Последний ангел Сеула

Щека пылала, будто по ней провели раскалённым лезвием. Резкая, жгучая боль пульсировала в такт бешено колотившемуся сердцу. Феликс провёл пальцами по коже, чувствуя подушечками зарождающийся отёк, и стёр ладонью предательскую влагу — собственные слёзы, выступившие от боли и унижения. Он шмыгнул носом, сжал кулаки и впервые с того момента, как его швырнули в эту незнакомую комнату, медленно огляделся. Спальня. Чужая. Большая, холодная, выдержанная в мрачных, почти монохромных тонах. Ни намёка на личные вещи, на уют. Гладкие стены, низкий потолок, огромная кровать с тёмным покрывалом, напоминающая жертвенный алтарь. И ни одной фотографии, ни одной безделушки, за которую можно было бы зацепиться взглядом и вспомнить, что где-то существует другая, нормальная жизнь. «Несколько часов назад…» — эта мысль прозвучала в голове отчётливо и горько. Всего несколько часов назад на нём был безупречный белый костюм, и он готовился к собственной помолвке, как к казни. А теперь… Теперь его мир сузился до этой холодной коробки, до боли в щеке и до гудящей в ушах тишины. Хёнджин. Это имя вонзилось в его сознание, как шип. С какой лёгкостью, с каким наглым спокойствием он ворвался в его жизнь! Вломился в особняк, как в свою собственную кладовку, почти силой запихнул в чёрную, непроглядную машину и умчал в неизвестность. Феликс ехал в окружении чужих, молчаливых альф, чьи взгляды были тяжелы и безразличны, как камни. Он должен был сидеть тихо. Дрожать. Молиться. Но нет. Едва машина остановилась, едва его вытащили на свежий, прохладный воздух какого-то закрытого двора, в нём что-то щёлкнуло. Он рванул, выскользнул из чужой хватки, чувствуя, как ткань его пиджака рвётся в руках охранника. Чей-то крик: «Держи его!». Вспышка ярости, белой и слепой. Его зубы сомкнулись на чужом запястье, на вкус кожи, пота и крови. Глухой стон, матерщина. А потом — резкий, точно рассчитанный удар ногой в пах другому альфе, на мгновение загородившему путь к свободе. Свободе, которой не было. Удар был коротким, сухим, и боль расцвела на его щеке огненным маком. Удар не был сокрушающим — его бы просто вырубило. Нет, это было сообщение. Наказание. «Сиди смирно, щенок». Феликс не знал, где в этот момент был Хёнджин. Он не видел альфу, когда его, оглушённого и отчаявшегося, втолкнули в этот дом и заперли здесь. Но он чувствовал его присутствие. Этот запах — морозной ночи, кожи и власти уже въелся в стены, в сам воздух. Он не собирался оставлять всё это просто так. Его глаза, блестящие от непролитых слёз и ярости, забегали по комнате, выискивая, сканируя. Оружие. Ему нужно было оружие. Хотя бы намёк на него. Тяжёлая хрустальная пепельница на прикроватной тумбе. Да. Ею можно было ударить. Разбить ей лицо тому, кто войдёт первым. Лампа с бронзовым основанием — ещё тяжелее, смертоноснее. Он мысленно примеривал вес в руке, представляя траекторию удара. Феликс ограничился пепельницей. Тяжёлый, огранённый хрусталь идеально лёг в его ладонь, холодный и обнадеживающе твёрдый. Он прижался спиной к стене рядом с дверью, затаив дыхание, весь превратившись в слух и напряжённые мышцы. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм. Он не знал, сколько простоял так — минуту, пять, десять. Время в заточении текло иначе, растягиваясь в липкую, тревожную вечность. И вот — шаги. Твёрдые, уверенные, отстукивающие по каменному полу где-то в отдалении коридора. Они приближались. Ровно, без суеты. Феликс сжал импровизированное оружие так, что пальцы побелели. Адреналин отдавал горьким привкусом во рту. Щелчок замка. Дверь медленно отворилась. В проёме возникла тёмная, массивная фигура — один из тех безликих альф из охраны. Он сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по пустой кровати, и в этот миг непонимания… Феликс замахнулся. Движение было отчаянным, резким, вобравшим в себя всю ярость, весь страх, всё унижение этого дня. Хрустальная пепельница со звонким, хрустящим звуком обрушилась на висок альфы. Тот не издал ни звука, лишь странно подался вперёд и рухнул на пол как подкошенный. Глухой удар тела о паркет отозвался в тишине пугающе громко. Феликс не стал смотреть. Он, как тень, перескочил через распластанное тело и выскользнул в коридор, на ходу бросая окровавленную пепельницу. Его ноги сами понесли его вперёд. Широкий, мраморный лестничный пролёт. Вниз! Надо вниз! Он слетел по ступеням, почти не касаясь их, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Один этаж. Ещё один. Вот и первый этаж — просторный холл с высокими потолками, вымощенный тёмным камнем. Где выход? Где хоть какое-то окно? И тут его бег резко оборвался. Он с размаху врезался во что-то твёрдое и неподвижное, словно в стену. От удара он отскочил, едва не потеряв равновесие, и перед ним, как из-под земли, выросла знакомая, ненавистная фигура. Хёнджин. Он стоял, словно поджидал, заложив руки в карманы дорогих брюк. На его лице играла та самая, спокойная и раздражающая полуулыбка. — Ну-ну, — его голос прозвучал бархатно и насмешливо. — К чему такая спешка, ангел? Куда это ты собрался в одиночку? Феликс, задыхаясь, выпрямился. Глаза его метались, ища обходной путь, но пространство холла было пустынным и безжалостным. Он попытался отступить, но Хёнджин был быстрее. Его взгляд, скользящий по лицу Феликса, вдруг задержался, и насмешливый блеск в его глазах мгновенно угас, сменившись ледяной, острой внимательностью. — Стоять, — его голос потерял всю игривость, став тихим и опасным. Рука альфа резко взметнулась вверх. Тёплые, твёрдые пальцы с железной хваткой впились в подбородок Феликса, не оставляя шансов отстраниться. Он жёстко зафиксировал его лицо, заставив смотреть прямо на себя. