. Тот, кого прижимали к стене в неоновом свете. Тот, кто стонал в поцелуй, забыв о приличиях и долге. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Горькой, безрадостной, но — настоящей. Чанбин получит его тело. Его подпись. Его будущее. Но этот след, это эхо чужого, дикого прикосновения, пьянящее воспоминание о том, как его желали не как актив, не как наследника могущественного клана, а просто как тело, как желающего альфу омегу — этого у него не отнять. Он опустил руку, выпрямил плечи. Маска бесстрастия вернулась на лицо. Дверь в комнату вот-вот должна была открыться. Но под идеальной тканью костюма, на его коже, пылала тайна. Его личное, тихое и яростное неповиновение. Но тишина взорвалась. Сначала — приглушенный грохот где-то внизу, словно уронили что-то тяжелое. Феликс замер, а пальцы застыли на идеальном узле галстука. Потом — крик, обрывающийся на полуслове. Еще один. Голоса, быстрые, резкие команды, которые он не мог разобрать, но от которых кровь стыла в жилах. Он отшатнулся от зеркала, сердце заколотилось в груди, дико и беспорядочно. Что происходит? Нападение? Рейд конкурентов? Его мозг, заточенный под законы их мира, тут же начал перебирать варианты, но ни один не подходил. Никто не посмеет. Никто не сунется в логово семьи Ли в день помолвки. Шум нарастал, приближаясь по коридору. Глухой стон, звук падающего тела. Феликс инстинктивно отступил к стене, а глаза приковал к тяжелой дубовой двери. Он чувствовал себя загнанным зверем в роскошной клетке. И тогда дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме стояли несколько альф. Чужие. В темной, практичной одежде, без эмблем и знаков отличия. На их лицах застыли холодные, сосредоточенные маски. В воздухе тут же запахло порохом, холодной сталью и агрессией. Но Феликс не видел их. Его взгляд, будто притянутый магнитом, упал на фигуру в центре. Того, кто вошел последним, неспешной, уверенной походкой хозяина. Черные волосы, темные глаза, в которых плясали отсветы былого неона. Тот самый альфа. Тот, чей след до сих пор пылал у него на шее под слоем грима. Он стоял, расставив ноги, его взгляд скользнул по безупречному белому костюму Феликса, по его бледному, замершему лицу. И он улыбнулся. Не та холодная, насмешливая ухмылка, что была в клубе, а нечто иное — широко, почти по-волчьи, обнажая ровные зубы. В этой улыбке было торжество. — Собираешься? — его голос прозвучал на удивление спокойно, бархатно, заглушая звенящую тишину. — Отлично. Экономим время. Поехали. Феликс не двигался. Он не мог пошевелиться. Его разум отказывался воспринимать происходящее. — Какого… чёрта? — выдохнул он, и голос его сорвался на шепот. — Что ты здесь делаешь? Альфа сделал шаг вперед, его люди расступились, будто вода перед скалой. Он не сводил с Феликса глаз, его улыбка стала еще шире. — Забираю тебя с собой, — он остановился в двух шагах, и Феликс снова почувствовал тот самый запах — морозной ночи, кожи и силы. Запах, который преследовал его всю ночь. — Забираешь? — Феликс заставил себя выпрямиться, в его голосе зазвенела сталь, рожденная годами гордости. — У меня помолвка. Мой жених… — Твой «жених», — мужчина перебил его, и в его голосе впервые прозвучала легкая, презрительная нотка. — Сейчас очень занят. У него свои проблемы. А у тебя теперь — я. Он протянул руку, не для рукопожатия, а требовательным жестом, ожидая, что Феликс примет его решение. Но омега лишь сжал кулаки, чувствуя, как дрожь бессильной ярости поднимается изнутри. — Я не понимаю. Кто ты такой, чтобы врываться сюда и что-то заявлять? Брюнет наклонил голову, его взгляд стал пристальным, изучающим. Будто он впервые видел его при свете дня, без неонового марева. И эта тишина, эта властная уверенность, были страшнее любой угрозы. — Ах, да, — он кивнул, словно вспомнив о досадном упущении. — Вчера мы были заняты... другим. А до этого твой отец так тщательно прятал тебя ото всех, что нормальное знакомство было невозможным. Его губы тронула та самая улыбка, что виделась Феликсу в отражении зеркала — насмешливая и полная скрытой силы. — Но моё имя ты наверняка слышал. От брата. Или от самого Минхёка. Вполголоса, за закрытыми дверями. Он выпрямился во весь рост, и его присутствие вдруг заполнило всю комнату, оттеснив роскошь и напомнив о темной вип-спальне и гуле басов. Воздух сгустился, заряженный запахом опасности и власти. — Хван Хёнджин, — представился он, и каждое слово падало, как молот на наковальню. — Твой новый жених. Слова повисли в воздухе, густые и неоспоримые. Феликс почувствовал, как пол уходит из-под ног. Хван. Глава вражеского клана. Призрак, которым его отец пугал старшего брата. И этот призрак сейчас стоял перед ним, заявляя права на него с невозмутимой уверенностью. — Выходим, ангел, — Хёнджин сделал шаг вперёд, его рука снова протянулась, но на этот раз не для приглашения, а чтобы схватить. — Праздник только начинается. И в этот момент за его спиной, из глубины особняка, донёсся новый звук — нарастающий рёв мотора, резкий и нетерпеливый, обещающий не просто побег, а перелом всей той жизни, что Феликс знал до этого мгновения.