Шиповник и Репейник

По-моему, впечатление я произвёл. Своими выкрутасами по убитой дороге и эффектным пересечением брода — с брызгами и порыкиванием мотора на перегазовке. Я не рисковал залить свечи, здесь перекат, речка наша и так не «Днепр широкий». Встречаются на ней омуты, куда без них! Пруд есть ниже по течению, там плотина давно заброшенной колхозной ГЭС. Не нашего колхоза, кстати. «Зарницу», насколько помню, организовали после войны из-за перемежевания областей. Старый колхоз получался на две области, вот и разделили его надвое. С той стороны «Знамя Марксизма» осталось, с этой сделали «Зарницу», которую наши остряки называли «задница свободная». Но когда я лихо подрулил к воротам, то обнаружил, что мелкая тварь бессовестно дрыхнет, уткнувшись в собственные коленки. Как он башкой в торпеду не въебался? Блин, миллион лет с пассажиром не ездил, отвык смотреть. Будить парня раньше времени не стал. Вылез, открыл ворота, заехал на двор, под навес. Ворота запер, дверь отпер. Промок насквозь, башку искололо. По тёмной деревне гулял и завывал ветер. Ни единого огонька в домах не светилось, как бывалоча. А фонари у бывшей почты давно спилили на железо свои же родненькие соседушки. Холодно, сыро, тоскливо. Запах мокрого дерева и мокрого железа, сырой земли, сырой травы и прелых листьев. Осень! Любимое время! Я прошёл в дом, включил свет. Стабилизатор показывал 180 вольт на подачу. Ну норм, чего уж. Не 150. Насос тихо гудел, гоняя остывший теплоноситель. Котёл, конечно, прогорел. Я сложил планочки в топке «колодцем», сунул в серёдку стружек и подпалил зажигалкой. Огонёк побежал по сухим завитушкам, начал потрескивать, потёк дымок. Дом не выхолодился, но отсырел. У нас сыро, хоть мы и на горушке. Под боком овражек, по которому вьётся мелкий ручей, метров триста — речка. Да и вообще наш край области славится болотами, речушками, и вот таким образом мы и «сыримся», как говорила бабушка. Врубил автоматику насоса, прикинул и воткнул в розетку греющий провод. На стабике подскочили полоски нагрузки. Бойлер и чайник довели нагрузку до трёх четвертей. Чайник, кстати, хорошо так жрёт. Я не торопился, чтобы потом не толкаться. Вытащил из торца сеней прислонённую там к стенке тахту, перетащил в залу и тут задумался над проблемой. Дело в том, что зала у меня одна. Она же горница, если хотите. Раньше посреди стояла здоровенная русская печь, и она как бы делила залу надвое. Ещё перегородки стояли. Получалось запечье, где я спал слева от печи, а бабушка справа. Полатей у нас уже не было, разобрали. Когда я развалил дымящую со всех щелей печь, то сделал выгородку только для котла, водопроводных бебех и электрощитка. Где-то на четверть залы каморка в глухом углу. Посередине у меня обеденный стол, а у дивана — стол рабочий, заваленный мятыми пачками сигарет, зажигалками, стопкой блистеров моих таблеток. Венчала всё это безобразие набитая бычками консервная банка. Под окном я расположил мини-кухню — разделочный стол, плиту, стиралку и мойку. Напротив, в бывшем «бабкином запечье», соорудил совмещённый санузел с унитазом и ванной-стоячкой. Ну не было иного места! Септик-то надо делать ближе к воротам, чтобы говновоз через весь двор не гонять. Ещё и уклон туда. — Дом большой, а места — хер, — сказал я сам себе и поставил тахту между обеденным столом и перегородками «технических помещений». Покачал, прикинул. Стоит вроде. Пол-то фанерный, ровный. Затем я нашёл в кладовке бечёвку, гвозди и молоток. Вбил один гвоздь над рабочим столом, второй вогнал в древний шкаф в ногах дивана, справа от двери. Этому монстру лет сто будет, дед его с собой из Лиды родной притаранил. Гвоздём его не убить и не попортить — всё равно вешалка к боку прибита. Получившаяся в итоге занавеска из трёх простынь прикрыла мой угол от серых глазок. Ну вот, теперь можно идти и целовать Спящую Красавицу, замок Чёрного Барона к приёму готов. Чёрного Барона я придумал по дороге, вспомнив кадр из забытого комикса. «Жил-был Чёрный Барон. Жён душил, крестьян порол, проезжих грабил, с соседями постоянно то судился, то воевал. И так его в округе любили, что однажды он пошёл наниматься на службу к герцогу, чтобы не зарезали под ближайшим деревом». Ну чем не я? В анамнезе то ли зона, то ли Легион, то ли бабушку лопатой прибил. Коноплёй торгую, видишь ли. Овец ебу, наверное, хотя у нас в округе овец отродясь не водилось. Военный преступник, ага. Вьетнамские аборты, видать, негритоскам делал и младенцев на колья сажал. Я остановился слева от двери перед зеркалом, сделал зверскую рожу, взял в руки воображаемый автомат, чуть отставил ногу в сторону. Ух, наёмник в зелёном берете! Бледный тип с чисто русской мордой и шрамом на шее — память о том опиздюливании в четырнадцать лет. Коротко стриженые тёмные волосы, злой прищур карих глаз. Чёрная кожанка на кнопках, изгвазданые джинсы и сапоги. Тоже все в пятнах засохшей грязи. Надо будет завтра промести и вытряхнуть половики. Сам парня запугал насчёт срача, а по дому в грязных говнодавах