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по пылающей щеке, изучая красноту и начинающий проступать синеватый отёк. — Это что такое? — Хёнджин произнёс слова медленно, отчеканивая каждый слог. В его глазах бушевала буря, но голос оставался на ужасающе низком, контролируемом уровне. Феликс дёрнулся, пытаясь вырваться, но захват лишь усилился, причиняя боль. Унижение и ярость закипели в нём с новой силой. — А что, тебя волнует? — прошипел он, и его голос дрожал от неподдельной язвительности. — Разве это не ты дал добро своей охране? Чтобы пару раз ударили строптивого омегу… Для усмирения. Я же видел, как они на тебя смотрят — ждут всего одного твоего кивка. Хёнджин не отпустил его. Он медленно наклонил голову так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Феликс почувствовал его дыхание на своих губах, видел каждую ресницу в этих тёмных, беспощадных глазах. И тогда Хёнджин заговорил. Его шёпот был тише шелеста листвы, но каждое слово впивалось в сознание, как раскалённая игла. — Вот в чём твоя ошибка, ангел. Ты ничего не понял. Он приблизился ещё на миллиметр, и его взгляд стал таким интенсивным, что казалось, он прожигает душу. — Я никогда, — он сделал паузу, чтобы подчеркнуть. — Слышишь? Никогда не позволяю охране, слугам или кому бы то ни было ещё поднимать руку на то, что принадлежит мне. Слово «принадлежит» повисло между ними, тяжёлое и неоспоримое. В нём не было нежности, лишь холодный факт собственности, более прочный, чем любые брачные контракты. — Они могут охранять. Следить. Защищать даже ценой собственной жизни. Но прикасаться? Наказывать? — Хёнджин коротко, беззвучно усмехнулся, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Это право я оставляю только для себя. И если уж кто-то и будет оставлять следы на этой коже, то это буду я. И только я. Понял? Хватка ослабла так же внезапно, как и возникла. Пальцы Хёнджина разжались, и Феликс отшатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Он понял, что всё это время задерживал дыхание, и теперь воздух с шумом рванулся в его лёгкие, заставляя грудь болезненно вздыматься. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, нестройным барабанным боем, оглушающим и постыдным. Он заставил себя выпрямиться, сглотнув ком унижения в горле. Гордость, та самая, что годами вбивалась в него как последний оплот достоинства, заставила его поднять подбородок. — С каких это пор, — его голос прозвучал хрипло, но он выговорил слова чётко. — Я стал твоей собственностью? У меня, вообще-то, есть жених. Или ты уже забыл, чьей помолвке помешал? Хёнджин откинул голову назад и коротко, презрительно усмехнулся. Звук был сухим и безжалостным. — Со Чанбин? — он произнёс имя с лёгкой насмешкой, будто выплёвывая что-то невкусное. — Уверяю тебя, у него сейчас проблемы куда крупнее, чем один сбежавший омега. Его империя трещит по швам, и твой бывший жених бегает, как таракан, пытаясь заткнуть дыры, которые я проделал в его делах. О тебе он уже не вспомнит. Хёнджин сделал шаг вперёд, останавливаясь прямо перед ним, и его голос внезапно стал тихим, обволакивающим, полным какой-то жуткой интимности. — А моим ты стал в ту самую секунду, когда доверил мне свою первую ночь. Всю её. Без остатка. Вот тогда я и поставил на тебе свою метку. Просто ты был слишком глуп, чтобы это понять сразу. Слова обожгли Феликса сильнее любой пощёчины. Он почувствовал, как по его шее и щекам разливается предательский, жгучий румянец. Он пытался держаться, сжимая кулаки, но тепло, ползущее по коже, выдавало его с головой. Воспоминания о той ночи — о прикосновениях, о шёпоте, о собственных стонах, нахлынули волной, смывая гнев и оставляя лишь оголённый, болезненный стыд. Прежде чем он нашёлся, что ответить, Хёнджин решительно подхватил его под локоть. Его захват был твёрдым, но не болезненным — просто не оставляющим пространства для споров. — А теперь пойдём, — сказал альфа, и в его голосе снова зазвучала та самая властная нота, что не терпела возражений. — Раз уж твоё знакомство с моим домом началось так… неудачно, мы исправим это. Сейчас мы проведём небольшую профилактическую беседу с теми, кто осмелился тронуть то, что им не принадлежит. Уверен, зрелище тебя позабавит. Холодный ночной воздух во дворе ударил по разгорячённой коже Феликса, заставив его вздрогнуть. Тот самый двор, с которого он пытался сбежать несколько часов назад, но теперь он был залит ярким, почти бесчувственным светом мощных прожекторов, отбрасывающих резкие тени. Гравий под ногами хрустел с тем же самым предательским звуком. Хёнджин, не отпуская его локоть, повёл его в центр освещённого пространства. Его шаги были мерными и уверенными. Казалось, сама ночь затаила дыхание в ожидании. — Джисон, — бросил Хёнджин, и его голос, негромкий, легко резал тишину. — Собери всех, кто был сегодня в особняке. Здесь. Сейчас. Альфа, стоявший чуть поодаль, кивнул без единого слова. Его лицо оставалось невозмутимым, но во взгляде мелькнуло что-то острое, понимающее. Он скрылся в темноте, и вскоре из глубины территории начали появляться тёмные фигуры. Они выстраивались в ровную, незыблемую шеренгу. Те самые альфы из охраны. Безликие, подтянутые, с каменными лицами. Их глаза, пустые и отрешённые, были устремлены прямо перед собой. Ни один не посмотрел на Феликса. Ни один не дрогнул. Феликс чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он ненавидел эту демонстрацию силы, этот театр, в котором его заставили играть главную роль. И тогда Хёнджин отпустил его локоть. Но вместо того чтобы отступить, он сделал шаг вплотную к нему со спины. Омега почувствовал вдоль всей своей спины тепло мощного тела, а затем — горячее, влажное дыхание на своей шее, чуть ниже того места, где скрывался засос. Мурашки побежали по коже предательской, стыдной волной. — Ну что, ангел, — тихий, бархатный голос Хёнджина прозвучал прямо у его уха, обжигающе интимно. — Давай сыграем в одну игру. Покажи мне пальцем. Который из них посмел тебя тронуть? Феликс замер. Его рука, повинуясь инстинкту, сжалась в кулак. Он не хотел этого. Не хотел быть доносчиком, пешкой в этом жестоком спектакле. — Я... не помню, — выдавил он, и голос его прозвучал слабо и неубедительно даже для него самого. Губы Хёнджина коснулись его кожи в том месте, где пульсировала жилка. Не поцелуй, а скорее утверждение присутствия. Власти. — Не ври, — прошептал он, и в шёпоте слышался стальной лёд. — Ты помнишь. Ты чувствовал это на своей коже. Ты запомнил это унижение. Теперь покажи. Его большая, тёплая ладонь легла на руку Феликса, все ещё сжатую в кулак. Пальцы Хёнджина обхватили его запястье — не грубо, но с неотвратимой силой, заставляя мышцы расслабиться. — Покажи, Феликс, — его имя на устах Хёнджина прозвучало как заклинание. — Или мне придётся наказать их всех. Вместе. За то, что допустили это. Угроза повисла в воздухе, густая и удушающая. Феликс сглотнул. Он ненавидел Хёнджина в этот момент. Ненавидел его за эту власть, за эту манипуляцию. Но ещё сильнее он ненавидел мысль, что из-за его гордости пострадают все эти люди. Да, они были врагами. Но он не был палачом. Его рука, всё ещё под контролем Хёнджина, дрогнула и медленно поднялась. Палец выпрямился. Его взгляд, полный стыда и ярости, метнулся по шеренге безликих лиц. И остановился на том, кто стоял вторым слева. Высокий альфа с каменным лицом и холодными глазами. Тот самый, чья ладонь оставила на его щеке огненный отпечаток. Он не сказал ни слова. Просто указал. Хёнджин удовлетворённо выдохнул ему в шею. Его губы скользнули по коже в лёгком, почти ласковом движении. — Хороший мальчик, — прошептал он, и от этих слов Феликса бросило в жар. Это была похвала, от которой хотелось сгореть. Альфа отпустил его запястье и медленно, не спеша, вышел из-за его спины. Его фигура в свете прожекторов казалась ещё более массивной и зловещей. Он сделал несколько шагов к шеренге, его взгляд упал на указанного Феликсом охранника. — Выходи, — скомандовал Хёнджин. Его голос был тихим, но он нёсся по двору, как удар кнута. Охранник, не меняясь в лице, сделал шаг вперёд. В его глазах не было ни страха, ни просьбы о пощаде. Лишь пустое принятие. Хёнджин остановился перед ним, изучая его с холодным любопытством. — Ты знаешь, за что? — спросил он. — Так точно, сэр, — голос охранника был ровным и глухим. — И что ты на это скажешь? — Ничего, сэр. Я выполнил свою работу. Остановил угрозу. Хёнджин медленно кивнул, словно размышляя над этими словами. Затем он повернулся к Феликсу, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, хищный огонёк. — Видишь, ангел? Он просто выполнял свою работу. Остановил угрозу. А ты... ты был угрозой. Он снова повернулся к охраннику. — Но есть одна проблема, — продолжил Хёнджин, и его голос стал тише, опаснее. — Ты перешёл грань. Ты поднял руку на то, что принадлежит лично мне. Без моего приказа. Этого я не прощаю. Он не стал делать ничего зрелищного. Не было драки, не было криков. Просто молниеносное, точное движение. Хёнджин с силой, от которой захватило дух у всех присутствующих, вогнал кулак в солнечное сплетение охранника. Тот сложился пополам беззвучно, сдавленно захрипев. Он рухнул на гравий, держась за живот, его тело содрогалось в беззвучных конвульсиях. Хёнджин стоял над ним, дыша ровно и спокойно. Он вытер тыльную сторону ладони о брюки и медленно обвёл взглядом остальных охранников. — Усвоили урок? — его голос прокатился по шеренге. — Никто не имеет права прикасаться к тому, что является моей собственностью. Никто. Кроме меня. Затем он повернулся к Феликсу. Его лицо снова было спокойным, почти безразличным. Он подошёл к омеге, всё ещё стоявшему как вкопанный, и снова взял его под локоть. Его прикосновение было твёрдым, неоспоримым. — Всё, представление окончено, — тихо сказал он, поворачивая Феликса обратно к дому. — Теперь ты точно знаешь, какие здесь правила. И надеюсь, понял, что твоя безопасность только в моих руках. Больше никто не причинит тебе вреда. Потому что я этого не позволю. И ведя его по гравию, обратно в холодные стены логова, Хёнджин добавил уже так, чтобы слышал только он: — Ведь я не какой-то там Со Чанбин. Я умею защищать своё. Гравий хрустнул под их ногами в последний раз, и тяжелая дверь захлопнулась, отсекая холод ночи и давящее зрелище во дворе. Но вместо того, чтобы повернуть на знакомый уже лестничный пролет, ведущий в его «комнату-тюрьму», Хёнджин уверенно повел Феликса по другому коридору, вглубь особняка. Здесь пахло иначе. Не стерильной чистотой и не пылью забвения, а дорогим деревом, кожей и едва уловимым, но въедливым ароматом, который Феликс узнал бы из миллиона — запахом самого Хёнджина. Запах усиливался с каждым шагом. Омега замедлил шаг, предчувствие сжимало желудок в ледяной комок. Хёнджин, не оборачиваясь, лишь крепче сжал его локоть, беззвучно принуждая к повиновению. Они остановились перед массивной дверью из темного дуба. Альфа толкнул ее, и та отворилась беззвучно, впуская их в другое измерение. Комната была огромной, полумрачной, подсвеченной лишь одним торшером в углу. Здесь не было ничего от безликой гостиничности той спальни. Это было логово. В воздухе витал концентрированный, почти осязаемый дух его хозяина. На большом столе у стены в беспорядке лежали бумаги, стоял тяжелый ноутбук. На вешалке был перекинут дорогой пиджак. В центре стояла колоссальных размеров кровать с темно-серым, почти черным покрывалом. Феликс замер на пороге, сердце ушло в пятки. Он понял. Это была спальня Хёнджина. Альфа наконец отпустил его локоть, словно выпуская птицу в слишком большую, но все же клетку. Он прошел вглубь комнаты, к бару, налил в бокал темной жидкости, не предлагая Феликсу, и обернулся, прислонившись к стойке. Его взгляд был тяжелым и изучающим. Тишина становилась невыносимой. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах. И Феликс не выдержал. Слова, которые клокотали в нем с момента той ужасной сцены во дворе, вырвались наружу, сбивчивые и полные отравленной горечи. — Зачем? — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на пол октавы выше. — Зачем ты устроил это цирковое представление? Чтобы я окончательно понял, кого мне следует бояться здесь? Он сделал шаг вперед, его глаза горели в полумраке. — Я и так все понял, Хван! Понял, когда ты ворвался в мой дом в день моей помолвки! Понял, когда ты, как вещь, затолкал меня в свою машину! Я сразу уяснил, что здесь всем заправляешь ты! Так зачем этот театр? Чтобы лишний раз продемонстрировать свою власть? Хёнджин молча пригубил виски, не отрывая от него взгляда. Его спокойствие лишь сильнее раскаляло Феликса. — Чего ты хочешь от меня? — голос омеги дрогнул, в нем прозвучала отчаянная усталость. — Чтобы я стал твоей личной игрушкой? Послушной куклой? Или... или шлюхой на побегушках, которая будет ползать перед тобой на коленях за подачку? Это твой план? Сломать меня окончательно?! Словесный поток, полный боли и ярости, казалось, достиг своего пика. Феликс стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки, готовый к удару, к крику, к чему угодно. Хёнджин медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставил бокал на стойку. Звук стекла о дерево прозвучал оглушительно громко в тишине. И тогда он двинулся к нему. Не спеша, но с неотвратимостью лавины. Феликс инстинктивно отпрянул, но спиной уперся в холодную стену. Пути к отступлению не было. Хёнджин подошел вплотную, не касаясь его, просто навис, заполняя собой все пространство. Его запах, пьянящий и опасный, ударил в голову. И тогда альфа поднял руку. Он не ударил. Его ладонь мягко, почти невесомо легла на стену рядом с головой Феликса. Но главное — его правая рука поднялась и слабо, почти любовно, обхватила его шею. Большой палец лег на одну сонную артерию, остальные — на другую. Давление было минимальным, скорее намеком, обещанием. Но в нем читалась такая легкость, с которой это обещание можно было выполнить, что дыхание перехватило у Феликса моментально. — Закрой рот, — тихо произнес Хёнджин. Его голос был низким, беззвучным вихрем, в котором не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодная, усталая констатация. — Твоя болтовня мне надоела. Его пальцы слегка сжались, не причиняя боли, но заставляя омегу почувствовать