шляюсь. Сунул в топку брикет и пару поленьев по краям. Котёл — моя гордость. Я варил его сам, по чертежам из инета. Он был не с трубками прямо в топке — чистить заебёшься — а с водяной рубашкой вокруг неё. Проще говоря, котёл был сделан на основе самовара. Пламя весело разгоралось за чёрной дверцей, дом наполнился запахом горящего дерева. Скоро потеплеет и начнут высушиваться тряпки, а то всё волглое. Выйдя во двор, я врубил лампу на крылечке и распахнул дверцу машины. Зря я это сделал. Игорь вывалился прямо мне на руки, как тряпочная кукла. Еле поймать успел. Видимо, в какой-то момент, пока я шароёбился на хозяйстве, он проснулся. Возможно от того, что машина стояла. Когда спишь в автобусе, допустим, тоже чувствуешь сквозь сон — едет он или стоит. В этом полусне он отстегнул ремень и привалился плечом к дверце. Так сидеть, как он сидел целый час, точно хребтина заноет. Короче, нежданный подарочек вывалился прямо на меня, и я поймал его на грудь, сцапал поперёк тела и ещё раз поразился анорексической худобе. Ну реально кожа да кости! Как так можно себя довести? И на хуя, главное? Нет, пивное пузо — это отвратительно, но мясо, жир, мышцы — это же нормально! Так человек устроен. Жир для утепления, допустим, нужен. Худышка на Севере мёрзнет хуже толстого, как ни заматывайся. Самая погань — промёрзнуть до потрохов. Так и сдохнуть недолго. — Подъём! — рявкнул я в самое ухо с крохотной серьгой, не замеченной мной ранее. Губы задели розовую мочку, и я рефлекторно отдёрнул голову. Мелкая тварь лениво пошевелилась и сонно произнесла: — На ручки хочу. — Ага. Ща отпущу — грохнешься прямо тут, — я потянул его на себя, стаскивая с сидушки окончательно. Кроссовки зацепились за порожек, но Игорёк ловко встал на ноги, вывернулся из моих объятий и потянулся, прямо как кот Барсик, живший когда-то у тёти Поли. Котяра был матёрый, неспешный. Цену себе знал. Лежал целый день на крыше пристроя, лишь изредка соскакивая, чтобы придавить лапой мышь. Казалось, он спит, чуть шевеля белыми усами. Но стоило мышке скользнуть в траве, как серо-белое чудище срывалось с места, и из-за забора доносился отчаянный писк. Наша Мася на этот счёт была суетливее, сто раз перескакивала то на крыльцо, то на грушу, то на навес. Мышей она била не хуже, но вот такого расчётливого барства, как у Барсика, за ней не водилось. — Приехали с орехами, — я отступил на шаг. — Складывай спинку и тащи барахло в дом. Давай чемодан, что ли, — добавил я уже из жалости. Как он допёр всё это до конторы? Игорь протёр глаза руками, поиграл телом и приступил к разгрузке. Когда я, наконец, запер машину и проверил ворота с калиткой, он уже осваивался в доме. Я смотрел с порога, как он ловко стелит простыню с корабликами на тахту. Бельё у него было своё, и это мне понравилось. Во-первых, большую часть простыней я потратил на создание «личного пространства», а во-вторых, чел, который спит на своём белье, интеллектом выше среднего. Чужой сифак или экзему схватить на простыне запросто можно. Я скинул сапоги и носки в сенях, прошёл в дом, захлопнул обшитую войлоком тяжёлую дощатую дверь. Носки я сразу закинул в стиралку, чтобы не воняли. Снял куртку и повесил её на вешалку. Свитер у меня был, конечно, заслуженый. Можно сказать — старый боевой товарищ. Клокастый, грубой вязки. Ну не в галстуке же по говнам лазить! Зала наполнялась теплом. Я прошёл в каморку с баками, стараясь не смотреть на Игоря, который уже разоблачился и остался в сером худи поверх белой футболки, тощих джинсиках с драными коленками и носочках с персонажами из «Утиных Историй». С его левой ступни зло смотрел богатей-селезень в шотландском берете, главный конкурент Скруджа МакДака, не помню, как его звали, а с правой — Поночка, внучка миссис Клювдии, в розовом платьишке. Три атмосферы в водопроводе, почти две на отоплении. Я подкинул полено в топку, хотя большой нужды в том не было. Просто мне надо было чем-то заняться. Пощупал насос, тот был тёплым и чуть вибрировал. Накидные гайки на патрубках уже ощутимо грели ладони. Я прибавил температуры регулятором до шестидесяти. Нагреется — переставлю на полтинник. Надо выгнать волглость. Скрежетнул воздушный шибер, чуть приоткрылся клапан поддувала. Огонь гудел в стальном нутре, насос гнал воду в двенадцать радиаторов по кругу. Индикатор бойлера показывал пока тридцать градусов, маловато для мытья. А вымыться хотелось. Раньше бы я завалился спать и баста. Но при этом парне не хотелось показывать своё наплевательство на правила гигиены. Он был такой тощий и прозрачный, что хотелось его откормить первым делом. И такой аккуратный, что неудобно при нём демонстрировать быдляцкую аксиому «Мужик должен быть вонюч, могуч и волосат». Тем более, что волосы на теле у меня, почему-то, почти не росли. — Ты это, есть хочешь? — спросил я, возвращаясь в комнату, освещённую слабоватым жёлтым светом от люстры под самодельным тряпочным абажуром цвета апельсина. Игорь поднял на меня серые глаза и чуть улыбнулся: — Ага, хочу. Если можно.