хрупкость собственного горла, уязвимость жизни, бьющейся под этой тонкой кожей. — Ты задаешь слишком много глупых вопросов, на которые сам же и отвечаешь. Игрушка. Шлюха, — он усмехнулся, и его дыхание опалило губы Феликса. — Ты действительно настолько малодушен, что не видишь дальше этих примитивных категорий? Хёнджин наклонился ближе, его нос почти касался щеки Феликса. — Я не трачу свое время на игрушки. И мне не нужна шлюха. У меня их и так достаточно, — он выдохнул слова прямо ему в ухо, и они звучали как ядовитый шепот. — Если бы я хотел просто сломать тебя, ангел, ты был бы сломан в ту же ночь в клубе. Лежал бы у моих ног и лизал мне пальцы. Его пальцы на шее снова слегка сжались, заставляя Феликса инстинктивно вдохнуть. — То, что происходит... это не ломка. Это перековка. Я не ломаю вещи, которые не представляют ценности. Я не стал бы забирать тебя, если бы ты был просто красивым лицом. Он отстранился на сантиметр, чтобы встретиться с его взглядом. Его глаза в полумраке горели холодным, почти нечеловеческим огнем. — Ты задаешься вопросом «зачем»? Хорошо. Я дам тебе один ответ, и ты будешь долго его обдумывать. Молча. Хёнджин приблизил губы к его уху еще раз, и его последние слова прозвучали как приговор, как откровение и как самая страшная угроза из всех возможных. — Я забрал тебя, потому что могу. Потому что ты мне понравился. И потому что настоящая сила — не в том, чтобы уничтожить врага. А в том, чтобы забрать у него самое ценное и сделать его своим. Ты — трофей. Самый ценный из всех возможных. И я научу тебя этой силе. Хочешь ты того или нет. Он отпустил его шею, но не отошел. Его взгляд все еще держал Феликса пригвожденным к стене — не страхом, а шоком от услышанного. — А теперь, — голос Хёнджина, снова вернувший бархатную спокойную твердость, разрушил напряженное молчание. — Ты идешь в душ. И смоешь всю грязь сегодняшнего дня. И завтрашний день начнется с чистого листа. Он не ждал ответа. Просто указал взглядом на дверь вглуби комнаты, за которой виднелся вход в ванную. Приказ был очевиден и не терпел возражений. Феликс молча оттолкнулся от стены. Ноги были ватными, а в голове стоял оглушительный гул после слов Хёнджина. «Перековка». «Трофей». «Научу тебя силе». Он прошел мимо альфы, не поднимая глаз, и скрылся в ванной, притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал жалко и бессмысленно — иллюзия уединения в логове хищника. Ванная комната была такой же, как и спальня — просторной, дорогой, и бездушной. Феликс, не глядя на себя в зеркало, сорвал с себя испачканную гравием и чужим прикосновением одежду и залез под почти кипящие струи душа. Вода обожгла кожу, но он не убавил напор. Взял в руки мочалку и кусок мыла с резким, мужским ароматом — опять его аромат, и начал тереть. Сначала просто смывая пыль и пот. Потом с отчаянной, яростной силой. Он водил жесткой щетиной по плечам, по груди, по спине, по бедрам, пока кожа не покрылась алыми полосами и не начала пылать. Он тер, пытаясь стереть воспоминание о железной хватке на своем локте. О горячем дыхании на шее. О пальцах, сжимавших его горло с такой пугающей легкостью. Что я пытаюсь смыть? — пронеслось в голове отчаянной мыслью. — Его прикосновения? Или… свою собственную кожу? Ту самую кожу, которая сейчас, предательски, отзывалась на эти воспоминания не только болью, но и чем-то другим. И странное дело: сквозь страх, ярость и унижение пробивался другой, темный и незнакомый ручеек. Возбуждение. Он вспомнил Хёнджина в ту первую ночь. Его власть, его уверенность, с которой он вел их танец, не прося, а беря. Вспомнил его сегодня — как он стоял во дворе, хозяин положения, вершащий суд одним лишь взглядом. Как он прижал его к стене, не оставив ни шанса, ни выбора. Эта сила была грубой, абсолютной и… откровенной. Чанбин, его «законный» жених, был другим. Он всегда прятал свою грязь под маской благородства. Его «ухаживания» были похожи на обряд, за которым скрывались холодные глаза и руки, которые слишком настойчиво «случайно» касались Феликса в темных углах, когда никто не видел. Это было лицемерно и отвратительно. Хёнджин же не скрывал ничего. Он не играл в нежности, не притворялся благородным женихом. Он был тем, кем был — хищником, который хочет добычу, и берет ее, потому что может. В этой чудовищной откровенности была своя, извращенная честность. Феликс прислонился лбом к прохладной кафельной стене, позволяя воде окатывать его спину. Его рука сама, против его воли, скользнула вниз, к напряженному, выдающему его возбуждение члену. Стыд обжег его изнутри, но тело, обманутое адреналином и шоком, требовало разрядки. Он представил снова эти руки — с татуировками, свидетельствующими о другой, опасной жизни. Представил, как они сжимают его бедра. Как его голос, низкий и властный, отдает приказы. Не притворные шепоты Чанбина, а настоящие, грубые команды, от которых по спине бегут мурашки, а в животе закипает жар. С сдавленным стоном, смешанным с ненавистью к самому себе, Феликс довел себя до оргазма, судорожно схватившись за душевую стойку. Его семя смешалось с водой и смылось в слив, оставив после себя лишь пустоту и горькое, щемящее понимание. Он боялся Хёнджина. Ненавидел его. Но эта сила, эта безжалостная прямота, будоражила что-то глубокое и темное внутри него, что годами дремало под слоем правил этикета и ледяных прикосновений «жениха». Он выключил воду и вышел, завернувшись в большой, но мягкий халат. Из спальни доносились тихие звуки — Хёнджин что-то говорил по телефону, его голос был деловым и спокойным. Феликс стоял, дрожа, не решаясь выйти. Он смыл грязь с тела, но та грязь, что проникла внутрь, смешавшая страх с вожделением, никуда не делась. Она осталась в нем, и Феликс с ужасом понимал, что это лишь начало. Феликс замер за дверью, прислушиваясь. Голос Хёнджина за стеной звучал ровно и деловито, отдавая распоряжения, в которых мелькали чужие имена и цифры. Потом наступила тишина. Густая, звенящая, прерываемая лишь бешеным стуком его собственного сердца. Ждать больше не было смысла. Он толкнул дверь и вышел. Халат скрывал его с шеи до самых щиколоток, но от этого он чувствовал себя лишь уязвимее. Воздух в спальне, напоенный запахом Хёнджина, казался еще гуще после пара ванной. Альфа стоял у окна, спиной к нему, глядя в ночную тьму. Он не обернулся, но его плечи слегка напряглись, уловив его присутствие. — Вытрись получше, — прозвучал его голос, спокойный и безразличный. — Халат тебе не понадобится. Феликс сглотнул, сжимая край халата пальцами. Гордость, что была его последним щитом, заставила его выпрямиться. — Я не собираюсь спать голым в одной кровати с тобой, — произнес он, и голос, к его собственному раздражению, прозвучал слишком громко и надломленно в тишине комнаты. Хёнджин медленно повернулся. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по его фигуре, от мокрых волос до босых ног, и в уголках его губ заплясали знакомые искорки насмешки. Он сделал несколько неспешных шагов вперед, сокращая дистанцию. — С чего ты взял, — тихо произнес он, останавливаясь так близко, что Феликс снова почувствовал его тепло. — Что мы будем спать? Он поднял руку, и Феликс инстинктивно отпрянул, но альфа лишь мягко, почти невесомо, намотал на свой палец прядь его мокрых, медовых волос. Этот жест был поразительно интимным, куда более опасным, чем грубая хватка. — И с чего ты взял, — продолжил Хёнджин, его голос опустился до бархатного, ядовитого шепота. — Что я не почувствовал это, пока ты был там? Его взгляд стал пристальным, пронзительным, будто видящим насквозь. — Твой аромат, ангел. Он здесь, в этой комнате, повсюду. Сладкий, как мед, и горький, как твой стыд. Запах твоего возбуждения. Его ни с чем не спутать. Особенно здесь, — он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро. — В моем воздухе. На моей коже. Феликс почувствовал, как по его щекам разливается жгучий румянец. Он попытался отстраниться, но палец Хёнджина, все так же затянутый в его волосах, мягко, но неумолимо удерживал его на месте. Все его тело предательски вспомнило и жар душа, и темное, постыдное возбуждение, и власть, исходившую от этого человека. — Я… — начал он, но слова застряли в горле, перекрытые стыдом и осознанием полной, абсолютной разоблаченности. Хёнджин наблюдал за его борьбой, и в его глазах читалось холодное, хищное удовлетворение. Он не отпускал прядь волос, а лишь потянул за нее чуть сильнее, заставляя Феликса встретиться с его взглядом. — Не пытайся лгать, — прошептал он. — Сегодня ты научился бояться меня. А теперь пришло время научиться чему-то другому. Честности. Начни с себя. Слова Хёнджина повисли в воздухе, обжигающие и унизительные. Честность. Какая чудовищная насмешка. Феликс фыркнул, и в его глазах вспыхнул едкий, горький сарказм. Это была его последняя защита — ядовитая насмешка над самим абсурдом ситуации. — Ах, честность? — его голос прозвучал резко, словно осколок стекла. — Прекрасно. Допустим, я буду честен. Я скажу: «Хёнджин, я хочу, чтобы ты меня трахнул». И что же? Ты, такой могущественный и властный, пойдешь у меня на поводу? Исполнишь мою маленькую прихоть? Какой благородный поступок. Он выпалил это с вызовом, ожидая вспышки гнева, нового прижимания к стене. Но Хёнджин лишь рассмеялся. Коротко, тихо, и от этого смеха по спине Феликса побежали мурашки. Это был смех хищника, который слышит попытки мышонка угрожать. Альфа наклонился, и его губы, влажные и жаркие, прикоснулись к его шее. Не укус или грубый захват, а медленный, почти ласковый поцелуй прямо над тем местом, где пульсировала кровь. Феликс вздрогнул, и все его тело предательски отозвалось на это прикосновение волной тепла. — Глупый мальчик, — прошептал Хёнджин ему в кожу, его голос был густым от скрытой усмешки. — Я уже лишил тебя девственности в ту ночь исключительно по твоей прихоти. Ты сам пришёл в мой клуб, сам нарывался, сам попросил меня об этом. Так почему бы и не трахнуть тебя сейчас по твоей же просьбе? Он оторвался от его шеи, и его глаза, тёмные и пронзительные, встретились с взглядом Феликса. В них не было гнева. Было холодное, уверенное развлечение. — Но есть одно «но», — продолжил он, и его палец, все так же запутанный в волосах Феликса, слегка потянул их, заставляя омегу еще сильнее запрокинуть голову. — Ты должен попросить меня об этом. Не с вызовом. Не с сарказмом. Не как очередной акт своего жалкого бунта. Хёнджин приблизил свои губы к его уху, и его шепот стал обволакивающим и смертельно опасным. — Ты попросишь так, как просят омеги у своих альф. Искренне. Униженно. Сломленно. Как будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что, поверь мне, ангел, в данный момент это так и есть. Он наконец отпустил его волосы, но его присутствие по-прежнему сковывало Феликса прочнее любых цепей. — Так что, если хочешь, чтобы я тебя трахнул… проси. Но будь осторожен в своих желаниях. Я имею дурную привычку исполнять их слишком буквально. Молчание затягивалось, становясь густым и тяжёлым, как смола. Феликс стоял, кусая губу до крови, и смотрел на Хёнджина в упор. Внутри него бушевала гражданская война. Тело, предательски вспомнившее и боль, и наслаждение, и всепоглощающую власть этого альфы, требовало подчинения. Жар пожирал его изнутри, туман желания застилал разум, нашептывая, что стоит лишь сдаться, и этот мучительный конфликт прекратится, сменившись волной удовлетворения. Но последние капли гордости, выкованные годами в золотой клетке, кричали «нет». Они цеплялись за его душу, не позволяя произнести слова унижения, которые так жаждал услышать Хван. Хёнджин наблюдал за этой борьбой с видом опытного садовника, следящего за бутоном, который вот-вот распустится по его воле. Он видел дрожь в его руках, слышал учащённое дыхание, чувствовал, как аромат Феликса становится ещё гуще и слаще, выдавая внутреннюю агонию. Ждать дальше было скучно. Он снова наклонился, и на этот раз его губы опустились на шею Феликса не с одним поцелуем, а с чередой медленных, влажных, обжигающих прикосновений. Они скользили по чувствительной коже, целенаправленно разжигая и без того пылающий огонь. — Такой упрямый, — прошептал он, и его голос вибрировал против кожи омеги. — А ведь сегодня у тебя день рождения. Тебе восемнадцать. Неужели ты не хочешь получить свой подарок? Его руки скользнули вперёд, и сильные пальцы впились в его бёдра через тонкую ткань халата. Хватка была твёрдой, собственнической, не оставляющей сомнений в том, кто здесь хозяин. Он притянул Феликса к себе так, что их тела от груди до бёдер плотно соприкоснулись. И это стало последней каплей. Из груди Феликса вырвался сдавленный, надломленный стон — звук полного поражения. Вся выдержка, всё сопротивление, вся гордость разлетелись в прах под напором этого простого прикосновения. Его колени подкосились, и он бы упал, если бы не железная хватка Хёнджина, державшая его на ногах. Голова запрокинулась назад, подставляя горло, а глаза, полные стыда, отчаяния и невыносимого желания, закрылись. Он был сломлен. И в этом падении была своя, горькая и порочная, свобода. — Хороший мальчик, — удовлетворённо прошептал Хёнджин, чувствуя, как тело в его руках обмякло, безоговорочно принимая свою участь. — Вот видишь, как всё просто. Теперь... проси. Слово родилось не в горле, а где-то в глубине разбитой души, вырвавшись наружу сдавленным, почти плаксивым шепотом, в котором не осталось ни капли прежнего вызова. — Трахни меня... — выдохнул Феликс, и его голос дрогнул, оборвавшись. Он больше не смотрел на Хёнджина, его взгляд был устремлен куда-то в пустоту, полный стыдливого отчаяния. — Пожалуйста... Это было именно то, чего ждал альфа. Униженно. Сломленно. Искренне. Хёнджин издал низкий, довольный звук, похожий на рычание. Его руки, все еще сжимавшие его бёдра, разжались. Но лишь для того, чтобы ухватиться за полы халата. Одним резким, уверенным движением он разорвал ткань, сковывающую Феликса, и сбросил её на пол. Омега стоял перед ним совершенно голый, дрожащий, беззащитный и прекрасный в своем полном поражении. — Неужели эти несколько слов стоили тебе таких страданий? — тихо спросил Хёнджин, его пальцы скользнули по горячей коже плеча Феликса, заставляя того вздрогнуть. — Стоило так долго бороться с самим собой? Ведь в конечном счете... ты хотел именно этого. Он не ждал ответа. Вместо этого он наклонился и захватил его губы в безжалостный, влажный поцелуй. Феликс безвольно откликнулся на поцелуй, его собственные губы размякли и подчинились, а в голове зазвенело от головокружительной смеси стыда и облегчения. И тогда Хёнджин, не разрывая поцелуя, начал двигаться. Он толкал Феликса перед собой, неспешно, неумолимо, направляя его к массивной кровати. Пятки Феликса цеплялись за ковер, но сопротивление было чисто инстинктивным и бесполезным. Его икры наткнулись на край матраса, и он рухнул на спину на прохладный шелк, словно марионетка с обрезанными нитями. Хёнджин оказался над ним, нависая тёмной, могущественной тенью. Его глаза пылали в полумраке, отражая триумф и голод. Он смотрел на распростёртое перед ним тело — на вздымающуюся грудь, на полуприкрытые влажные глаза, на губы, припухшие от его поцелуя. — Вот и всё, — прошептал он, его рука легла на внутреннюю поверхность бедра Феликса, грубо раздвигая их. — Теперь ты получишь то, что просил. Всю ночь. До самого рассвета. Пока ты не забудешь не только своё имя, но и то, что когда-то смел мне перечить. Феликс почувствовал знакомое, влажное давление у самого входа. Не было ни подготовки, ни нежностей — только уверенное, безжалостное проникновение. Сразу два пальца, смазанные его же собственной предательской смазкой, без единого усилия скользнули внутрь. — А-ах... — вырвался у Феликса короткий, перехваченный дыханием стон. Его пальцы судорожно впились в простыни, сминая дорогую ткань. Боль была тупой, растягивающей, но тело, уже наученное, уже знающее, что за ней последует, жадно обхватило чужие пальцы, принимая их глубже. Хёнджин не двигался первое мгновение, давая ему прочувствовать всю полноту этого вторжения. Его тёмные глаза с холодным удовлетворением наблюдали, как лицо омеги искажается гримасой, в которой смешались боль и наслаждение. — Вот так, — тихо прошептал он, и только тогда его пальцы начали движение. — Принимаешь так хорошо. Словно создан для этого. Пока его пальцы продолжали свою размеренную, растягивающую работу, Хёнджин наклонился ниже. Его губы, горячие и влажные, обжигающе коснулись кожи его груди. Он не целовал, он метил. Его язык провёл грубый, влажный след вокруг одного соска, заставив Феликса выгнуться с тихим, надорванным стоном. Затем его губы сомкнулись на нежном бугорке, заставляя его затвердеть под натиском зубов и языка. Феликс откинул голову назад, его дыхание стало прерывистым и хриплым. Каждое движение пальцев внутри него отзывалось глухими, горячими толчками где-то в самом низу живота. А эти губы, эти зубы на его груди... это было одновременно унизительно и невыносимо сладко. Он пытался сдержать звуки, но они рвались наружу — тихие, сдавленные стоны, когда пальцы Хёнджина находили внутри него то самое чувствительное место, и влажные, беспомощные вздохи, когда губы альфы переходили на другой сосок, оставляя на коже мокрый, горячий след. Хёнджин не спешил. Его путь по телу Феликса был медленным, с груди его губы скользнули вниз, по вздымающемуся животу, оставляя на бледной коже влажные, горячие следы, которые тут же заставляли мурашки бежать по телу. Каждый мускул под его кожей напрягался и вздрагивал, а пальцы, все так же движущиеся внутри, заставляли его бедра непроизвольно подрагивать в такт этому сладкому, выматывающему ритму. Но самый разбитый, надорванный стон вырывается из груди Феликса, когда Хёнджин, грубо приподняв и раздвинув его бёдра ещё шире, сменил тактику. Горячее, влажное, невероятно мягкое и одновременно шершавое прикосновение языка коснулось его самого уязвимого, растянутого пальцами места. Феликс вздрогнул всем телом, словно его ударило током. Его пальцы с такой силой впились в простыни, что послышался тихий хруст. — Н-нет... — это был жалкий, беспомощный лепет, полный стыда и невыносимого, пронзительного наслаждения. Но Хёнджин лишь глубже вжался лицом между его ягодиц, а его язык — настойчивый, требовательный, присоединился к движениям пальцев. Это было слишком. Это было постыднее, интимнее, чем всё, что было до этого. Язык скользил, обжигал, проникал внутрь, выбивая из Феликса короткие, прерывистые всхлипы. А потом альфа, не отрываясь от своего «дела», сильными руками подхватил его худые ноги, почти без усилия закинув их себе на плечи. Феликс ахнул, полностью обнажённый, раздавленный, открытый взгляду и действиям Хёнджина как никогда. Поза была унизительной, и от этого каждое прикосновение языка и пальцев внутри него ощущалось в десятки раз острее. Хёнджин добивал его каждым движением языка, каждым точным толчком пальцев по чувствительным узлам внутри. Феликс уже не мог сдерживаться. Его стоны лились беспрерывно, смешиваясь с хриплым, учащённым дыханием. Мир сузился до этого жгучего, влажного мрака за закрытыми веками, до невыносимого наслаждения, которое копилось внизу живота, грозя вот-вот прорваться. Он был на грани. Полностью сломан, доведён до состояния, где не осталось ни гордости, ни мыслей, только желание большего. И он знал, что Хёнджин это видит. Чувствует. И наслаждается каждой секундой его падения. Стон, вырывавшийся из груди Феликса, был уже не звуком наслаждения, а хриплым, надорванным воплем полного саморазрушения. Его тело выгнулось в неестественной, напряжённой дуге, когда Хёнджин, не прекращая растягивающих движений пальцами и жгучих прикосновений языка, свободной рукой обхватил его истекающий предэякулятом член. Одного, двух точных, выверенных движений грубой, тёплой ладони оказалось достаточно. — Кончай, — прозвучал приказ, тихий и безразличный, будто констатация факта. И Феликс кончил. Судорожно, с тем самым надрывным криком, которое обрывалось на полуслове. Тёплая влага залила ему живот и грудь, а всё его тело сжалось в серии мелких, беспомощных спазмов, судорожно обхватывая пальцы альфы внутри себя. Это был оргазм, выжигающий изнутри всё, кроме белого шума и всепоглощающей пустоты. Но Хёнджин не остановился. Он почувствовал, как нежные внутренние мышцы омеги судорожно и жарко сжимаются вокруг его пальцев, но вместо того, чтобы дать ему передохнуть, его толчки стали лишь жёстче, увереннее. А затем, в самый пик этих конвульсий, Феликс почувствовал новое, непривычное и болезненное давление. Третий палец, длинный и настойчивый, упёрся в его растянутый, чувствительный вход и с безжалостной медленностью стал входить внутрь, растягивая его ещё сильнее. Феликс застонал, уже не в силах выдержать это. Его тело, только что взорвавшееся от наслаждения, теперь пронзала острая, обжигающая боль. Он попытался отстраниться, но ноги, закинутые на плечи альфы, были зажаты как в тисках. — Тихо, — Хёнджин, наконец, оторвался от него, его подбородок блестел влагой. Он смотрел на истерзанное, залитое слезами и потом лицо Феликса с холодным, аналитическим интересом. — Неужели ты думал, что на этом всё закончится? Его пальцы продолжили своё медленное, выверенное движение внутри, не давая и секунды передышки, не позволяя телу остыть и прийти в себя после шока оргазма. Каждое движение отзывалось болезненным эхом, смешивая остаточные судороги наслаждения с новой волной перегруженной чувствительности. — Это уже второй раз за последний час, — напомнил Хёнджин, его голос прозвучал насмешливо и осуждающе. — В ванной ты ведь тоже кончил, да? Стоя под водой и думая обо мне. Я же чувствовал запах. Феликс не ответил. У него не было сил ни на слова, ни на возражения, ни даже на стыд. Он просто лежал, беспомощно раскинувшись, его грудь вздымалась в попытке поймать воздух, а по вискам струился пот. Он был пуст. Сломлен. И альфа над ним был тем единственным, что существовало в этом смутном, болезненном мире. Хёнджин наблюдал за этой полной капитуляцией, и в его глазах вспыхнуло удовлетворение. Это было именно то, чего он хотел. Не просто подчинение тела, но и тотальное разрушение воли. — Ничего, — прошептал он, наклоняясь к его уху, пока его пальцы неумолимо продолжали свою работу. — Скоро ты забудешь, как вообще можешь хотеть что-то без моего разрешения. Из груди Феликса вырвался жалобный, почти детский всхлип, когда Хёнджин наконец вытащил свои пальцы. На мгновение его тело почувствовало пустоту, мучительную и обманчивую. Он наивно надеялся на передышку, хоть на секунду, чтобы перевести дух, собрать осколки своего «я». Но её не было. Пока он лежал, беспомощно дыша, Хёнджин с поразительной, отточенной быстротой сбросил с себя оставшуюся одежду. Тени от торшера скользили по рельефу его мышц, подсвечивая паутину тёмных татуировок на его руках и груди. Сквозь пелену слёз и потухающего удовольствия Феликс различал причудливые узоры, символы, буквы — целую историю, вычерченную на коже того, кто сейчас владел им полностью. В другом мире, в другой жизни, ему, возможно, было бы интересно рассмотреть каждый штрих, разгадать каждый символ, узнать историю этой плоти. Но сейчас он мог лишь бессильно наблюдать, как альфа снова нависает над ним, его тень поглощая его самого. И странное дело — даже сейчас, в этом состоянии полного разгрома, вид этих рук, этих татуировок, вызывал в нём новый, предательский виток возбуждения. Это была плоть опасности. Плоть власти. И его тело, уже перепрограммированное этой ночью, отзывалось на неё дрожью. Хёнджин не стал ждать. Не было ни нежностей, ни вопросов. Одной рукой он грубо раздвинул его бёдра ещё шире, а другой направил к его растянутому, влажному входу свой член — тяжёлый, горячий и пугающе твёрдый. Феликс успел лишь коротко ахнуть, прежде чем альфа вошёл в него. Не медленно, не осторожно, а одним резким, грубым толчком, который заставил всё его тело дёрнуться на простыне. Звук — влажный, откровенный шлепок кожи о кожу, громко прозвучал в тишине комнаты. Боль была ослепительной. Острой, жгучей, разрывающей. Слёзы снова брызнули из его глаз, и он зажмурился, пытаясь уйти внутрь себя, спрятаться. Но Хёнджин не давал. Он замер на мгновение, дав Феликсу прочувствовать всю полноту этого болезненного вторжения, всю шокирующую глубину. — Открой глаза, — его голос прозвучал низко и властно. — Смотри на меня. Феликс, повинуясь, с трудом разлепил ресницы, мокрые от слёз. Он видел лицо Хёнджина над собой — сосредоточенное, тёмные глаза пылали триумфом и голодом. — Теперь ты мой, — прошептал альфа, и это было не вопросом, а финальным приговором. — От краёв и до самого сердца. И он начал двигаться. Медленно сначала, вымеряя каждый сантиметр, заставляя Феликса чувствовать каждое движение внутри себя. А потом — быстрее. Твёрже. Безжалостнее. И боль понемногу начала отступать, сменяясь чем-то другим — чувством, ради которого он, предавая самого себя, согласился на это падение. Боль и наслаждение сплелись в тугой, неразрывный узел где-то глубоко внутри, выбивая из Феликса прерывистые, хриплые стоны. Его пальцы, уже не впивающиеся в бессильные простыни, нашли новую опору — они вцепились в спину Хёнджина, в напряжённые мышцы, покрытые влажной от пота кожей и шершавой паутиной татуировок. Ногти, коротко остриженные, но всё ещё острые, прочертили несколько красных, прерывистых линий на его плечах. Это был не акт сопротивления. Это был инстинктивный жест утопающего, цепляющегося за единственную твердыню в бушующем море ощущений. И Хёнджину это, казалось, нравилось. Из его груди вырвалось низкое, одобрительное рычание, когда он почувствовал царапины на своей коже. Его бёдра, движущиеся в неистовом, властном ритме, лишь ускорились, становясь ещё более безжалостными. Каждый толчок теперь вгонял Феликса в матрас с такой силой, что звенело в ушах. — Вот так, — хрипло прошептал альфа, его дыхание было горячим и частым. — Покажи мне, что ты чувствуешь. Одной рукой он продолжал яростно держать его за бедро, а другую поднял к его лицу. Большой палец, грубый и влажный, с силой нажал на его нижнюю губу, заставляя её оттянуться вниз. Феликс сопротивлялся мгновение, затуманенный взгляд выражал протест, но тело было слишком разбито, воля — слишком сломлена. Его челюсть расслабилась, и рот приоткрылся в немом, влажном вздохе. И тогда Хёнджин, не прекращая своих яростных толчков, погрузил тот же палец ему в рот. Феликс замер на секунду, шокированный новой степенью унижения. Но инстинкт, или, быть может, та самая «перековка», о которой говорил Хёнджин, сработал быстрее мысли. Его язык коснулся шершавой кожи, почувствовал солоноватый вкус пота и чего-то неуловимого, что было... самим Хёнджином. И он, к своему собственному изумлению, послушно обхватил губами палец альфы и начал сосать его. Прерывисто, неумело, заглушая собственные стоны, когда особенно сильный толчок выбивал дух из груди. Это было одновременно отвратительно и порочно возбуждающе. Раздался хриплый, но довольный рык альфы. — Молодец. Хёнджин почувствовал, как внутренние мышцы Феликса судорожно и жарко сжались вокруг его члена, едва он произнёс эти слова. Это было не просто сокращение. Это была реакция на похвалу. Глубинная, идущая откуда-то из самого ядра его сломленной психики. И Хёнджин, этот холодный стратег, мгновенно уловил новое слабое место. Новый рычаг давления. — Вот так, — его голос прозвучал уже не просто властно, а с оттенком той самой ядовитой нежности, что сводила Феликса с ума. — Ты же любишь, когда тебя хвалят, да, ангел? Когда тебе говорят, что ты всё делаешь правильно? Он наклонился ниже, его губы коснулись влажного виска Феликса, а бёдра продолжали свой неистовый, разбивающий в дребезги ритм. Каждое слово он подкреплял точным, выверенным толчком, находившим самый чувствительный узел нервов внутри него. — Ты так стараешься... Так прекрасно принимаешь меня... Словно рождён для этого. Феликс застонал прямо ему в ухо, его пальцы впились в татуированную кожу спины альфы ещё сильнее. Его тело, уже дважды доведённое до предела, отзывалось на эти слова новым, шокирующим витком возбуждения. Это было извращённо. Стыдно. Но он не мог это остановить. Похвала, смешанная с грубостью, зажигала в нём что-то тёмное и жаждущее. — А-альфа... — сам того не желая, выдохнул он, его голос сорвался на плаксивый, беспомощный шёпот. Этого было достаточно. Хёнджин, почувствовав, как омега снова заводится, ускорился до предела. Его движения стали почти яростными, финальный штурм перед капитуляцией. Он знал, что доводит его до третьего, уже невозможного, оргазма — не физиологией, а одной лишь силой внушения. — Кончай, — снова прозвучал приказ, но на этот раз в нём слышалась тёмная, разделяющая одержимость. — Для меня. И Феликс кончил. Беззвучно, с открытым ртом и закатившимися глазами. Его тело выгнулось в одной долгой, беззвучной судороге, выжимая из себя последние капли. Это был не взрыв, а тихий, полный коллапс. И в самый пик этого обрушения, чувствуя, как Феликс судорожно сжимается вокруг него, Хёнджин с низким, хриплым рыком вогнал в него свой член до самого основания, заполняя его тёплой, пульсирующей волной. Казалось, всё закончилось. Но едва Феликс, полностью разбитый, попытался расслабиться, как его тело дёрнулось от нового, странного и пугающего ощущения. Внутри него, в самой глубине, он почувствовал, как член Хёнджина... набух ещё сильнее, создавая узел. — А-ай... — хныкнул Феликс, пытаясь инстинктивно отодвинуться. Боль была тупой, распирающей, тело, перегруженное до предела, протестовало. — Выйди... больно... Но Хёнджин не вышел. Наоборот, его рука молниеносно сомкнулась на его шее. Не чтобы задушить, а чтобы жёстко зафиксировать. — Лежи смирно, — его голос прозвучал резко, без прежней насмешки. В нём слышалась стальная команда. — Не дёргайся. Ты только навредишь себе. Феликс замер, затаив дыхание. Слёзы непроизвольно потекли по его вискам. Боль от распирания смешивалась с шоком от осознания происходящего. Он был не просто использован. Он был... запечатан. Помечен изнутри самым примитивным и безоговорочным способом. Хёнджин, всё ещё находясь внутри него, наблюдал за его лицом, за слёзами, за дрожью, пробегающей по его коже. И в его глазах читалось не просто удовлетворение, а нечто более глубокое и тёмное. Полное, тотальное обладание. — Успокойся, — прошептал он, и его пальцы на шее Феликса слегка ослабли хватку, превратившись из захвата в нечто, отдалённо напоминающее контроль. — Всё уже кончилось. Сейчас... это просто должно продлиться. Просто прими это. Несколько долгих минут Хёнджин не двигался, удерживая Феликса в этой жёсткой, неподвижной позе. Его рука всё так же лежала на его шее, не причиняя боли, но и не позволяя пошевелиться. Феликс лежал, затаив дыхание, чувствуя, как пульсирует распирающая его плоть внутри. Каждая секунда казалась вечностью, наполненной стыдом, болью и шокирующей интимностью этого акта. И тогда, наконец, он почувствовал, как та самая, пугающая полнота внутри начала медленно спадать. Хёнджин, с тихим, влажным звуком, вышел из него. Теплая сперма, которой он был заполнен, тут же хлынула наружу, вытекая из его растянутого, чувствительного входа и пачкая простыни. Феликс вздрогнул, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает струйка. Это было последнее, финальное унижение. Хёнджин тяжело опустился рядом на простынь, его грудь вздымалась. Он перевернулся на бок и протянул руку, проводя тыльной стороной пальцев по мокрой от слёз и пота щеке Феликса. Прикосновение было почти нежным, и от этого — ещё более невыносимым. Феликс отшатнулся, но сил уползти у него не было. Он лишь смог повернуть голову и прохрипеть, голосом, сорванным до неузнаваемости: — Я... ненавижу тебя... Слова прозвучали слабо и безнадёжно, как детская угроза. Хёнджин не рассердился. Он коротко, беззвучно усмехнулся, его пальцы всё так же гладили горячую кожу. — Знаешь, в чём твоя проблема, ангел? — его голос прозвучал устало и насмешливо. — Ты невыносимый лицемер. Он наклонился чуть ближе, и его глаза в полумраке блеснули. — Ты ненавидишь меня? Прекрасно. Но именно ты, — он сделал паузу, чтобы подчеркнуть, — Оба раза просил меня тебя трахнуть. Сначала в клубе. А сегодня... буквально умолял. Так кто же здесь настоящий тиран? Тот, кто исполняет твои же желания? Или ты сам, который не может смириться с тем, чего на самом деле хочешь? Феликс замер, уставясь в потолок. Возражения застряли у него в горле. Потому что в самой глубине души, в том тёмном уголке, куда он боялся заглядывать, он понимал, что Хёнджин... прав. Это было самое горькое и самое страшное признание из всех возможных. Он ненавидел его. Но эта ненависть была неразрывно связана с тем порочным, всепоглощающим влечением, которое заставляло его просить о собственном уничтожении. Хёнджин, увидев его молчание, удовлетворённо выдохнул. Он откинулся на подушки, глядя в потолок. — Спи, — сказал он просто. — Завтра будет новый день. И он будет моим. Как и все последующие. Феликс закрыл глаза. Он не спал. Он просто лежал, прислушиваясь к собственному разбитому сердцу и к ровному дыханию альфы рядом. Битва была проиграна. Не только физически. Гораздо глубже. И он с ужасом понимал, что это — только начало.